Собрание сочинений в трех томах  — сказания Бажова П.П. о уральских камнетесах.. Читайте роман на веб-сайте «Целитель Природа».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Бажова П.П.

Биография Бажова П.П.

Бажов Павел Петрович [15(27).1.1879, Сысертский завод, близ Екатеринбурга, — 3.12.1950, Москва, похоронен в Свердловске], русский советский писатель. Член КПСС с 1918. Родился в семье горнозаводского мастера. Окончил Пермскую духовную семинарию (1899), учительствовал в Екатеринбурге и Камышлове. Участник Гражданской войны. Собирал фольклор на заводах Урала. Автор книги очерков «Уральские были» (1924) и пяти других очерковых книг, главным образом по истории революции и Гражданской войны на Урале и в Сибири, автобиографические повести «Зелёная кобылка» (1939) и мемуарной книгой «Дальнее — близкое» (1949). Главное произведение Б. — сборник сказов «Малахитовая шкатулка» (Свердловск, 1939; Государственная премия СССР, 1943), позднее дополнявшийся новыми сказами из сборников: «Ключ-камень» (1942), «Сказы о немцах» (1943) и другие. Произведения Бажова, восходящие к уральским «тайным сказам» — устным преданиям горнорабочих и старателей, сочетают реально-бытовой и фантастические элементы . Сказы, впитавшие сюжетные мотивы, колоритный язык народных преданий и народной мудрости, воплотили философские и этические идеи современности. По мотивам сказов созданы кинофильм «Каменный цветок» (1946), балет С. С. Прокофьева «Сказ о каменном цветке» (поставлен в 1954), одноименная опера К. В. Молчанова (поставлена в 1950), многочисленные произведения музыки, скульптуры, живописи. Депутат Верховного Совета СССР 2—3-го созывов. Награжден орденом Ленина.

 

 

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

Оздоровление человека

Курорты России

Ночной уход за лицом и телом

Купание зимой

Баня лечит

Лечение звуком

Лечение цветом

Лечение запахами

Лечение деревом

Фитованны

Очищение организма

Дары природы

Вода питьевая

Березовый сок

Клюква и блюда из нее

Рябина и ее использование человеком

Блюда из дикорастущих растений

Полезные советы

Укусы змей и пауков

Как уберечься от удара молнии

Лечим простуду

Что делать, если укусил клещ?

Что делать, если укусила змея?

Что делать, если случился гипертензивный кризис?

Практические советы по использованию целебных свойств растений

 

 

УРАЛЬСКИЕ СКАЗЫ

Бажов П.П..

 

ТОМ  ПЕРВЫЙ.

 
  
 Две яшерки
 Таюткино зеркальце
 Кошачьи уши
 Про Великого Полоза
 Змеиный след
 Жабреев ходок
 Золотые дайки
 Огневушка-Поскакушка
 Голубая змейка
 Ключ земли
 Синюшкин колодец
 Серебряное копытце
 Ермаковы лебеди
 Золотой волос
 Дорогое имячко
 
Продолжение
 
 

ДВЕ ЯЩЕРКИ

 
     (Предыдущие сказы)
     Нашу-то  Полевую, сказывают, казна ставила. Никаких еще заводов тогда в
здешних  местах  не  было.  С боем шли. Ну, казна, известно. Солдат послали.
Деревню-то  Горный  Щит  нарочно  построили, чтоб дорога без опаски была. На
Гумешках,  видишь,  в  ту  пору видимое богатство поверху лежало, - к нему и
подбирались.  Добрались,  конечно.  Народу нагнали, завод установили, немцев
каких-то  навезли,  а  не  пошло  дело.  Не  пошло  и  не пошло. То ли немцы
показать  не  хотели,  то  ли  сами  не  знали  -  не могу объяснить, только
Гумешки-то  у  них  безо  внимания  оказались. С другого рудника брали, а он
вовсе работы не стоил. Вовсе зряшный рудничишко, тощенький. На таком доброго
завода не поставишь. Вот тогда наша Полевая и попала Турчанинову.
     До  того  он  -  этот  Турчанинов  -  солью  промышлял  да  торговал на
строгановских  землях,  и медным делом тоже маленько занимался. Завод у него
был.  Так  себе  заводишко.  Мало  чем от мужичьих самоделок отошел. В кучах
руду-то  обжигали,  потом  варили,  переваривали,  да еще хозяину барыш был.
Турчанинову, видно, этот барыш поглянулся.
     Как  услышал,  что  у  казны  медный  завод плохо идет, так и подъехал:
нельзя ли такой завод получить? Мы, дескать, к медному делу привышны - у нас
пойдет.
     Демидовы  и  другие  заводчики,  кои побогаче да поименитее, ни один не
повязался.  У немцев, - думают, - толку не вышло- на что такой завод? Убыток
один.  Так  Турчанинову наш завод и отдали да еще Сысерть на придачу. Эко-то
богатство и вовсе даром!
     Приехал  Турчанинов  в  Полевую  и  мастеров  своих привез. Насулил им,
конечно, того-другого. Купец, умел с народом обходиться! Кого хочешь обвести
мог.
     - Постарайтесь, - говорит, - старички, а уж я вам по гроб жизни...
     Ну,  ласковый  язычок,  - напел! Смолоду на этом деле, - понаторел! Про
немцев тоже ввернул словечко:
     - Неуж против их не выдюжите?
     Старикам  большой охоты переселяться со своих мест не было, а это слово
насчет  немцев-то задело. Неохота себя ниже немцев показать. Те еще сами нос
задрали,  свысока  на наших мастеров глядят, будто и за людей их не считают.
Старикам  и  вовсе  обидно стало. Оглядели они завод. Видят, хорошо устроено
против  ихнего-то.  Ну,  казна  строила.  Потом  на  Гумешки  походили, руду
тамошнюю поглядели, да и говорят прямо:
     -  Дураки  тут  сидели.  Из такой-то руды да в этаких печах половина на
половину  выгнать можно. Только, конечно, соли чтобы безотказно было, как по
нашим местам,
     Они,  слышь-ко,  хитрость  одну  знали  - руду с солью варить. На это и
надеялись. Турчанинов уверился на своих мастеров и всем немцам отказал:
     - Больше ваших нам не требуется.
     Немцам  что  делать,  коли хозяин отказал? Стали собираться, кто домой,
кто  на  другие  заводы.  Только  им все ж таки удивительно, как одни мужики
управляться  с  таким  делом  станут.  Немцы  и  подговорили человек трех из
пришлых, кои у немцев при заводе работали.
     -  Поглядите, - говорят, - нет ли у этих мужиков хитрости какой. На что
они надеются, - за такое дело берутся? Коли узнаете, весточку нам подайте, а
уже мы вам отплатим.
     Один  из  этих,  кого  немцы  подбивали, добрый парень оказался. Он все
нашим мастерам и рассказал. Ну, мастера тогда и говорят Турчанинову:
     -  Лучше бы ты всех рабочих на медный завод из наших краев набрал, а то
видишь,  что  выходит.  Поставишь незнамого человека, а он, может, от немцев
подосланный. Тебе же выгода, чтобы нашу хитрость с медью другие не знали.
     Турчанинов,  конечно,  согласился,  да у него еще и своя хитрость была.
Про нее мастерам не сказал, а сам думает" "К руке мне это".
     Тогда,  видишь,  Демидовы  и  другие  заводчики  здешние  всяких беглых
принимали,  башкир  тоже, староверов там и протча. Эти, дескать, подешевле и
ответу  за  них  нет,  - что хоть с ними делай. Ну, а Турчанинов по-другому,
видно, считал:
     -  Наберешь таких-то, с бору да с сосенки, потом не управишься, себе не
рад  станешь. Беглые народ бывалый, - один другого подучать станут. У башкир
опять  язык  свой и вера другая, - не углядишь за ними. Переманю-ко лучше из
дальних  мест  зазнамо  да  перевезу  их  с семьями. Куда тогда он убежит от
семьи-то?  Спокойно  будет,  а  как  зажму в руке, так еще- поглядим, у кого
выгоды  больше закаплет. А беглых да башкир либо еще каких вовсе и к заводам
близко подпускать не надо.
     Так  оно,  слышь-ко,  и  вышло  потом.  По нашим заводам, известно, все
одного  закону.  У тагильский вон мне случалось бывать, так у их этих вер-то
не  пересчитать,  а у нас и слыхом не слыхали, чтоб кто по какой другой вере
ходил.  Ну,  из  других  народов  тоже нет, окромя начальства. Однем словом,
подогнано.
     Тогда  те речи плавильных мастеров Турчанинову шибко к сличью пришлись.
Он и давай наговаривать:
     - Спасибо, старички, что надоумили. Век того не забуду. Все как есть по
вашему  наученью  устрою.  Завод  в  наших  местах прикрою и весь народ сюда
перевезу.  А вы еще подглядите каких людей понадежнее, я их выкуплю, либо на
срока заподряжу. Потрудитесь уж, сделайте такую милость, а я вам...
     И  опять,  значит,  насулил  свыше головы. Не жалко ему! Вином их поит,
угощенье  поставил,  сам  за всяко просто пирует с ними, песни поет, пляшет.
Ну, обошел стариков.
     Те приехали домой и давай расхваливать:
     - Места привольные, угодья всякие, медь богатимая, -заработки, по всему
видать,  добрые  будут.  Хозяин  простяга.  С нами пил-гулял, не гнушался. С
таким жить можно.
     А  турчаниновски  служки  тут  как  тут. На те слова людей ловят. Так и
набрали  народу  не  то  что  для  медного  заводу,  а на все работы хватит.
Изоброчили  больше, а кого и вовсе откупили. Крепость, вишь, была. Продавали
людей-то, как вот скот какой.
     Мешкать  не стали, в то же лето перевезли всех с семьями на новые места
-  в  Полевую  нашу.  Назад  дорогу,  конечно, начисто отломили. Не говоря о
купленных,  оброчным и то обратно податься нельзя. Насчитали им за перевозку
столько,  что  до  смерти не выплатишь. А бежать от семьи кто согласен? Своя
кровь,  жалко.  Так  и  посадил  этих  людей Турчанинов. Все едино как цепью
приковал.
     Из  старых  рабочих  на  медном  заводе  только  того парнюгу оставили,
который про немецкую подлость мастерам сказал. Турчанинов и его хотел в гору
загнать, да один мастер усовестил:
     -  Что ты это! Парень полезное нам сделал. Надо его к делу приспособить
- смышленый, видать. Потом и спрашивает у парня:
     - Ты что при немцах делал?
     - Стенбухарем, - отвечает, - был.
     - Это по-нашему что же будет?
     - По-нашему, около пестов ходил, - руду толчи да сеять.
     -  Это,  -  говорит  мастер,  - дело малое - в стенку бухать. А засыпку
немецкую знаешь?
     -  Нет,  -  отвечает,  - не допущали наших. Свой у них был. Наши только
подтаскивали,  кому  сколько  велит. По этой подноске я и примечал маленько.
Понять было охота. За карнахарем тоже примечать случалось. Это который у них
медь чистил, а к плавке вовсе допуску не было.
     Мастер послушал-послушал и сказал твердое слово:
     -  Возьму  тебя  подручным.  Учить  буду  по  совести, а ты обратно мне
говори, что полезное у немцев видел.
     Так  этого парня - Андрюхой его звали - при печах и оставили. Он живо к
делу приобык и скоро сам не хуже того мастера стал, который его учил-то.
     Вот  прошло  годика  два. Вовсе не так в Полевой стало, как при немцах.
Меди  во  много  раз больше пошло. Загремели наши Гумешки. По всей земле про
них  слава  прошла.  Народу, конечно, большое увеличенье сделалось, и все из
тех краев, где у Турчанинова раньше заводишко был. У печей полно, а в горе и
того  больше.  У  Турчанинова  на  это  большая охота проявилась - деньги-то
огребать. Ему сколь хошь подавай - находил место.
     Навидячу  богател.  На  что  Строгановы,  и  тех  завидки взяли. Жалобу
подали,  что Гумешки на их землях приходятся и Турчанинову зря попали. Надо,
дескать,  их  отобрать  да им - Строгановым - отдать. Только Турчанинов в те
годы  вовсе  в  силу  вошел.  С  князьями да сенаторами попросту. Отбился от
Строгановых. При деньгах-то долго ли!
     Ну,  народу,  конечно,  тяжело приходилось, а мастерам плавильным еще и
обидно, что обманул их.
     Сперва,   как   дело   направлялось,  мягонько  похаживал  перед  этими
мастерами:
     - Потерпите, старички! Не вдруг Москва строилась. Вот обладим завод по-
хорошему, тогда вам большое облегченье выйдет.
     А  какое  облегченье?  Чем  дальше,  тем хуже да хуже. На руднике вовсе
людей  насмерть  забивают,  и  у печей начальство лютовать стало. Самолучших
мастеров по зубам бьют да еще приговаривают:
     -  На  то  не  надейтесь,  что  хитрость с медью показали. Теперь лучше
плавень знаем. Скажем вот барину, так он покажет!
     Турчанинова  тогда уже все барином звали. Барин да барин, имени другого
не  стало.  На  завод  он  вовсе и дорожку забыл. Некогда, вишь, ему - денег
много, считать надо.
     Вот  мастера,  которые  подбивали народ переселяться в здешние места, и
говорят:
     -  Надо  к  самому  сходить.  Он,  конечно,  барином стал, а все ж таки
обходительный мужик, понимает дело. Не забыл, поди, как с нами пировал?
     Обскажем ему начистоту.
     Вот и пошли всем народом, а их и не допустили.
     -  Барин,  -  говорят, - кофею напился и спать лег. Ступайте-ко на свои
места к печам да работайте хорошенько.
     Народ зашумел:
     -  Какой  такой  сон  не  к  месту  пришел! Время о полдни, а он спать!
Разбуди! Пущай к народу выходит!
     На те слова барин и вылетел. Выспался, видно. С ним оборуженных сколько
хошь.  А подручный тот - Андрюха-то, человек молодой, горячий, не испугался,
громче всех кричит, корит барина всяко. В конце концов и говорит:
     - Ты про соль-то помнишь? Что бы ты без нее был?
     -  Как,  -  отвечает  барии,  - не помнить! Схватить этого, выпороть да
посолить хорошенько! Память крепче будет.
     Ну,  и  других  тоже  хватать стали, на кого барин указывал. Только он,
сказывают,   страсть   хитрый  был,  -  не  так  распорядился,  как  казенно
начальство.  Не зря людей хватал, а со сноровкой: чтоб изъяну своему карману
не  сделать.  На  завод  хоть  не  ходил,  а через наушников до тонкости про
всякого  знал, кто чем дышит. Тех мастеров, кои побойчее да поразговорчивее,
всех  отхлестали,  а  которые  потишае,-тех  не задел. Погрозил только им: -
Глядите у меня! То же вам будет, коли стараться не станете!
     Ну, те испугались, за двоих отвечают, за всяким местом глядят, - порухи
бы  не  вышло. Только все ж таки людей недохватка - как урону не быть? Стали
один  по  одному  старых  мастеров принимать, а этого, который Андрюху учил,
вовсе  в  живых не оказалось. Захлестали старика. Вот Андрюху и взяли на его
место.  Он  сперва ничего - хорошим мастером себя показал. Всех лучше у него
дело  пошло.  Турчаниновски прислужники думают - так и есть, подшучивают еще
над парнем. Соленым его прозвали. Он без обиды к этому. Когда и сам пошутит:
     - Солено-то мяско крепче.
     Ну,  вот,  так  и уверились в него, а он тогда исхитрился, да и посадил
козлов  сразу  в  две  печи.  Да  так, слышь-ко, ловко заморозил, что крепче
нельзя. Со сноровкой сделал.
     Его,  конечно,  схватили  да  в  гору  на  цепь.  Рудничные про Андрюху
наслышаны   были,   всяко  старались  его  вызволить,  а  не  вышло.  Стража
понаставлена, людей на строгом счету держат... Ну, никак...
     Человеку  долго ли на цепи здоровье потерять? Хоть того крепче будь, не
выдюжит.  Кормежка,  вишь, худая, а воды когда принесут, когда и вовсе нет -
пей руднишную! А руднишная для сердца шибко вредная.
     Помаялся  так-то  Андрюха  с  полгода ли, с год - вовсе из сил выбился.
Тень- тенью стал, - не с кого работу спрашивать.
     Руднишный надзиратель, и тот говорит:
     -  Погоди,  скоро  тебе облегченье выйдет. Тут в случае и закопаем, без
хлопот.
     Хоронить,  значит,  ладится,  да  и  сам  Андрюха видит - плохо дело. А
молодой, - умирать неохота.
     "Эх,  -  думает,  - зря люди про Хозяйку горы сказывают. Будто помогает
она. Коли бы такая была, неуж мне не пособила бы? Видела, поди, как человека
в  горе  замордовали.  Какая  она  Хозяйка! Пустое люди плетут, себя тешат".
Подумал  так,  да и свалился, где стоял. Так в руднишную мокреть и мякнулся,
только  брызнуло.  Холодная  она  -  руднишная-то вода, а ему все равно - не
чует. Конец пришел.
     Сколько он пролежал тут - и сам не знает, только тепло ему стало. Лежит
будто  на  травке,  ветерком его обдувает, а солнышко так и припекает, так и
припекает. Как вот в покосную пору.
     Лежит Андрюха, а в голове думка:
     "Это мне перед смертью солнышко приснилось".
     Только  ему  все  жарче  да  жарче.  Он и открыл глаза. Себе не поверил
сперва.  Не в забое он, а на какой-то лесной горушечке. Сосны высоченные, на
горушке  трава  негустая  и  камешки мелконькие - плитнячок черный. Справа у
самой руки камень большой, как стена ровный, выше сосен.
     Андрюха  давай-ко  себя  руками ощупывать - не спит ли. Камень заденет,
травку  сорвет, ноги принялся скоблить - изъедены ведь грязью-то... Выходит,
- не спит, и грязь самая руднишная, а цепей на ногах нет.
     "Видно,  -  думает, -мертвяком меня выволокли, расковали, да и положили
тут,  а  я  отлежался.  Как теперь быть? В бега кинуться, али подождать, что
будет? Кто хоть меня в это место притащил?"
     Огляделся  и  видит,  -  у  камня туесочек стоит, а на нем хлеб ломтями
нарезанный. Ну, Андрюха и повеселел:
     "Свои, значит, вытащили и за мертвого не считали. Вишь, хлеба поставили
да еще с питьем! По потемкам, поди, навестить придут. Тогда все и узнаю".
     Съел  Андрюха  хлеб  до  крошки,  из  туеска  до  капельки  все выпил и
подивился,  -  не  разобрал,  что  за  питье.  Не хмелит будто, а так силы и
прибавляет.  После  еды-то  вовсе  ему хорошо стало. Век бы с этого места не
ушел. Только и то думает:
     "Как  дальше?  Хорошо,  если  свои  навестят, а вдруг вперед начальство
набежит?  Надо оглядеться хоть, в котором это месте. Тоже вот в баню попасть
бы! Одежонку какую добыть!"
     Однем словом, пришла забота. Известно, живой о живом и думает. Забрался
он на камень, видит - тут они, Гумешки-то, и завод близко, даже людей видно,
-  как  мухи  ползают.  Андрюхе  даже  боязно стало, - вдруг оттуда его тоже
увидят.  Слез  с камня, сел на старое место, раздумывает, а перед ним ящерки
бегают.  Много  их.  Всякого  цвету.  А  две  на  отличку. Обе зеленые. Одна
побольше, другая поменьше.
     Вот  бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже,
видно,  весело  им  на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как
облачко  набежало.  Запокапывало,  и  ящерки враз попрятались. Только те две
зеленые-то  не  угомонились,  все  друг  за дружкой бегают и вовсе близко от
Андрюхи.  Как посильнее дождичек пошел, и они под камешки спрятались. Сунули
головенки,  -  и  нет их. Андрюхе это забавно показалось. Сам-то он от дождя
прятаться не стал. Теплый да, видать, и ненадолго. Андрюха взял и разделся.
     "Хоть, - думает, - которую грязь смоет", - и ремки свои под этот дождик
разостлал.
     Прошел  дождик,  опять  ящерки  появились. Туда-сюда шныряют и сухоньки
все.  Ну,  а  ему холодно стало. К вечеру пошло, - у солнышка уж сила не та.
Андрюха тут и подумал:
     "Вот бы человеку так же. Сунулся под камень - тут тебе и дом".
     Сам  рукой  и  уперся  в  большой камень, с которого на завод и Гумешки
глядел.  Не  то  чтобы  в силу уперся, а так легохонько толкнул в самый низ.
Только  вдруг  камень  качнулся,  как повалился на него. Андрюха отскочил, а
камень опять на место стал.
     "Что,  - думает, - за диво? Вон какой камень, а еле держится. Чуть меня
не задавил".
     Подошел  все  ж  таки  поближе,  оглядел камень со всех сторон. Никаких
щелей  нет, глубоко в землю ушел. Уперся руками в одном месте, в другом. Ну,
скала и скала. Разве она пошевелится?
     "Видно,  у  меня  в  голове  круженье от нездоровья. Почудилось мне", -
подумал Андрюха и сел опять на старое место.
     Те  две  ящерки  тут  же бегают. Одна ткнула головенкой в том же месте,
какое  Андрюха  сперва  задевал,  камень  и  качнулся.  По всей стороне щель
прошла.  Ящерка  туда  юркнула,  и щели не стало. Другая ящерка пробежала до
конца  камня  да  тут  и  притаилась,  сторожит  будто,  а  сама  на Андрюху
поглядывает:
     - Тут, дескать, выйдет. Некуда больше.
     Подождал маленько Андрюха, - опять по низу камня чутешная щелка прошла,
потом  раздаваться  стала.  В  другом-то конце из-под камня ящерка головенку
высунула,  оглядывается,  где  та - другая-то, а та прижалась, не шевелится.
Выскочила  ящерка,  другая,  и  скок  ей на хребетик - поймала, дескать! - и
глазенками  блестит,  радуется.  Потом  обе убежали. Только их и видели. Как
показали  Андрюхе, в котором месте заходить, в котором выходить. Оглядел еще
раз камень. Целехонек он, даже званья нет, чтоб где тут трещинка была.
     "Ну-ко, - думает, - попытаю еще раз".
     Уперся опять в том же месте в камень, он и повалился на Андрюху. Только
Андрюха  на  это  безо  внимания  -  вниз  глядит. Там лестница открылась, и
хорошо, слышь-ко, улаженная, как вот в новом барском доме. Ступил Андрюха на
первую   ступеньку,  а  обе  ящерки  шмыг  вперед,  как  дорогу  показывают.
Спустился еще ступеньки на две, а сам все за камень держится, думает:
     "Отпущусь - закроет меня. Как тогда в потемках-то?"
     Стоит,  и  обе  ящерки  остановились,  на него смотрят, будто ждут. Тут
Андрюха и смекнул:
     "Видно,  Хозяйка  горы  смелость мою пытает. Это, говорят, у ней первое
дело".
     Ну,  тут  он  и  решился. Смело пошел, и как голова ниже щели пришлась,
опустился  рукой  от  камня.  Закрылся камень, а внизу как солнышко взошло -
все до капельки видно стало.
     Глядит  Андрюха,  а  перед  ним  двери  створные  каменные, все узорами
изукрашенные,  а  вправо-то  однополотная дверочка. Ящерки к ней подошли - в
это,  дескать,  место.  Андрюха  отворил  дверку, а там - баня. Честь-честью
устроена,  только  все  каменное.  Полок  там, колода, ковшик и протча. Один
веничек  березовый. И жарко страсть - уши береги. Андрюха обрадовался. Хотел
первым  делом ремки свои выжарить над каменкой. Только снял их - они куда-то
и  пропали,  как  не  было.  Оглянулся, а по лавкам рубахи новые разложены и
одежи  на  спицах  сколь  хошь  навешано.  Всякая  одежа: барская, купецкая,
рабочая.  Тут  Андрюха  и  думать не стал, залез на полок и отвел душеньку -
весь  веник измочалил. Выпарился лучше нельзя, сел - отдышался. Оделся потом
по-рабочему, как ему привычно. Вышел из баньки, а ящерки его у большой двери
ждут.
     Отворил  он  - что такое? Палата перед ним, каких он и во сне не видал.
Стены-то  все  каменным  узором  изукрашены,  а посередке стол. Всякой еды и
питья  на  нем наставлено. Ну, Андрюха уж давно проголодался. Раздумывать не
стал,  за  стол  сел.  Еда  обыкновенная, питье не разберешь. На то походит,
какое он из туесочка-то пил. Сильное питье, а не хмелит.
     Наелся-напился Андрюха, как на самом большом празднике либо на свадьбе,
ящеркам поклонился:
     - На угощенье, хозяюшки!
     А они сидят обе на скамеечке высоконькой, головенками помахивают:
     - На здоровье, гостенек! На здоровье!
     Потом  одна  ящерка  - поменьше-то - соскочила со скамеечки и побежала.
Андрюха  за  ней  пошел.  Подбежала  она  ко кровати, остановилась - ложись,
дескать,  спать теперь! Кровать до того убранная, что и задеть-то ее боязно.
Ну,  все ж таки Андрюха насмелился. Лег на кровать и сразу уснул. Тут и свет
потух.
     А   на  Гумешках  тем  временем  руднишный  надзиратель  переполошился.
Заглянул  утром  в  забей,  -  жив  ли  прикованный,  -  а  там  одна  цепь.
Забеспокоился надзиратель, запобегивал:
     - Куда девался Как теперь быть?
     Пометался-пометался, никаких знаков нет, и на кого подумать - не знает.
Сказать  начальству  боится  -  самому  отвечать  придется.  Скажут  - плохо
глядел.  Вот  этот  руднишный надзиратель и придумал обрушить кровлю над тем
местом.  Не  шибко  это  просто,  а  исхитрился  все  ж  таки, - кое с боков
подгреб,  кое  сверху  наковырял.  Тогда и по начальству сказал. Начальство,
видно, не крепко в деле понимало, поверило.
     - И то, - говорит, - обвал. Вишь, как его задавило, чуть цепь видно.
     Надзиратель, конечно, поет:
     -  Отрывать  тут не к чему. Кровля вон какая ненадежная, руды настоящей
давно нет, а мертвому не все ли равно, где лежать.
     Руднишные    видели,    конечно,   -   подстроено   тут,   а   молчали.
"Отмаялся,-думают,-человек.  Чем  ему  поможешь?"  Так  начальство  и барину
сказало:
     -  Задавило,  дескать, того, Соленого-то, который нарочно в печи-козлов
посадил.
     Барин и тут свою выгоду не забыл:
     -  Это,  -  говорит,  -  его  сам бог наказал. Надо про эту штуку попам
сказать. Пущай народ наставляют, как барину супротивничать.
     Попы  и  зашумели.  Весь  народ  про  Андрюху-то узнал, что его кровлей
задавило. Пожалели, конечно:
     - Хороший парень был. Немного таких осталось.
     А  он  что? После бани-то спит да спит. Тепло ему, мягко. День проспал,
два  проспал, на другой бок перевернулся да пуще того. Выспался все ж таки и
вовсе  здоровый  стал,  будто  не хворал и в руднике не бывал. Глядит - стол
опять  полнехонек,  и  обе  ящерки  на  скамейке сидят, поглядывают. Наелся,
напился Андрюха, ящеркам поклонился, да и говорит:
     -  Теперь  не  худо  бы  барину  Турчанинову  за  соль спасибо сказать.
Подарочек сделать, чтоб до слез чихнул.
     Одна  ящерка  -  поменьше-то - сейчас соскочила со скамейки и побежала.
Андрюха  за  ней.  Привела  его  ящерка  к другой двери. Отворил, а там тоже
лестница,  в  потолок  идет. На потолке скобочка медная, как ручка. Андрюха,
понятно,  догадался,  к  чему она. Поднялся по лестнице, повел эту скобочку,
выход  и  открылся.  Вышел Андрюха на горушечку, а время, глядит, к вечеру -
солнышко на закате.
     "Это,  -  думает,  -  мне  и  надо. Схожу по потемкам на рудник. Может,
повидаю кого, узнаю, как у них там и в заводе что".
     Пошел  потихоньку.  Сторожится, конечно, как бы его не увидели, кому не
надо.  Подобрался  к  руднику,  за  вересовым кустом притаился. Людей у руды
много,  а подходящего случаю не выходит. Либо грудками копошатся, либо не те
люди.  Темненько  уж  стало.  Тут  и  отбился  один,  близко подошел. Парень
простоватый,  а  так  надежный.  Вместе с Андрюхой у печей ходил, да тоже на
Гумешки попал. Андрюха и говорит ему негромко:
     - Михаиле! Иди-ко поближе.
     Тот сперва пошел на голос, потом остановился, спрашивает:
     - Кому надо?
     - Иди, - говорю, - ближе.
     Михаиле  еще  подался,  а  уж,  видать, боится чего-то. Андрюха тогда и
выглянул  из-за  куста,  показаться  хотел,  чтоб  он не сомневался. Михаиле
сойкнул  да  бежать.  Как  нарочно в ту пору еще бабеночку одну к тому месту
занесло. Она тоже Андрюху-то увидала. Визг подняла - уши затыкай.
     - Ой, батюшки, покойник! Ой, покойник!
     Михаило тоже кричит:
     - Андрюху Соленого видел! Как есть такой показался, как до рудника был!
Вон за тем кустом вересовым!
     В  народе  беспокойство пошло. Побежали которые с рудника, а начальство
вперед всех. Другие говорят;
     - Надо поглядеть, что за штука!
     Пошли тулаем, а так Андрюхе неладно показалось.
     "Покажись, - думает, - зря-то, а мало ли кто в народе случится".
     Он  и  отошел  подальше  в  лес.  Те  побоялись  глубоко-то,  заходить,
потолклись около куста, расходиться стали.
     Андрюха  тут  и  удумал.  Обошел Гумешки лесом да ночью прямо на медный
завод.  Увидели  его  там  -  перепугались.  Побросали  все,  да  кто  куда.
Надзиратель  ночной с перепугу на крышу залез. На другой день уж его сняли -
обеспамятел  вовсе...  Андрюха  и  походил  у  печей-то,  Опять  все наглухо
заморозил да к барину.
     Тот, конечно, прослышал о покойнике, попов велел нарядить, только их на
ту  пору  найти  не  могли.  Тогда  барин накрепко заперся в доме и не велел
никому  отворять.  Андрюха  видит  - не добудешь его, ушел на свое место - в
узорчату палату. Сам думает:
     "Погоди! Еще я тебе соль попомню!"
     На  другой день в заводе суматоха. Шутка ли, во всех печах козлы. Барин
слезами  ревет.  На Гумешках тоже толкошатся. Им велел отрыть задавленного и
попам отдать, - пущай, дескать, хорошенько захоронят, по всем правилам, чтоб
не встал больше.
     Разобрали  обвал,  а  там  тела-то  и  нет. Одна цепь осталась и кольца
ножные  целехоньки,  не надпилены даже. Тут руднишного надзирателя потянули.
Он  еще  повертелся,  на рабочих хотел свалить, потом уж рассказал, как было
дело. Сказали барину - сейчас перемена вышла. Рвет и мечет:
     - Поймать, коли живой!
     Всех своих стражников-прислужников нарядил лес обыскивать.
     Андрюха этого не знал и вечером опять на горушечку вышел. Сколь, видно,
ни  хорошо  в  подземной  палате,  а на горушечке все лучше. Сидит у камня и
раздумывает, как бы ему со своими друзьями повидаться. Ну, девушка тоже одна
на уме была.
     "Небось, и она поверила, что умер. Поплакала, поди, сколь-нибудь?"
     Как  на  грех,  в  ту пору женщины по лесу шли. С покосу ворочались али
так, ягодницы припозднились... Ну, мало ли по лесу народу летом проходит. От
той горушечки близенько шли. Сначала Андрюха слышал, как песни пели, потом и
разговор разбирать стал.
     Вот одна-то и говорит:
     -  Заподумывала,  поди,  Тасютка, как про Андрюху услыхала. Живой ведь,
сказывают, он.
     Другая отвечает:
     - Как не живой, коли все печи заморозил!
     - Ну, а Тасютка-то что? Искать, поди, собралась?
     -  Дура  она, Тасютка-то. Вчера сколь ей говорила, а она старухам своим
верит. Боится, как бы Андрюха к ней под окошко не пришел, а сама ревет.
     -  Дура  и  есть.  Не  стоит  такого  парня.  Вот бы у меня такой был -
мертвого бы не побоялась.
     Слышит  это  Андрюха, и потянуло его поглядеть, кто это Тасютку осудил.
Сам думает: "Нелзя ли через них весточку послать?"
     Пошел  на  голоса.  Видит  - знакомые девчонки, только никак объявиться
нельзя.  Много,  видишь,  народу-то  идет,  да  еще  ребятишки есть. Ну, как
объявишься? Поглядел-поглядел, не показался. Пошел обратно.
     Сел  на  старое  место,  пригорюнился.  А  пока  он  ходил, его, видно,
какой-то барский пес и углядел да потихоньку другим весточку подал. Окружили
горушечку. Радуются все. Самоглавный закричал:
     - Бери его!
     Андрюха  видит  -  со  всех сторон бегут... Нажал на камень, да и туда.
Стражники-прислужники  подбежали,  -  никого нет. Куда девался? Давай на тот
камень   напирать.  Пыхтят-стараются.  Ну,  разве  его  сдвинешь?  Одумались
маленько, страх опять на них напал:
     - В самделе, видно, покойник, коли через камень ушел.
     Побежали к барину, обсказали ему. Того и запотряхивало с перепугу-то.
     -  В  Сысерть, - говорит, - мне надо. Дело спешное там. Вы тут без меня
ловите. В случае не поймаете - строго взыщу с вас.
     Погрозил  - и на лошадь да в Сысерть и угнал. Прислужники не знают, что
им  делать.  Ну,  на  то  вывели  - надо горушку караулить. Андрюха там, под
камнем-  то,  тоже  заподумывал:  как  быть?  Сидеть  без дела непривычно, а
выходить не приходится.
     "Ночью, - думает, - попытаю. Не удастся ли по потемкам выбраться, а там
видно будет".
     Надумал  эдак-то,  хотел  еды  маленько  на дорогу в узелок навязать, а
ящерок  нету.  Ему  как-то  без  них неловко стало, вроде крадучись возьмет.
"Ладно,  -  думает,  -  и  без  этого  обойдусь. Живой буду - хлеба добуду".
Поглядел на узорчату палату, полюбовался, как все устроено, и говорит:
     - Спасибо этому дому - пойду к другому.
     Тут  Хозяйка  и  показалась  ему,  как быть должно. Остолбенел парень -
красота какая! А Хозяйка говорит:
     - На верх больше ходу нет. Другой дорогой пойдешь. О еде не беспокойся.
Будет  тебе,  как  захочешь, - заслужил. Выведет тебя дорога, куда надо. Иди
вон в те двери, только, чур, не оглядывайся. Не забудешь?
     - Не забуду, - отвечает, - спасибо тебе за все доброе.
     Поклонился  ей  и  пошел  к  дверям,  а там точь-в-точь такая же девица
стоит,  только еще ровно краше. Андрюха не вытерпел, оглянулся, - где та-то?
А она пальцем грозит:
     - Забыл обещанье свое?
     - Забыл, - отвечает, - ума в голове не стало.
     -  Эх  ты,  - говорит, - а еще Соленый! По всем статьям парень вышел, а
как  девок  разбирать,  так  и  неустойку  показал.  Что  мне теперь с тобой
делать-то?
     - Твоя, - говорит, - воля.
     -  Ну,  ладно.  На  первый  раз прощается, другой раз не оглянись. Худо
тогда будет.
     Пошел  Андрюха,  а  та, другая-то, сама ему двери отворила. Там штольня
пошла. Светло в ней, и конца не видно.
     Оглянулся  ли другой раз Андрей и куда его штольня вывела, - про то мне
старики  не  сказывали.  С той только поры в наших местах этого парня больше
не видали, а на памяти держали.
     Посолил он Турчанинову-то!
     А   те   -  прислужники-то  турчанииовски  -  долго,  слышь-ко,  камень
караулили.
     Днем и ночью кругом камня стояли. Нарочно народ ходил поглядеть на эких
дураков.  Потом,  видно,  им  самим надоело. Давай тот камень порохом рвать.
Руднишных  нагнали.  Ну,  разломали, конечно, а барин к той поре отутовел, -
отошел от страху да их же ругать.
     -  Пока,  - кричит, - вы пустой камень караулили, мало ли в заводе и на
Гумешках урону вышло. Вон у приказчика-то зад сожгли. Куда годится?
 
 
 

ПРИКАЗЧИКОВЫ ПОДОШВЫ

 
 
     Был в Полевой приказчик - Северьян Кондратьич. Ох, и лютой, ох и лютой!
Такого, как заводы стоят, не бывало. Из собак собака. Зверь.
     В  заводском  деле  он,  слышь-ко,  вовсе  не  мараковал,  а только мог
человека  бить. Из бар был, свои деревни имел, да всего решился. А все из-за
лютости  своей. Сколько-то человек до смерти забил, да еще которых из чужого
владенья.  Ну  огласка  и  вышла,  прикрыть  никак невозможно. Суд да дело -
Северьяна  и  присудили  в  Сибирь  либо на здешние заводы. А Турчаниновым -
владельцам - такого убойцу подавай. Сразу назначили Северьяна в Полевую.
     -  Сократи, сделай милость, тамошний народ. Ежели и убьешь кого, на суд
тебя  тут  никто  не  потянет.  Лишь  бы  народ потише стал, а то он вон что
вытворять придумал.
     А  в  Полевой  перед  этим  старого-то  приказчика  на  калену болванку
посадили,   да   так,   что   он  в  одночасье  помер.  Драла,  конечно,  за
приказчика-то. Только виноватого не нашли.
     -  Никто  его  не  садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него
нашло.  Хватились  поднять его с болванки, а уж весь зад до нутра испортило.
Такая, видно, воля божья, чтоб ему с заду смерть принять.
     По  этому  случаю  владельцам  заводским  и понадобилось рыкало-зыкало,
чтобы народ испужать.
     Вот  и  стал убойца Северьян нашим заводским приказчиком. Он, слышь-ко,
смелый был, а все ж таки понимал - завод не деревня, больше опаски требует.
     Народ,  вишь,  завсегда  кучкой,  место тесное, да еще у огня. Всякий с
орудией  какой-  нибудь... Клещами двинуть может, молотком садануть, сгибнем
либо  полосой  брякнуть,  а то и плахой ахнуть. Очень даже просто. Могут и в
валок либо в печь головой сунуть. Угорел-де, подошел близко, его и затянуло.
Поджарили же того приказчика.
     Северьян  и  набрал себе обережных. Откуда только выкопал! Один другого
могутнее  да отчаяннее. И все народишко - откать последняя. Братцы-хватцы из
шатальной волости. С этой оравой и ходил по заводу. Впереди сам идет. В руке
плетка  в  два  перста толщиной, с подвитым кончиком. В кармане пистолет, на
четыре ствола заряженный. Пистончики надеты, только из кармана выдернуть. За
Северьяном  шайка идет. Кто с палкой, кто с саблей, а кто с пистолетом тоже.
Чисто в поход какой срядился.
     Первым делом уставщика спрашивает:
     - Кто худо робит?
     Тот  уж  знает,  что  ладно  про  всех  сказать  нельзя, сам под плетку
попадешь - потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по
делу,  на  ком  -  понасердке,  а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку
отвести.  Наговорит  так-то  на  людей,  приказчик и примется лютовать. Сам,
слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж
характер имел. Убойца, однем словом.
     В  Медну гору сперва все ж таки не опущался. Без привычки-то под землей
страшно,  хоть  кому  доведись.  Главная  причина  -  потемки,  а  свету  не
прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блендочку дадут. Разбери, горит
она  али  так  только  вид  дает.  Ну,  и мокреть тоже. И народ в горе вовсе
потерянный.  Такому  что  жить,  что умирать - все едино. Безнадежный народ,
самый  для  начальства  беспокойный.  И про то Северьян слыхал, что у Медной
горы  своя  Хозяйка  есть.  Не любит будто она, как под землей над человеком
измываются.  Вот  Северьян  и  побаивался.  Потом  насмелился. Со всей своей
шайкой  в  гору  спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне
прибавилось.  Раньше  руднишных  драли  завсегда наверху, а теперь нову моду
придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый
день в гору повадился, а распорядок у него один - как бы побольше людям худа
сделать.  Который  день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы
свои, да и хрипит руднишному смотрителю:
     - Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему. Пообедать пора, намахался.
     С неделю он так-то хозяевал в горе. Потом случай и вышел. Только сказал
руднишному  смотрителю  -  готовь  к  подъему, - вдруг голос, да так звонко,
будто где-то совсем близко:
     - Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!
     Приказчик схватился:
     -  Кто  сказал?  -  Повернулся  на  голос, да и повалился, чуть ноги не
переломал.  Они  у  него  как прибитые стали. Едва от земли оторвал. А голос
женский.  Сумление  тут  приказчика и взяло, а все ж таки виду не оказывает.
Будто  ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать - приуныла.
Эти сразу сметали - сама погрозилась.
     Вот  ладно.  Перестал  приказчик  в  гору  лазать.  Вздохнули  маленько
руднишные,  только  ненадолго.  Приказчику,  вишь, стыдно; вдруг рабочие тот
голос  слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это
ему  хуже  ножа, как он завсегда похвалялся - никого не боюсь. Приходит он в
прокатную, а там кричат:
     -  Эй,  подошвы  береги! - Это у них присловье такое. Упредить, значит,
кто зазевался. А приказчик свое думает:
     "Надо  мной  смеются". Шибко его тем словом укололо. Не стал и человека
искать,  который про подошвы кричал. Даже никого на тот раз не избил, а стал
посередке прокатной, да и говорит своей-то ораве:
     - Что-то мы давненько в горе не были. Надо там за порядком доглядеть.
     Спустились  в  гору.  И такая на приказчика злость накатила, как еще не
бывало.  Походя всех лупит. Все ему показать-то охота, что никого не боится.
И вот опять тот же голос:
     -  Другой  раз,  Северьянко,  тебя  упреждаю. Пожалей своих малолетков.
Подошвы им только оставишь!
     Приказчик на голос повернулся и повалился, как и тот раз. Ноги от земли
оторвать  не может. Глядит, а они чуть не на вершок в породу вдавились, хоть
каелкой отбивай.
     Вырвал  все ж таки, только сапоги спереду оскалились - подошвы отстали.
Притих  приказчик,  а как наверх поднялись, опять осмелел. Спрашивает своих-
то:
     - Слыхали что? в шахте?
     Те говорят:
     - Слыхали.
     - Видели - как ноги у меня прилипли?
     - Видели, - отвечают.
     - Как думаете - что это?
     Ну, те мнутся, понятно, потом один выискался и говорит:
     - Не иначе, это Медной горы Хозяйка тебе знак подает. Грозится вроде, а
чем - непонятно.
     -  Так  вот,  -  говорит Северьян, - слушайте, что я скажу. Завтра, как
свет,  в  гору приготовьтесь. Я им покажу, как меня пужать да бабенку в горе
прятать. Все штольни-забои облазаю, а бабенку ту поймаю и вот этой плеткой с
пяти раз дух из нее вышибу. Слышали?
     И дома перед женой этак же похваляется. Та, женским делом, в слезы.
     - Ох да ах, поберегся бы ты, Северьянушко! Хоть бы попа позвал, чтоб он
тебя оградил.
     И  верно,  попа  позвали.  Тот попел, почитал, образок Северьяну на шею
повесил, пистолет водичкой покропил, да и говорит:
     -  Не  беспокойся,  Северьян  Кондратьич,  а  в случае чего - читай "Да
воскреснет бог".
     На  другой  день  на  свету  вся  приказчикова  шайка к спуску явилась.
Помучнели  все,  один  приказчик  гоголем  похаживает. Грудь выставил, плечи
поднял, и глядят -сапоги на нем новешенькие, как зеркало блестят. А Северьян
плеткой по сапожкам похлопывает и говорит:
     -  Еще  раз оборву подошвы, так покажу руднишному смотрителю, как грязь
разводить.  Не  погляжу,  что  он  двадцать  лет  в горе служит, спущу и ему
шкуру.  А  вы  первым делом старайтесь бабенку эту углядеть. Кто ее поймает,
тому пятьдесят рублей награда.
     Спустились,  значит,  в  гору  и  давай  везде  шнырять. Приказчик, как
обыкновенно,  впереди,  а орава за ним. Ну, в штольнях-то узко, они цепочкой
и растянулись, один за другим.
     Вдруг  приказчик видит - впереди кто-то маячит. Так себе легонько идет,
блендочкой  помахивает.  На  повороте  видно  стало,  что женщина. Приказчик
заорал  -  стой!  -  а она будто и не слыхала. Приказчик за ней бегом, а его
верные  слуги  не шибко торопятся. Дрожь на их нашла. Потому видят - неладно
дело:  сама это. А назад податься тоже не смеют - Северьян до смерти забьет.
Приказчик  все  вперед  бежит,  а  догнать не может. Лается, конечно, всяко,
грозится, а она и не оглянется. Народу в той штольне ни души.
     Вдруг  женщина  повернулась,  и  сразу  светло стало. Видит приказчик -
перед  ним  девица  красоты  неописанной, а брови у ней сошлись и глаза, как
уголья.
     -  Ну,  -  говорит,  -  давай  разочтемся,  убойца!  Я  тебя упреждала:
перестань, - а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что
скажешь?
     А Северьян вгорячах кричит:
     - Хуже сделаю. Эй, Ванька, Ефимка, хватай девку, волоки отсюда, стерву!
     Это  он  своим-то  слугам. Думает, тут они, близко, а сам чует - ноги у
него опять к земле прилипли. Уж не своим голосом закричал:
     - Эй, сюда! - А девица ему и говорит:
     -  Ты  глотку-то  не  надрывай. Твоим слугам тут ходу нет. Их и в живых
сейчас многих не будет.
     И  легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом
рвануло.  Оглянулся  приказчик,  а за ним стена - ровно никакой штольни и не
было.
     -  Теперь  что  скажешь?  - спрашивает опять Хозяйка. А приказчик, - он
шибко ожесточенный был, да и попом обнадеженный, - выхватил свой пистолет:
     - Вот что скажу! - И хлоп из одного ствола... в Хозяйку-то!
     Та  пульку  рукой  поймала,  в  коленко  приказчику  бросила и тихонько
молвила:
     - До этого места нет его. - Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по
самое коленко зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, завыл:
     -  Матушка-голубушка,  прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу.
От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!
     А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула.
     -  Эх  ты,  -  говорит,  -  погань, пустая порода! И умереть не умеешь.
Смотреть на тебя - с души воротит.
     Повела  рукой,  и  приказчик  по самую маковку зеленью зарос. Как глыба
большая  на  его  месте  стала.  Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и
свалилась, а Хозяйка как растаяла.
     А  в  горе переполох. Ну, как же - штольня обвалилась, а туда приказчик
со всей свитой ушел. Не шутка дело. Народ согнали. Откапывать стали. Наверху
суматоха   тоже  поднялась.  Барину  в  Сысерть  нарочного  послали.  Горное
начальство  из  города  на  другой  день  прикатило.  Дня  через  два отрыли
приказчиковых-то  слуг.  И  вот  диво!  Которые  хуже-то  всех  были, те все
мертвые, а кои хоть маленько стыд имели, те только изувечены.
     Всех  нашли,  только  приказчика нету. Потом уж докопались до какого-то
неведомого  забоя.  Глядят,  а  на середине глыба малахиту отворочена лежит.
Стали оглядывать ее и видят - с одного-то конца она шлифована.
     "Что,  -  думают,  -  за  чудо.  Кому  тут  малахит  шлифовать?"  Стали
хорошенько  разглядывать,  да  и  увидели - посредине шлифованного места две
подошвы  сапожные. Новехоньки подошевки-то. Все гвоздики на них видно. В три
ряда. Довели об этом до барина, а тот уже старик тогда был, в шахту давно не
спускался, а поглядеть охота. Велел вытаскивать глыбу, как есть. Сколько тут
битвы  было!  Подняли  все  ж  таки. Старый барин, как увидел подошвы, так в
слезы ударился:
     - Вот какой у меня верный слуга был! - Потом и говорит: - Надо это тело
из камня вызволить и с честью похоронить.
     Послали  сейчас  же  на Мрамор за самым хорошим камнерезом. А там тогда
Костоусов на славе был. Привезли его. Барин и спрашивает:
     - Можешь ты тело из камня вызволить и чтоб тела не испортить?
     Мастер оглядел глыбу и говорит:
     - А кому обой будет?
     -  Это,  -  говорит  барин, - уж в твою пользу, и за работу заплачу, не
поскуплюсь.
     -  Что ж, - говорит, - постараться можно. Главное дело - материал шибко
хороший.  Редко  такой и увидишь. Одно горе - дело наше мешкотно. Если сразу
до  тела  обивать,  дух,  я  думаю,  смрадный  пойдет.  Сперва,  видно, надо
оболванить, а это малахиту потеря.
     Барин даже огневался на эти слова.
     - Не о малахите, - говорит, - думай, а как тело моего верного слуги без
пороку добыть.
     - Это, - отвечает мастер, - кому как.
     Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой. Стал
Костоусов  мертвяка  добывать.  Оболванил сперва, малахит домой увез. Потому
стал  до  тела  добираться.  И  ведь  что? Где тело либо одежа были, там все
пустая порода, а кругом малахит первосортный.
     Барин  все  ж  таки  эту пустую породу велел похоронить как человека. А
мастер Костоусов жалел:
     -  Кабы знатье, - говорит, - так надо бы глыбу сразу на распил пустить.
Сколько  добра  сгибло из-за приказчика, а от него, вишь, что осталось! Одни
подошвы.
 
 

СОЧНЕВЫ КАМЕШКИ

 
 
     После  Степановой  смерти  -  это  который малахитовы-то столбы добыл -
много  народу  на Красногорку потянулось. Охота было тех камешков доступить,
которые  в  мертвой  степановой руке видели. Дело-то в осенях было, уж перед
снегом.  Много  ли  тут  настараешься.  А  как зима прошла, опять в то место
набежали.  Поскыркались-поскыркались,  набили  железной руды, видят - пустое
дело,  - отстали. Только Ванька Сочень остался. Люди-то косить собираются, а
он,  знай  свое,  на руднике колотится. И старатель-то был невсамделешный, а
так,  сбоку  припека.  Смолоду-то около господ терся, да за провинку выгнали
его.  Ну,  а  зараза  эта  - барские-то блюдья лизать - у него осталась. Все
хотел  чем  ни  на есть себя оказать. Выслужиться, значит. Ну, а чем он себя
окажет? Грамота малая. С такой в приказные не возьмут. На огненную работу не
гож,  в  горе  и недели не выдюжит. Он на прииска и подался. Думал - там мед
пьют. Хлебнул, да солоно. Тогда он и приспособил себе ремесло по рылу - стал
у  конторы  нюхалкой-наушником  промеж старателей. Старательского ковшика не
бросил.  Тоже  около  песков кышкался, а сам только то и смышлял, где бы что
выведать да конторским довести.
     Конторские  видят  себе  пользу - сноровлять Сочню стали. Хорошие места
отводят,  деньжонками  подавывают, одежонкой, обувкой. Старатели, опять свой
расчет  с  Сочнем  ведут:  когда  по загорбку, когда по уху, когда и по всем
местам.  Глядя по делу. Только Сочень к битью привыкши был, по лакейскому-то
сословию.  Отлежится  да  за  старое. Так вот и жил - вертелся промеж тех да
этих.  И  женешка  ему  подстать  была, не то что гулящая али вовсе плеха, а
так...  чужой  ужной звали: на даровщину любила пожить. Ребят, конечно, у их
вовсе не было. Где уж таким- то.
     Вот  как  пошли  по  заводу разговоры про Степановы камешки, да кинулся
народ на Красногорку, этот Сочень туда же.
     "Поишу-ко,  -  думает.  -  Чем я хуже Степана? Небось, такой дурости не
допущу, чтоб богатство в руке раздавить".
     Старатели  знают,  где  что искать. Поскреблись на Красногорке, видят -
порода  не  та,  -  отстали.  А  этот  Сочень  умнее всех себя кажет, - один
остался.
     -  Не я, - говорит, - буду, коли богатство не возьму! - Вот какой умник
выискался!
     Хлещется  этак  раз  в забое. Вовсе зря руду разворачивает. Вдруг глыба
отвалилась.  Пудов,  поди,  на  двадцать,  а то и больше. Чуть ноги Сочню не
отдавило.  Отскочил  он,  глядит,  а  в  выбоине-то  как раз против него два
зеленых  камня.  Обрадовался Сочень, думает - на гнездо напал.
     Протянул  руку выковырнуть камешок, а оттуда как пышкнет - с Ванькой от
страху  неладно  стало.  Глядит - из забоя кошка выскочила. Чисто вся бурая,
без  единой  отметины,  только  глаза  зеленые да зубы белеют. Шерсть дыбом,
спина горбом, хвост свечкой - вот-вот кинется. Ванька давай-ко от этой кошки
бежать. Версты, поди, две без оглядки чесал, задохся, чуть не умер. Потом уж
потише пошел. Пришел домой, кричит своей бабе:
     - Топи скорей баню! Неладно со мной приключилось. После бани-то возьми,
дурова голова, и расскажи все бабе. Та, конечно, сейчас же присоветовала:
     - Сходить бы тебе, Ванюшка, к бабушке Колесишке. Покланяться ей. Она те
живо на путь наставит.
     Была такая, сказывают, старушонка. Родильниц в банях парила, случалось,
и  девий  грех  хоронила.  Ноги,  слышь-ко,  у ней шибко кривые были. Как на
колесе тулово посажено. За это Колесишкой и прозвали.
     Ванька сперва упирался:
     -  Никуда  не  пойду,  а  на  рудник  и  золотом не заманишь. На эки-то
страсти!  Да  ни  в  жизнь!  -  За  струментишком  своим хотел даже человека
нарядить.  Боялся,  вишь.  Потом  -  денька через два, через три - отошел, а
бабенка ему свое толмит:
     -  Сходи  ты,  сходи  к  Колесишке! Она ведунья. Научит, как те камешки
взять. - Тоже, видно, обжаднела Сочнева-то баба на богатство.
     Пошел  Ванька к Колесишке. Стал ей рассказывать, а что старуха понимает
в земельном богатстве. Сидит да бормочет:
     -  Дыр-гыр-быр.  Змея  кошки  боится, кошка собаки боится, собака волка
боится,  волк  медведя  боится.  Дыр-быр-гыр!  Чур  меня! рассыпься! - Ну, и
протчу ведунью дурость, а Ванька думает: "Ишь какая мудреная бабка".
     Рассказал Ванька, старуха и спрашивает:
     - Есть у тебя, сынок, яга (род мехового жилета - пр.ск.) собачья?
     - Есть, - отвечает, - немудренькая, вся в дырьях!
     - Это, - говорит, -все едино, лишь бы песьим духом смердило.
     - Смердит, - говорит, - шибко смердит. Из некормных собак собрана.
     - Вот и ладно. Ты эту ягу надень и с себя не снимай, пока камешки домой
не  принесешь.  А  ежели  еще  опасишься, так я тебе дам волчий хвост на шею
повесить  либо  медвежьего  сальца  в рубаху зашить. Только та штука денежку
стоит, и не малую.
     Порядился Сочень с ведуньей, сходил домой, принес деньги.
     -  Давай,  баушка,  хвост  и  сало!  - Старушонке любо: дурака бог дал.
Повесил  Сочень хвост на шею, сало ему жена в рубец на вороту рубахи зашила.
Снарядился так-то, надел на себя ягу и пошел на Красногорку. Кто встретится,
всяк  дивуется  -  в  Петровки  ягу надел. А Сочень пристанывает - лихоманка
одолела, - даром что пот ручьем бежит.
     Пришел  на  рудник.  Видит  -  струментишко  его тут валяется. Никто не
обзарился. Шалашишко только ветром малость скособочило.
     Никто,  видать,  без него тут не бывал. Огляделся так-то Сочень и давай
опять  зря  руду  ворочать. Дело-то к вечеру пошло. Сочень боится на руднике
остаться,  а  намахался.  В  яге-то  летом  помаши каелкой! Кто и покрепче -
умается,  а  Сочень вовсе раскис. Где стоял, тут и лег. Сон-от не свой брат,
- всех ровняет. Который и боязливый, а храпит не хуже смелого.
     Выспался  Ванька  -  лучше некуда и вовсе осмелел. Поел - да за работу.
Колотился-колотился,  и  опять,  как тот раз, большая глыба отскочила - едва
Ванька ноги уберег. Думает - сейчас кошка выскочит. Нет, никого нету: видно,
волчий  хвост  да  медвежье сало помогают. Подошел к выбоине и видит - выход
породы  новой обозначился. Пообчистил Ванька кругом, подобрался к тому месту
и давай породу расковыривать. Порода сголуба, вроде лазоревки, легкая, рохло
лежит.
     Поковырял  маленько  - на гнездышко натакался. Целых шесть штук зеленых
камешков  взял, и все парами в породе сидели. Откуда у Сочня и сила взялась,
давай  дальше руду ворочать. Только, сколь ни бился, ничего больше добыть не
мог.  Как  отрезало.  Даже  породы  той  не  стало. Ровно кто ее на поглядку
положил.
     Долго  Ванька  не  сдавал. Поглядит на камешки, полюбуется да за кайлу.
Толку  все  ж  таки  нет.  Измаялся, хлебный запас приел, надо домой бежать.
Тропка была прямехонько к ключику, который у мостика через Северушку. Ванька
той  тропкой  и  пошел.  Лес  тут  густой, стоялый, а тропка приметная. Идет
Сочень, барыши считает: сколь ему за камни дадут. Только вдруг сзади-то:
     - Мяу! мяу! отдай наши глаза!
     Оглянулся  Сочень, а на него прямо три кошки бегут. Все бурые и все без
глаз.  Вот-вот,  наскочат. Ванька в сторону, в лес. Кошки за ним. Только где
им,  безглазым-то!  Сочень  с глазами, и то себе всю рожу раскровянил, ягу в
клочья  изорвал  по чаще-то. Сколь раз падал, в болоте вяз, насилу на дорогу
выбился.
     По  счастью,  мужики  северские ехали на пяти телегах. Видят - выскочил
какой-то вовсе не в себе - без слова подсадили и подвезли до Северной, а там
Сочень  потихоньку сам добрел. Время ночное. Баба у Сочня спит, а избушка не
заперта.   Беспелюха   тоже   добрая   была,   сочнева-то   женешка.  Ей  бы
взвалехнуться,  а до дому дела нет. Сочень вздул огонька, покрестил все углы
и сразу в кошелек -поглядеть на свои камешки.
     Хвать-похвать,  а  в  кошельке-то  пыли  щепоточка. Раздавил! Взвыл тут
Сочень и давай с горя Колесишку позаочь материть.
     -  Не  могла,  такая-эдакая,  от  кошек  уберегчи. За что я тебе деньги
стравил, за что ягу на себе таскал!
     Баба пробудилась - ей тычка дал и всяко выкорил.
     Баба  видит - на себя мужик не походит, - давай-ко к нему ластиться. Он
ее костерит, а она:
     - Ванюшка, не истопить ли баньку?
     Знала  тоже, с чем подъехать. Ну, Ванька пошумел-пошумел, да и отошел -
сказал  бабе  все до капельки. Тут уж она сама заревела. Поглядит на пыль-то
в  кошельке, на палец возьмет - лизнет и опять в слезы. Поревели так-то оба,
потом баба опять советовать стала.
     - Видно, - говорит, - колесишкина сила не берет. Надо для укрепы к попу
сходить.
     Сочень  сперва и слушать не хотел. Думать боялся, как это он еще на тот
рудник  пойдет. Только ведь баба, как осенний дождь. День долбит, два долбит
- додолбила-таки. Ну и сам Ванька отутовел маленько.
     "Зря, - думает, - я тогда кошек испужался. Что они без глаз-то!"
     Пошел к попу: так и так, батюшка.
     Поп подумал-подумал, да и говорит:
     -  Надо  бы  тебе, сыне, обещанье дать, что первый камешок из добычи на
венчик богородице приложишь, а потом по силе добавленье дашь.
     -  Это,  - отвечает Сочень, - можно. Ежели десятка два добуду, пяток не
пожалею.
     Тогда  поп давай над Сочнем читать. Из одной книжки почитал, из другой,
из  третьей,  водой покропил, крестом благословил, получил с Ваньки полтину,
да и говорит:
     - Хорошо бы тебе, сыне, крестик кипарисовый с Афон-горы доступить. Есть
у  меня такой, да только себе дорого стоит. Тебе, пожалуй, для такого случая
уступлю по своей цене, - и назначил вдвое против Колесишки-то.
     Ну,  с  попом  ведь не рядятся, -сходил Ванька домой, заскребли с бабой
последние деньги. Купил Сочень крестик и перед бабой похваляется:
     - Теперь никого не боюсь.
     На  другой  день на рудник собрался. Баба ему ту рубаху, с медвежьим-то
салом,  вымыла,  ягу починила сколь можно. Хвост волчий Ванька на шею надел,
тут  же  крестик  кипарисовый  повесил.  Пришел  на Красногорку. Там все по-
старому.  Что  где лежало, то тут и лежит. Только шалашишко еще ровно больше
скособочило. Ну Ваньке не до этого. Сразу в забой. Только замахнулся кайлой,
его кто-то и спрашиваете
     - Опять, Ваня, пришел? Безглазых кошек не боишься?
     Ванька оглянулся, а чуть не рядом сама сидит. По платью-то малахитовому
Ванька  сразу  признал  ее.  У  Ваньки  руки-ноги  отнялись, и язык без пути
заболтался:
     -  Как же, как же... Дыр-гыр-быр... Свят... свят... рассыпься.
     Она этак посмеивается:
     -  Да  ты не бойся! Ведь я не кошка безглазая. Скажи-ка лучше, что тебе
тут надо?
     Ванька, знай, бормочет:
     -  Как  же,  как  же... Дыр-гыр-быр... - Потом отошел будто маленько: -
Камешков поискать пришел... В степановой руке люди видели...
     Она прихмурилась:
     -  Ты  это имя не трожь! А камней я тебе дам. Вижу, какой ты старатель,
да и от приисковских про тебя слыхала. Будто ты шибко им полезный.
     - Как же, как же... - обрадовался Ванька. - Я завсегда по совести.
     - Вот по твоей совести и получишь. Только, чур, уговор. Никому те камни
не  продавай.  Ни  единого,  смотри!  Сразу  снеси все приказчику. Он тебя и
наградит  из своих рук. Потом из казны добавит. На всю жизнь будешь доволен.
Столь отсыплет, что самому и домой не донести.
     Сказала  так-то  и  повела Сочня под горку. Как спустились, пнула ногой
огромадный  камень.  Камень  отвалился,  а под ним как тайничок открылся. По
голубой породе камешки зеленые сидят. Полным-полнехонько.
     - Нагребай, - говорит, - сколько надо, - а сама тут же стоит, смотрит.
     Ванька  хоть  старатель  был  маломальный,  а кошелек у него исправный,
больше  всех.  Набил натуго, а все ему мало. Охота бы в карманы насовать, да
боится:  Хозяйка сердито глядит, а сама молчит. Делать нечего, - видно, надо
спасибо  сказать.  Глядит,  -  а  никого  нет. Оглянулся на тайник, и его не
стало.  Будто  не было вовсе. На том месте камень лежит, на медведя походит.
Пощупал Ванька кошелек - полнехонек, как бы не разошелся. Поглядел еще на то
место,  где камешки брал, да айда-ко поскорее домой. Бежит-бежит да пощупает
кошелек:  тут  ля. Хвостом волчьим над ним помашет, крестиком потрет и опять
бежит. Прибежал домой задолго до вечера. Баба даже испугалась.
     - Баню, - спрашивает, - топить?
     А он как дикой.
     -  Занавесь-ка,  -  кричит,  -  окошки  на  улку!  - Ну, баба, конечно,
занавесила, чем попало, оба окошечка, а Сочень кошелек на стол:
     - Гляди!
     Баба  видит  -  полон  кошелек  каких-то зеленых зернышек. Обрадовалась
сперва- то, закрестилась, потом и говорит:
     - А может, не настоящие? Ванька даже осердился:
     -  Дура! В горе, поди, брал. Кто тебе в гору подделку подсунет? -Про то
не  сказал, что ему Хозяйка сама камни показала да еще наказ дала. А Сочкева
баба все ж таки сумлевается:
     -  Ежели  ты  сразу  кошелек набил, так лошадные мужики узнают - возами
привезут.  Куда  тогда  эти  камешки?  Малым ребятам на игрушки да девкам на
буски?
     Ванька даже из лица вспыхнул:
     -  Сейчас  узнаешь  цену  такому  камешку! Отсыпал в горстку пять штук,
кошелек на шею и побежал к щегарю:
     -  Кузьма  Мироныч,  погляди  камешки. Щегарь оглядел - стеколко свое на
ножках взял. Еще оглядел. Кислотой попробовал.
     - Где, - говорит, - взял?
     Ну, Ванька, конторская нюхалка, сразу и говорит:
     - На Красногорке.
     - В котором месте?
     Тут Ванька схитрил маленько, указал - где сперва-то работал.
     - Сумнительно что-то, - говорит щегарь. - По железу медных изумрудов не
бывает. А много добыл?
     Ванька  и  вытащил  кошелек  на стол. Щегарь взглянул в кошелек и прямо
обомлел. Потом отдышался, да и говорит:
     -  Поздравляю вас, Иван Трифоныч! Счастье вас поискало. Не забудьте при
случае  нас,  маленьких.  -  А  сам  Ваньку-то за ручку да все навеличивает.
Известно,  деньги  чего  не  делают!  -  Пойдемте,  - говорит, - сейчас же к
приказчику.
     Ванька так и сяк:
     - Помыться бы сперва, в баню сходить, переоболокчись.
     А это ему охота было камешков отсыпать. Только щегарь свое:
     -  С  таким-то  кошелем  не  то что к приказчику, к царю можно итти. Не
побрезгует, во всякое время примет.
     Ну,  делать  нечего.  Привел  щегарь Ваньку к приказчику. А там сборище
како-то  было.  И сам старый барин тут же, только что приехал. Сидит осередь
комнаты и рожок при ухе держит, а приказчик ему: "ду-ду", наговаривает всяку
штуку.  Зашел щегарь в ту комнату, обсказал, что надо, а приказчик сейчас же
в рожок барину задудел:
     -  Нашли-таки мы медные изумруды. Один верный человек расстарался. Надо
его наградить как следует.
     Привели Сочня в комнату.
     Достал  он  свой кошелек, подал барину да еще и руку ему чмокнул. Барин
даже удивился:
     - Откуда такой? Весь порядок знает.
     - В лакеях раньше-то состоял, - задудел приказчик.
     -  То-то и есть, - говорит барин, - сразу видать. А еще толкуют, что из
дворовых плохие работники. Вон этот сколько добыл.
     Сам  эдак  подкидывает  кошелек  на руке-то. Кругом вся заводская знать
собралась.   Барыни,  кои  поважнее,  тут  же  трутся.  Барин  стал  кошелек
развязывать,  да  сноровки  нет,  он  и подал Сочню - развяжи-де. Сочень рад
стараться: дернул ремешок, растянул устьице.
     - Пожалуйте!
     И  тут такой, слышь-ко, дух пошел, - терпеть нельзя. Ровно палую лошадь
либо  корову  затащили.  Барыни, которые поближе стояли, платочками рты-носы
захватили, а барин на приказчика накинулся:
     - Эт-та что? Надсмешки надо мной строишь?
     Приказчик  хвать  рукой в кошелек, а там ничем-ничегошеньки, только дух
того  гуще  пошел.  Барин  захватил рот рукой да из комнаты. Остальные - кто
куда. Один приказчик да Сочень остались. Сочень побелел весь, а приказчик от
злости трясется:
     - Ты это что? А? Откуда столь вони насобирал? Кто научил?
     Сочень  видит - дело плохо, давай рассказывать все начистоту. Ничего не
утаил. Приказчик слушал-слушал, да и спрашивает:
     - Награду, - говоришь, - сулила?
     - Сулила, - вздохнул Сочень.
     - От меня сулила?
     - Так и сказала; наградит из своей руки да еще из казны добавит.
     -  Получай  тогда,  -  заревел приказчик да как двинет Сочня по зубам -
чуть он угол башкой не прошиб.
     -  Это, - кричит, - тебе задаток. Награду на пожарной получишь. До веку
ее не забудешь.
     И  верно.  На  другой  день  отсыпали Сочню столько, что на своих ногах
донести  не  смог  -  на  рогоже  в  лазарет  стащили.  Даже те, кому не раз
случалось Сочня колачивать, пожалели маленько.
     - Достукался, конторская нюхалка!
     Только  и  приказчику  не сладко поелось. В тот же день барин давай его
допекать:
     - Как ты смел такую штуку подстроить!
     Приказчик, понятно, финти-винти:
     - Не причастен этому делу. Старателишко меня подвел.
     -  А  кто,  - спрашивает, - этого старателишка ко мне допустил да еще с
этаким кошельком?
     Приказчику податься некуда, сознался:
     - Моя оплошка.
     -  Вот  и  подучи. По заслуге. Ступай-ко из приказчиков надзирателем на
Крылатовско,  -  говорит  барин  да еще своим подручникам, кои при разговоре
случились, объясняет:
     -  Пущай, дескать, на вольном воздухе пробыгается. И так-то от него дух
тяжелый.  Недаром  козлом  дразнят,  а  теперь и вовсе его видеть не могу. С
души воротит, после вчерашнего-то.
     На  Крылатовском  тот приказчик и в доски ушел. После прежнего-то житья
не сладко тоже пришлось.
     Насмеялась, видно, и над ним Хозяйка.
 
 

ТРАВЯНАЯ ЗАПАДЕНКА

 
 
     Это  не  при  нашем заводе было, а на Сысертской половине. И не вовсе в
давних годах. Мои-то старики уж в подлетках в заводе бегали. Кто на шаровке,
кто  на  подсыпке, а то в слесарке, либо в кузне. Ну, мало ли куда малолетов
при крепости загоняли.
     Тогда этот разговор про травяную западенку и прошел.
     Так, сказывают, дело-то было.
     Турчаниновские наследники промотались и половину заводов продали барину
Саломирскову. Тут у них неразбериха и пошла.
     Продать   продали,  а  деньги  с  завода  Турчаниновым  охота  получать
по-старому. Саломирсков опять, наоборот, говорит:
     -  Я  главный  хозяин  -  мне  и  получка  вся!  А  вам - сколь выделю.
Спорили-спорили,  сговорились  нанять  сообща  главного  приказчика.  Пущай,
дескать,  хозяйствует,  как  умеет, а нам бы деньги выдавал, сколько кому по
частям причтется.
     Так-то,   видно,   им   вольготнее   показалось!   Оно  и  то  сказать:
турчаннновски  наследники  сроду  в  заводском  деле не мерекали, да и новый
барин,  видать, не мудренее достался. Он, сказывают, из каких-то царских ли,
княжеских  незаконных  родов  вышел.  То ему и заводы купили и заслуг всяких
надавали. Завсегда будто в белых штанах в обтяжку ходил, а на шапке от бусой
лошади хвост.
     В  экой-то  одеже в кричну либо сварочную не пойдешь! Под домну и вовсе
не  суйся.  Да  новый  барин  об  этом и не скучал. По своему понятию другое
ремесло придумал: жеребцов по кругу на веревке гонять.
     У  турчаниновских  в  ту  пору  барыня  одна  в  головах ходила. Самая,
сказать,  умойная  баба.  Ей гору золота насыпь, - и от той пыли не оставит.
Увидела эта барыня - Саломирсков жеребцами забавляется.
     - Чем, - думает, - я хуже? Почище заведу!
     И  точно,  цельный  конский  завод на Щербаковке поставила и тоже давай
жеребцов гонять.
     Главный  приказчик  у  них  из нездешних случился. Паном почто-то его в
глаза звали.
     Ну,  этот  пан  сперва барам семячек подсыпал. Поманил, значит. Которое
продаст,  которое заложит, руду под самым заводом брать велел, уголь чуть не
на   улицах  жгут.  Глядишь-и  наскребет  деньжонок.  Барам  этого  и  надо.
Разговорами себя тешат:
     - Это по началу так-то. Дальше лучше пойдет.
     Приказчик  видит  -  уверились  в него бары, взял да и жогнул их, сколь
мог. Наглухо, сукин сын, заводы в долги посадил, весь народ обездолил, а сам
шапочку надел, да и в сторону.
     - Прощайте-ко! Век бы на ваших жеребчиков да кобылок глядел, да недосуг
мне. Два поместья купил, - хозяевать надо.
     Тут промеж бар чуть не драчишка случилась. Один другого винят, ни в чем
сговориться  не  могут,  суд  завели. Вот тогда они и придумали с глупого-то
ума  у  одних печей нарозно хозяйство вести. Одна половина одного приказчика
поставила,  другая  -  другого. И мелкое начальство эдак же. Один так велит,
другой  на  свое  поворачивает. Путали-путали народ, потом и народ поделили.
Одни,  значит,  стали  турчаниновски,  други-саломирсковски.  Однем  словом,
беспутица.  А  хуже  всего  это  по  земельному богатству пришлось. Не о том
забота,  как  бы  найти да добыть, а как бы что новенькое другому хозяину не
показать. Всяк про себя смекал:
     - Присудят в мою пользу - тогда и буду добывать из нового места.
     У  барина  Саломирскова  на ту пору главным щегарем был Санко Масличко.
Мужичонке  плутяга, до всего донюхается, и в делах понимал. Для приисковых и
рудняшных  самый зловредный. А у турчаниновских щегарем был Яшка Зорко. Этот
вовсе  зря  на  такое место угадал. Он, конечно, тоже смолоду по рудникам да
приискам околачивался. Ну на смеху был.
     Мужичище  был  быком, а рожа у него ровно нарошно придумана. Как свекла
краснехонька,  а по ней волосешки белые кустичкамн. Ровно известкой наляпано
по  тем местам, где у людей волос растет. И по голове эти же кустики прошли.
За это и звали его Облезлым.
     По-доброму-то  пустяк  это.  Мало  ли  у человека какой изъян случится.
Только  Яшка  шибко перед народом гордился. Дескать, я - приказный, а ты кто
еси? Ну, Яшку и не любили. Да он еще похвалялся перед руднишными.
     -  Меня,  - кричит, - не проведешь. Сдалека всяку вашу плутню разгляжу!
Даром,  что слепыш-слепышом. Еле мизюкал. Носом по чернилу водил, как писать
случалось.  Рудобой  за  эту похвальбу-то и стали звать его еще Зорком. Нет-
нет - и поддернут:
     -  Наш  Зорко,  небось,  рукавицу  с шапкой не смешат. На аршин в землю
видит.  Кто-то  возьми  да  и  дунь это слово барыне Турчаниновой в ухо. Та,
известно, заполошная, - схватилась:
     - Где такой объявился?
     Ей  сказали  -  в  обмерщиках,  дескать,  на  таком-то  руднике. Барыня
призвала тут Яшку и спрашивает;
     - Ты, верно, на аршин в землю видишь?
     Яшке  неохота  перед  барыней  свою  неустойку  по глазам сказать, он и
отвечает:
     - Пониже наклонюсь, так всяк камешок разгляжу.
     Барыня обрадовалась.
     -  Такого,  -  кричит,  -  мне  и  надо. Будешь главным щегарем на моей
половине.
     Яшке с малого-то ума это лестно.
     - Рад, - отвечает, - стараться.
     Барыня свое наказывает:
     - Гляди, чтоб Саломирскову чего не донеслось, коли новое найдешь!
     Яшка, понятно, хвостом завилял.
     -  Будьте  в  спокое!  Будьте  в спокое! Которое я открою, то ни единой
саломирсковской собачонке не унюхать.
     Таким  случаем,  значит,  и стал Яшка главным щегарем на турчаниновской
половине.
     Сперва-то  маленько  побаивался.  Нет-нет  и  притащит барыне мешочек с
камешками  с  какого-нибудь  старого  рудника.  Вот,  дескать,  какую  штуку
обыскал. Только у барыни один разговор:
     -  Гляди,  как  бы  саломирсковски про это не узнали. Вот суд кончится,
тогда и покажешь это место.
     Ну,  а  суд  когда  кончится!  Яшка  видит,  -  спокойное дело, - вовсе
осмелел. Покатывается на лошадке в седелышке по всей заводской даче - и все.
Рожу  наел  -  как  не  лопнет,  а  глаза все наприщур держит, будто на-даля
глядит. Какие знакомые руднишные встретятся, завсегда. Яшке кукишку покажут,
а сами наговаривают:
     -  Наше почтенье Яков Иванычу! Всю, поди, дачу вызнал, - эдак-то далеко
глядишь!
     Яшка,  конечно,  нос  кверху.  Пятнышки  свои  на  губах погладит, да и
говорит:
     -  Вкруте  эко  дело  не  поворотишь. Знаете, поди-ко, меня, - пустяком
займоваться не стану!
     Рудобои тут и примутся для смеху Яшке места сказывать:
     - Поглядел бы ты по Габеевке. На пятой версте. Мне дедушко сказывал.
     Другой  опять  на Березовый увал приметки говорит. Ну, разное. Кто куда
придумает.
     Яшка  тоже,  как  вытный,  порядок  ведет.  Вовсе  будто  к  этому безо
внимания, а сам, глядишь, и начнет поезживать по тем местам. Руднишным это и
забавно. Раз в таком-то разговоре один рудобой и говорит:
     -  Что  всамделе,  ребята,  вы  к  Яков Иванычу с пустяком липнете. Ему
богатство  открыть  все  едино, что нам с вами плюнуть. Женится вот на вдове
Шаврихе  да  укажет она ему мужеву ямку с малахитом, - только и всего. Будет
тогда на нашей половине медный рудник, почище полевских Гумешек, Яковлевским
его,  поди,  звать будут, а то, может, Зорковским? Как тебе больше глянется,
Яков Иваныч?
     Яшка,  как  ему  в обычае, будто и не приметил разговору, а сам думает:
"Верно.  Был  слушок,  что  покойный  Шаврин  где-то  ямку с малахитом имел.
Может, и впрямь вдова про это знает".
     Яшка,  видишь,  в годах был, а неженатый. Девки его обегали; он и ладил
жениться на какой ни на есть вдове. К Шаврихе-то он шибко приглядывался.
     Совсем  дело  к  свадьбе  шло,  да  как раз барыня Яшку главным щегарем
назначила.  Ему и низко показалось на вдове из бедного житья жениться. Сразу
дорожку  в  ту улицу забыл, где эта Шавриха жила. Года два, а то и больше не
бывал,  а тут, значит, и вспомнил. Стал на лошадке подъезжать. Дескать, знай
наших! Не кто-нибудь а главный щегарь!
     У  вдовы  к  той  поре  дочь  Устя поспела. Самые ей те годы, как замуж
отдают.  Яшка  слепыш-слепыш, а тоже разглядел эту деваху и давай удочки под
этот  бережок  закидывать. Мать видит, какой поворот вышел, - не сунорствует
этому. Еще и радуется.
     -  Вишь, дескать, Усте счастье какое! Глядишь, - и я за Яков Иванычевой
спиной  в спокое проживу, никто тревожить не станет. Вон он какой начальник!
Пешком-то и ходить забыл. Все на лошадке да на лошадке.
     У  Шаврихи тоже своя причинка была. Мужик-от у ней, покойная головушка,
самостоятельного  характеру был. Кремешок. Из-за этого, сказывают, и в доски
ушел.  Он,  видишь,  малахитом занимался, и слушок шел, будто свою ямку имел
где-то  вовсе  близко  от заводу. Ну, барские нюхалки и подкарауливали. Один
раз  чуть  не  поймали,  да  Шаврин  ухитрился  -  в  болоте  отсиделся. Тут
нездоровье и получил. А как умер, жену и стали теснить.
     - Сказывай, где малахитова ямка!
     Шавриха - женщина смирная, про мужевы дела, может, вовсе не знала - что
он скажет? Говори по совести, а на нее пуще того наступают:
     - Сказывай, такая-сякая!
     Пригрожали всяко, улещали тоже, в каталажку садили, плетями били. Однем
словом,  мытарили.  Еле  она  отбилась.  С  той  вот  поры она и стала шибко
бояться всяких барских ухачей.
     Устя у той вдовы, как говорится, ни в мать, ни в отца издалась.
     Ровно  с утра до ночи девка в работе, одежонка у ней сиротская, а все с
песней.  Веселей  этой девки по заводу нет. На гулянках первое запевало. Так
ее  и  звали  - Устя-Соловьишна. Плясать тоже - редкий ей в пару сгодится. И
пошутить  мастерица  была,  а  насчет  чего  протчего  - это не допускала. В
строгости себя держала. Однем словом, живой цветик, утеха.
     За  такой  девкой  и  при  бедном житье женихи табунятся, а тут на-ко -
выкатил  млад  ясен месяц на буланом мерине - Яшка Зорко Облезлый! Устенька,
конечно,  сразу  хотела  отворотить ему оглобли - насмех его подняла. Только
Яшка  на  это шибко простой. Ему, как говорится, плюнь в глаза, а он утрется
да скажет: божья роса.
     Устюха все ж таки не унывает.
     "Подожди, - думает, - устрою я тебе штуку. Другой раз не поманит ко мне
ездить".
     Узнала,  когда Яшка будет, спровадила куда-то мать, нагнала полную избу
подружек,  да  и  пристроила около порогу веревку. Как Яшке в избу заходить,
Устя  натянула  веревку,  он и чебурахнулся носом в пол, аж посуда на середе
забренчала.  Подружки смеху до потолка подняли, а Яшку не проняло. Поднялся,
да и говорит:
     -  Не  обессудьте,  девушки,  не  доглядел  вашей  шутки. Привык, вишь,
на-даля глядеть, под ногами-то и не заметил.
     Что вот с таким поделаешь?
     Другой  раз  Устинька шиповых колючек под седло яшкину мерину насовала.
Мерин хоть и вовсе смирный был, а тут одичал - сбросил Яшку башкой на чьи-то
ворота. Только Яшке хоть бы что.
     Подружки Устины вовсе приуныли.
     -  Как  ты,  Устенька,  отобьешься! Стыда у Яшки ни капельки, а башка -
чугунная. Гляди-ка, чуть ворота не проломил, а хоть бы что.
     И Устенька тоже пригорюнилась.
     Тут парни забеспокоились, как бы девку из беды вызволить. Первым делом,
конечно,  подкараулили  Яшку  в  тихом  месте,  да  и  отмутузили.  Кулаков,
понятно,   не  жалели.  Только  Яшка  и  тут  отлежался,  а  народу  большое
беспокойство вышло.
     Бары  хоть  друг дружке не на глаза, а при таком случае, небось, в одну
дуду задудели.
     - Немедля разыскать, кто смел приказного бить! Эдак-то разохотятся, так
- чего доброго - и барам неспокойно будет!
     Занюхтили  барские  собачонки  с  обеих  сторон. Виноватых, конечно, не
нашли, а многим, кто на заметке у начальства был, пришлось спину показывать.
На  саломирсковской  стороне  палками  тогда хлестали, а на турчаниновской -
плетью. Которое слаще, им бы самим отведать.
     Много  народу  отхлестали,  а  одному  чернявому  парню,  -  забыл  его
прозванье,  -  так  ему  с  обеих  сторон  насыпали. Виноватее всех почто-то
оказался.
     Зато  Яшка  вовсе  нос  задрал.  Барыня,  вишь,  придумала, что на Яшку
озлобились за работу на барскую руку. Ну, хвалит, понятно потом спрашивает:
     - Не надо ли тебе чего?
     Яшка не будь плох и говорит:
     -  Жениться  хочу.  На  девахе из вашего владения. Шаврихи-вдовы дочь -
Устинья.
     -  Это  можно.  -  И  велела  Шавриху  позвать. Та прибежала, объясняет
барыне: дескать, сама-то всей душой, да деваха супротивничает.
     - Старый, - говорит, - да облезлый.
     Барыня завизжала, заухала:
     -  Да  как  она  смеет!  Ее ли дело разбирать, кого в мужья дадут! Чтоб
завтра же под венец!
     По счастью, пост случился. По церковному правилу венчать нельзя. Осечка
у барыни вышла. Призвала все ж таки попа и говорит:
     - Как можно станет, сейчас же окрути эту девку! Без поблажки, смотри!
     Наказала  так-то и укатила в Щербаковку жеребцов гонять. Пришла Шавриха
домой, объявила Усте барынину волю, а Устя ничего.
     - Ладно, - говорит.
     Задушевные подружки прибежали, болезнуют:
     - Приходится, видно, - за облезлого выходить.
     Устя и им отвечает:
     - Что поделаешь! И с облезлыми люди живут.
     Подивились  подружки,  -  что  с девкой сделалось! - убежали. Тут и сам
женишок прикатил, а Устя его всяко привечает. Яшка и обрадовался:
     "Поняла,  знать,  девка  свое  счастье.  Теперь  уж малахитовая яма моя
будет".
     Только подумал, Устюха и говорит ему навстречу:
     - Спрашивают меня люди, не знаю ли про отцовскую малахитовую ямку, да я
не сказываю.
     Яшка башкой заболтал:
     - Так и надо! Так и надо! Никому не сказывай! Мне только укажи!
     -  Тебе-то,  -  отвечает  Устенька,  -  и  подавно  боюсь  сказать. Еще
откажешься тогда от меня. Засмеют меня люди.
     Яшка заклялся-забожился:
     - Никогда не откажусь! И барыня так велела. Разве можно против барынина
приказу итти?
     Устенька еще помялась маленько, да и говорит:
     -  Страшное  это  дело,  Яков  Иваныч!  Как бы худа тебе не вышло. Яшка
расхрабрился.
     - Никого не боюсь. Укажи место!
     -  То-то  и  есть,  -  отвечает  Устенька,  -  что место, где богатство
открывается,  никому  неизвестно.  А  могу  я сказать, в которое время и где
голос слушать.
     - Какой, - спрашивает, - голос?
     - А тот, который богатство-то указывает.
     Тут Устенька и рассказала:
     -  Покойный  тятенька  так  мне  про  это сказывал. Есть, дескать, близ
Климинского  рудника  береза приметная. Всю ее губой-слезомойкой изъело, она
и согнулась дугой. Только три прута здоровых остались, как три тычка по дуге
поставлены.
     Вот  под  этой березой надо стать ночью как раз в эту пору, когда травы
наливаются.  От  Андрея  Наливы до Иванова дня. В руках надо держать веник -
банный опарыш и стоять крепко, не ворочаться, не оглядываться.
     Тут  и  услышишь  голос  женский  -  песню  поет. Потом этот голос тебя
спросит,  кто  ты  такой  да  зачем пришел. А как ты скажешь, полетят в тебя
камни да песок, а голос опять спросит:
     - Которое тебе надо?
     Ты, как узнаешь на руку, что тебе надобно, так и кричи скорее:
     - Вот это.
     Голос  тебе  и укажет место. А там уже дело простое. Потяни в том месте
за  траву,  -  и откроется тебе западенка, как ход в гору, а там этого песку
либо руды, сколь хочешь, хоть возами греби.
     Только  под  березу  надо  пешком  итти.  На лошади поедешь - ничего не
услышишь. И банный опарыш, смотри, из рук не выпускай! Да коли какой камешок
в тебя угодит, потерпи как-нибудь, не закричи!
     Выслушал  Яшка этот разговор и в тот же день уехал березу искать. Нашел
ловко. Все приметы сошлись.
     Вечером  взял  Яшка  мешок, спрятал в него банный опарыш, да и пошел на
примеченное место.
     Ночью  в лесу, хоть и летом, одному без огонька скучненько. Ну, Яшка об
этом   не   думал,  спозаранку  считал,  сколько  ему  из  богатства  урвать
достанется.  Стоит,  как  пень,  -  не пошевельнется и банный опарыш в руках
держит.  Как  вовсе  глухая  ночь  настала,  слышит  -  голос женский запел.
Тихонько  и  где-то совсем близко. Песня незнакомая. Яшка только и разобрал:
"Милый друг, ясны глазыньки".
     Потом голос спрашивает:
     - Ты, молодец, кто такой будешь и зачем пришел?
     Яшка назвал-звеличал себя, да и объясняет:
     - Малахитовой руды доступить желаю.
     - А ты, - спрашивает голос, - женатый али холостой?
     - Холостой, - говорит Яшка.
     -   То-то!  Женатым  я  не  пособляю!  -  говорит  голос.  Потом  опять
спрашивает:
     - Ты камнерез али рудобой?
     - Я главный щегарь!
     -  Вон  что!  -  вроде как удивилась та женщина. - Тебе, значит, всякой
породы камни подойдут? Получай, нето, да выбирай, какой любее!
     Тут посыпались в Яшку камни да песок. До того порно (от слова - пороть.
прим.ск.)   бьют,   что  едва  на  ногах  Яшка  держится,  даром  что  мужик
здоровенный.  Не  до  того  ему,  чтобы  породу  выбирать, да и где такому в
потемках на руку понять камень.
     Одна  плитка  садчее  других  пришлась.  Яшка  ухватил  ее, да и кричит
недоладом:
     - Эта вот самая! Эта!
     Тогда женщина и говорит:
     - Ладно. Приходи завтра в это же время к Карасьей горе. Там скажу тебе,
что  надо.  - И объяснила, в котором месте дожидаться. После этого голоса не
стало.
     Яшка  постоял еще сколько-то, потом давай по земле руками шарить, камни
подбирать.  Полон  мешок  нагреб и поволок его домой, как светать стало. Еле
доволок,  даром  что  чуть  не половина камней по дороге через дырки в мешке
высыпалась. Яшка и не заметил. Говорит еще:
     - Вишь, как утряслось!
     Стал  дома  камни разглядывать. Разное оказалось. Котора руда железная,
которое  - просто галька. Ну, и малахит есть. Та плитка, которую Яшка сперва
ухватил  и  за  пазуху  спрятал, тоже малахитовая оказалась. Да и малахит-то
поделочный, самого высокого сорту.
     Обрадовался Яшка, про синяки и раны свои сразу забыл.
     "Как  бы,  -  думает, - не сорвалось! Что это она про женатых говорила?
Ладно ли, что я жениться собираюсь?"
     Раздумывать  Яшке все ж таки не время. Засветло надо сперва оглядеться,
а  Карасья  гора  не  близкое  место.  Запрятал  мешок с породой, поел, да и
поехал. Того и не думает, что за ним подглядывают.
     Утром-то,  как  Яшка  под  мешком  кряхтел,  его  видели саломирсковски
прислужники  и  камешок  -  один или два - подобрали. У собачонок, известно,
завычка,  -  как  бы  друг  дружку подкусить. Сейчас же, значит, эти камешки
своему барину представили.
     -  Вот-де  с  чем  турчаниновский щегарь по городской дороге шел, а наш
щегарь куда глядит?
     Барин,  как  ему втолковали, чем эти камешки пахнут, не хуже жеребца на
дыбы поднялся. Своему-то щегарю Санку Масличку малахитиной в зубы:
     - Погложи-ко!
     Санко завертелся:
     - Буду стараться.
     У барина свой разговор:
     - Три дня сроку! Коли не узнаешь, из-под палок не встанешь!
     Тут  Масличко  и  заповорачивался.  Первым  делом  погнал  по городской
дороге, - не оставил ли Яшка еще следочка, а дружкам своим наказал:
     - Глядите за Яшкой!
     На  городской дороге ничего не нашел. Приехал домой, дружки и сказывают
-  туда-то  Яшка проехал. Масличко в ту же сторону кинулся, да и подкараулил
Яшку, а тот сослепу и не приметил.
     К  вечеру  Яшка  опять захватил мешок с банным опарышем, да и зашагал к
Карасьей горе, а Масличко за ним крадется.
     Добрался  Яшка  до  большого  камня и тут остановился. Достал что-то из
мешка,  перед  носом  держит,  а  сам  стоит,  не  пошевельнется. И Масличко
недалеко от того места притаился.
     Как  ночь  глухая  наступила,  близенько  от  Яшки  на  траве светлячок
загорелся.  За  ним другой, третий, да и насыпало их. Как западенку на траве
обвели,  и  кольцо  посередке.  Только-только поднять, а тут женский голос и
спрашивает:
- Это у тебя, молодец, на что банный опарыш?
     Яшка, видно, вкруте не смекнул, как ответить, да и ляпнул:
     - Невеста мне так велела.
     Женщина вроде как осердилась:
     -  Как  ты  смел  тогда  ко  мне  являться!  Сказано  тебе - женатым не
пособляю, а женихам и подавно!
     Яшка тут и давай изворачиваться:
     -  Не  сердись  сделай  милость!  Подневольный человек - что поделаешь!
Барыня это мне велела. Сам-то я только о том и думаю, как бы от этой невесты
отбиться.
     -  Вот,  -  отвечает женщина, - сперва отбейся, тогда и ко мне приходи!
Только  не на это место, а на Полевскую дорогу. Знаешь Григорьевский рудник?
Вот  там  ,  найди  такую  же  березу,  под какой первый раз стоял. Под этой
березой  и  будет  тебе  западенка.  Поднимешь  ее  за траву и бери, сколько
окажется.  -  Замолчала  женщина.  Яшка  постоял  еще,  а как светать стало,
побежал  домой.  Ну,  а  Масличко  остался. Хотел, видно, при свете то место
хорошенько оглядеть.
     Прибежал  Яшка  домой.  Схватил  мешок с камнями да айда-ко к барыне, в
Щербаковку.  Рассказал  ей,  вот-де  штука  какая  выходит, и камни показал.
Барыня, как поняла, сейчас завизжала:
     -  Не  сметь  у  меня  и  заикаться  о  женитьбе! Надо о барской выгоде
стараться,  а  не  о  пустяках  думать!  А попу да приказчику скажи, чтоб ту
негодную  девку  обвенчали, как приказано. Пущай приказчик найдет ей жениха,
да такого, чтоб хуже его не было!
     Приехал  Яшка  домой,  передал  приказчику да попу барынин наказ насчет
Устеньки,  а  сам  ко Григорьевскому руднику побежал. До ночи искал березу -
не  мог  найти. На другой день тоже. Так и пошло. Ходит около рудника с утра
до вечера. Про то и думать забыл, что Иванов день давно прошел.
     Отстрадовали люди, к зиме дело пошло, а Яшка все около рудника топчется
-  кривую березу ищет. Березы реденько попадаются, да все прямые. Какая Яшке
сослепу  кривой  покажется, под той он до ночи стоит, а ночью примется траву
драть. Начисто кругом опашет. Нет, не открывается западенка.
     Однем  словом,  ума решился. Вовсе дурак стал. Из-за жадности-то своей.
Барыня,  конечно,  пробовала  лечить  Яшку  плетями,  -  будто  он богатство
Саломирскову  продал,  -  да  тоже ничего не вышло. Так, сказывают, и замерз
Яшка на Григорьевском руднике, под березой.
     А  Санка  Масличка  у  Карасьей горы мертвого нашли. И стяжок березовый
рядом  оставлен.  Стяжок ровно легонький, да рука, видать, тяжелая пришлась.
Может,  Масличко близко к месту подошел, али еще какая опаска от него вышла,
- его, значит, и стукнули. А может, и за другое. Тоже ведь было за что.
     Барин Саломирсков по этому случаю жалобу подал:
     "Турчаниновски моего главного щегаря убили и богатство спрятали".
     Турчаниновски опять наоборот: "Саломирсков нашего главного щегаря с ума
свел  и  богатство украл". Потом, конечно, на каждой половине других щегарей
назначили, а наказ им все тот же:
     - Гляди у меня! Как бы другая половина чего не нашла!
     Ну, те и давай стараться волчьим обычаем. Только о том и думают, как бы
свой  кусок  ухранить,  а  чужой  из  зубов  вырвать. Дорогие пески пустяком
заваливают, в пустые пески золотом стреляют, породу где не надо подбрасывают
и  протча тако. Мало сказать, путают, - начисто нитки рвут. Какому старателю
посчастливит  на новое место натакаться, того сейчас к приказчику волокут, а
там один разговор.
     - Зарой и забудь, а не то!.. Понял?
     А  как  не  поймешь,  коли  дело  бывалое? Чуть кто заартачится, того с
семьей  на  дальние  прииска  сгонят,  а то и в солдаты сдадут, либо вовсе с
концом  в  Сибирь  упеткают.  Ну,  а кто не упирается, - тому стакан вина да
рублевка серебра. Просто понять-то.
     Так вот и зарывали да забывали. Иное, поди, и вовсе зарыли да забыли. И
не найдешь!
     Про  травяную  западенку  все  ж таки разговор не заглох. Нет-нет, да и
пройдет.
     Ягодницы  либо  еще  кто  видели...  Вовсе  на  гладком  покосном месте
подъехал  мужик  на  телеге.  Потянул  за  траву, и открылась ему западенка.
Спустился  он в эту западенку и давай оттуда малахитовые камни таскать да на
телегу  складывать. Закрыл потом пологом и поехал потихоньку, и западенки не
стало.  Насчет  места  только  путают.  Кто говорит - у городской дороги это
было,  где  сперва  малахитины-то нашли, кто - у Григорьевского рудника, где
Зорко  замерз.  Другие  опять сказывают, что у Карасьей горы, близко от того
места,  где  Масличка  нашли.  Однем  словом, путанка. Крепконько, видно, ту
западенку травой затянуло...
     А  об  Устеньке,  что  сказать?  Ее, как Петровки прошли, замуж отдали.
Приказчик вовсе и думать не стал, кого ей в мужья, сразу попу сказал:
     - Виноватее такого-то у меня нет. Совсем от рук парень отбился. Кабы не
хороший камнерез был, давно бы его под красную шапку поставил!
     И  указал  попу  на  того чернявого парня, которого с двух-то сторон за
Яшку хлестали.
     Попу  не  все  едино,  с кого деньги сорвать? Обвенчал, как указано, да
Устенька  и не супротивничала. Веселенько замуж выходила и потом, слышно, не
каялась.  До  старости  не  покинула  девичьей своей привычки. Где по заводу
песня завелась, так и знай - непременно тут Устя-Соловьишна.
     С  мужиком-то  своим  они  складненько  жили.  Камнерез он у ней был, и
ребята  по  этому  же  делу пошли. Нынешний сысертский малахитчик Железко из
этой же семьи. Устинье-то он не то внучком, не то правнучком приходится. Кто
вот  слыхал  про  Соловьишну  да  Зорка,  те  и думают, что этот Железко про
травяную  западенку  знает.  Спрашивают  у  него:  скажи, дескать, в котором
месте?  Только  Железко  -  железко  и  есть: немного из него соку добудешь.
Подпоить  сколько  раз  пробовали, - тоже не выходит. Железка-то, сказывают,
поить,  как  песок  поливать.  Сами  упарятся:  ноги  врозь, язык на губу, а
Железко сухим-сухохонек да еще посмеивается:
     -  Не сказать ли вам, друзья, побасенку про травяную западенку? В каком
месте ее искать, с которой стороны отворять, чтоб барам не видать?
     Вот  он  какой  -  Устиньин-то внучек! Да и как его винить, коли у него
дело  такое. Ведь только обмолвись, - сейчас на том месте рудник разведут, а
где камень на поделку брать? Железко, значит, и укрепился.
     - Ищите сами!
     Ну,  найти  не  просто.  Барским-то щегарям тут, видно, кто-то и с умом
пособил  следок  запутать.  С умом и разбирать надо. А по всему видать, есть
она - травяная-то западенка. Берут из нее люди по малости. Берут.
     Вот кому из вас случится по тем местам у земляного богатства ходить, вы
это  и  посмекайте.  А  на мой глаз, ровно ниточки-то больше к Карасьей горе
клонят. У этой горы да Карасьего озера и поглядеть бы! А? Как, по-вашему?
 
  

ТАЮТКИНО ЗЕРКАЛЬЦЕ

 
 
(Предыдущие сказы).
     Был еще на руднике такой случай.
     В  одном  забое пошла руда со шлифом. Отобьют кусок, а у него, глядишь,
какой-нибудь  уголышек  гладехонек.  Как  зеркало  блестит, глядись в него -
кому любо.
     Ну,  рудобоям  не  до  забавы. Всяк от стариков слыхал, что это примета
вовсе худая.
     -  Пойдет  такое  -  берегись!  Это  Хозяйка  горы зеркало расколотила.
Сердится. Без обвалу дело не пройдет.
     Люди,  понятно,  и  сторожатся,  кто  как  может,  а начальство в перву
голову. Рудничный смотритель как услышал про эту штуку, сразу в ту сторону и
ходить перестал, а своему подручному надзирателю наказывает:
     -  Распорядись  подпереть  проход двойным перекладом из лежаков да вели
очистить до надежного потолка забой. Тогда сам погляжу.
     Надзирателем  на  ту  пору  пришелся  Ераско  Поспешай. Егозливый такой
старичонко.  На  глазах у начальства всегда рысью бегал. Чуть ему скажут, со
всех ног кинется и бестолку народ полошит, как на пожар.
     -  Поспешай,  робятушки,  поспешай! Руднично дело тихого ходу не любит.
Одна  нога  здесь,  другая  нога - там. За суматошливость-то его Поспешаем и
прозвали.  Только  в этом деле и у Поспешая ноги заболели. В глазах свету не
стало, норовит чужими поглядеть. Подзывает бергала-плотника, да и говорит:
     -   Сбегай-ко,  Иван,  огляди  хорошенько  да  смекни,  сколько  бревен
подтаскивать,  и  начинайте благословясь. Руднично дело, сам знаешь, мешкоты
не  любит,  а  у  меня,  как  на  грех,  в боку колотье поднялось и поясница
отнялась.  Еле живой стою. К погоде, видно. Так вы уж без меня постарайтесь!
Чтоб завтра к вечеру готово было!
     Бергалу  податься  некуда  -  пошел,  а тоже не торопится. Сколь ведь в
руднике  ни  тошно,  а в могилу до своего часу все же никому неохота. Ераско
даже пригрозил:
     - Поспешай, братец, поспешай! Не оглядывайся! Ленивых-то, сам знаешь, у
нас хорошо на пожарной бодрят. Видал, поди?
     Он  -  этот  Ераско  Поспешай  -  лисьей  повадки  человечишко. Говорил
сладенько, а на деле самый зловредный был. Никто больше его народу под плети
не подводил. Боялись его.
     На  другой  день  к  вечеру  поставили  переклады.  Крепь надежная, что
говорить,  только  ведь  гора!  Бревном  не  удержишь, коли она осадку дает.
Жамкнет, так стояки-бревна, как лучинки, хрустнут, и лежакам не вытерпеть: в
блин их сдавит. Бывалое дело.
     Ераско Поспешай все же осмелел маленько. Хоть пристанывает и на колотье
в  боку  жалуется,  а  у перекладов ходит и забой оглядел.. Видит - дело тут
прямо  смертное,  плетями  в  тот  забой  не  всякого загонишь. Вот Ераско и
перебирает про себя, кого бы на это дело нарядить.
     Под  рукой  у  Ераска  много народу ходило, только смирнее Гани Зари не
было. На диво безответный мужик выдался. То ли его смолоду заколотили, то ли
такой  уродился,  -  никогда  поперек слова не молвит. А как у него семейная
беда  приключилась,  он  и  вовсе слова потерял. У Гани, видишь, жена зимним
делом  на  пруду  рубахи  полоскала,  да и соскользнула под лед. Вытащить ее
вытащили  и  отводились,  да,  видно,  застудились и к весне свечкой стаяла.
Оставила  Гане  сына да дочку. Как говорится, красных деток на черное житье.
Сынишко   не  зажился  на  свете,  вскорости  за  матерью  в  землю  ушел, а
девчоночка  ничего, - востроглазенькая да здоровенькая, Таюткой звали. Годов
четырех  она  от  матери  осталась, а в своей ровне уж на примете была, - на
всякие  игры  первая  выдумщица.  Не раз и доставалось ей за это. Поссорятся
девчонки на игре, разревутся, да и бегут к матерям жаловаться.
     - Это все Тайка Заря придумала!
     Матери, известно, своих всегда пожалеют да приголубят, а Таютке грозят:
     - Ах она, вострошарая! Поймаем вот ее да вицей! Еще отцу скажем! Узнает
тогда, в котором месте заря с зарей сходится. Узнает!
     Таютка,  понятно,  отца  не  боялась.  Чуяла, поди-ко, что она ему, как
порошинка  в  глазу,  -  только об ней и думал. Придет с рудника домой, одна
ему  услада - на забавницу свою полюбоваться да послушать, как она лепечет о
том,  о  другом. А у Таютки повадки не было, чтобы на обиды свои жаловаться,
о веселом больше помнила.
     Ганя  с  покойной  женой дружно жил, жениться второй раз ему неохота, а
надо.  Без женщины в доме с малым ребенком, конечно, трудно. Иной раз Ганя и
надумает- беспременно женюсь, а как послушает Таютку, так и мысли врозь.
     -  Вот  она у меня какая забавуха растет, а мачеха придет - все веселье
погасит.
     Так  без  жены  и маялся. Хлеб стряпать соседям отдавал и варево, какое
случалось,  в  тех  же печах ставили. Пойдет на работу, непременно соседским
старухам накажет:
     - Доглядите вы, сделайте милость, за моей-то.
     Те понятно:
     - Ладно, ладно. Не беспокойся!
     Уйдет на рудник, а они и не подумают. У всякой ведь дела хоть отбавляй.
За  своими внучатами доглядеть не успевают, про чужую и подавно не вспомнят.
Хуже   всего   зимой   приходилось.   Избушка,  видишь,  худенькая,  теплуху
подтапливать  надо. Не малой же девчонке это дело доверить. Старухи во-время
не  заглянут.  Таютка  и мерзнет до вечера, пока отец с рудника не придет да
печь не натопит. Вот Ганя и придумал:
     -  Стану  брать Таютку с собой. В шахте у нас тепло. И на глазах будет.
Хоть сухой кусок, да вовремя съест.
     Так  и  стал  делать.  А  чтобы  от  начальства  привязки не было, что,
дескать,  женскому  полу  в шахту спускаться нельзя, он стал обряжать Таютку
парнишком.  Наденет  на  нее  братнюю одежонку, да и ведет с собой. Рудобои,
которые  по  суседству  жили,  знали,  понятно,  что  у  Гани не парнишко, а
девчонка,  да  им- то что. Видят, - по горькой нужде мужик с собой ребенка в
рудник,  таскает,  жалеют  его  и  Таютку  позабавить  стараются.  Известно,
ребенок!  Всякому  охота,  чтоб  ему  повеселее  было.  Берегут  ее в шахте,
потешают,  кто  как  умеет.  То  на  порожней  тачке  подвезут,  то камешков
узорчатых  подкинут.  Кто  опять  ухватит на руки, подымет выше головы, да и
наговаривает:
     -  Ну-ко, снизу погляжу, сколь Натал Гаврилыч руды себе в нос набил. Не
пора ли каелкой выворачивать?
     Подшучивали,  значит.  И прозвище ей дали - Натал Гаврилыч. Как увидят,
сейчас разговор:
     - А, Натал Гаврилыч!
     - Как житьишком, Натал Гаврилыч?
     -  Отцу пособлять пришел, Натал Гаврилыч? Дело, друг, дело. Давно пора,
а то где же ему одному управиться.
     Не  каждый,  конечно,  раз  таскал  Ганя  Таютку  с  собой,  а все-таки
частенько.  Она  и  сама  к тому привыкла, чуть не всех рудобоев, с которыми
отцу  приходилось  близко  стоять,  знала.  Вот  на  этого-то  Ганю Ераско и
нацелился. С вечера говорит ему ласковенько:
     -  Ты,  Ганя,  утре  ступай-ко  к новым перекладам. Очисти там забой до
надежного потолка!
     Ганя  и тут отговариваться не стал, а как пошел домой, заподумывал, что
с Таюткой будет, коли гора его не пощадит.
     Пришел  домой,  - у Таютки нос от реву припух, ручонки расцарапаны, под
глазом  синяк  и  платьишко  все порвано. Кто-то, видно, пообидел. Про обиду
свою Таютка все-таки сказывать не стала, а только сразу запросилась:
     - Возьми меня, тятя, завтра на рудник с собой. У Гани руки задрожали, а
сам подумал:
     "Верно,  не  лучше  ли  ее с собой взять. Какое ее житье, коли живым не
выйду!" Прибрал он свою девчушку, сходил к соседям за похлебкой, поужинал, и
Таютка сейчас же свернулась на скамеечке, а сама наказывает:
     - Тятя, смотри, не забудь меня разбудить! С тобой пойду.
     Уснула  Таютка,  а  отцу,  конечно, не до этого. До свету просидел, всю
свою жизнь в голове перевел, в конце концов решил:
     - Возьму! Коли погибнуть доведется, так вместе.
     Утром разбудил Таютку, обрядил ее по обычаю парнишком, поели маленько и
пошли  на  рудник. Только видит Таютка, что-то не так: знакомые дяденьки как
незнакомые стали. На кого она поглядит, тот и глаза отведет, будто не видит.
И  Натал  Гаврилычем  никто  ее  не  зовет. Как осердились все. Один рудобой
заворчал на Ганю:
     - Ты бы, Гаврило, этого не выдумывал - ребенка с собой таскать. Неровен
час, - какой случай выйдет.
     Потом  парень-одиночка  подошел. Сам сбычился, в землю глядит и говорит
тихонько:
     -  Давай, дядя Гаврило, поменяемся. Ты с Таюткой на мое место ступай, а
я на твое.
     Тут другие зашумели:
     -  Чего  там!  По  жеребьевке  надо!  Давай  Поспешая! Пущай жеребьевку
делает, коли такое дело!
     Только  Поспешая  нет и нет. Рассылка от него прибежал: велел, дескать,
спускаться,  его  не дожидаючись. Хворь приключилась, с постели подняться не
может.
     Хотели  без Поспешая жеребьевку провести, да один старичок ввязался. Он
-  этот  старичонко  -  на доброй славе ходил. Бывальцем считали и всегда по
отчеству  звали, только как он низенького росту был, так маленько с шуткой -
Полукарпыч.
     Этот Полукарпыч мысли и повернул.
     -  Постойте-ко,  - говорит, - постойте! Что зря горячиться! Может, Ганя
умнее  нашего  придумал.  Хозяйка  горы  наверняка  его с дитей-то помилует.
Податная  на  это,  -  будьте  покойны!  Гляди,  еще девчонку к себе в гости
сводит.
     Помяните мое слово.
     Этим  разговором  Полукарпыч  и погасил у людей стыд. Всяк подумал: "на
что  лучше,  коли без меня обойдется", и стали поскорее расходиться по своим
местам.
     Таютка  не  поняла, конечно, о чем спор был, а про Хозяйку приметила. И
то  ей  диво, что в шахте все по-другому стало. Раньше, случалось, всегда на
людях  была,  кругом  огоньки  мелькали,  и  людей видно. Кто руду бьет, кто
нагребает, кто на тачках возит. А на этот раз все куда-то разошлись, а они с
отцом по пустому месту вдвоем шагают, да еще Полукарпыч увязался за ними же.
- Мне, - говорит, - в той же стороне работа, провожу до места.
     Шли-шли, Таютке тоскливо стало, она и давай спрашивать отца:
     - Тятя, мы куда пошли? К Хозяйке в гости?
     Гаврило вздохнул и говорит:
     - Как придется. Может, и попадем.
     Таютка опять:
     - Она далеко живет?
     Гаврило,  конечно,  молчит,  не  знает,  что  сказать,  а  Полукарпыч и
говорит:
     - В горе-то у ней во всяком месте дверки есть, да только нам не видно.
     -  А  она сердитая? - спрашивает опять Таютка, а Полукарпыч и давай тут
насказывать  про  Хозяйку,  ровно  он ей родня либо свойственник. И такая, и
сякая,  немазаная-сухая.  Платье  зеленое,  коса черная, в одной руке каелка
махонькая,  в другой цветок. И горит этот цветок, как хорошая охапка смолья,
а дыму нет. Кто Хозяйке поглянется, тому она этот цветок и отдаст, а у самой
сейчас же в руке другой появится.
     Таютке это любопытно. Она и говорит:
     - Вот бы мне такой цветочек!
     Старичонко и на это согласен:
     - А что ты думаешь? Может, и отдаст, коли пугаться да реветь не будешь.
Очень даже просто.
     Так  и заговорил ребенка. Таютка только о том и думает, как бы поскорее
Хозяйку поглядеть да цветочек получить. Говорит старику-то:
     - Дедо, я ни за что, ну вот, ни за что не испугаюсь и реветь не буду.
     Вот  пришли  к  новым  перекладам.  Верно, крепь надежная поставлена, и
смолье  тут  наготовлено.  Ганя со стариком занялись смолье разжигать. Дело,
видишь,  такое  -  осветиться хорошенько надо, одних блендочек мало, а огонь
развести в таком месте тоже без оглядки нельзя.
     Пока  они  тут  место  подходящее  для  огнища  устроили  да с разжогом
возились,  Таютка  стоит  да  оглядывает  кругом,  нет ли тут дверки, чтоб к
Хозяйке горы в гости пойти.
     Глазенки,  известно,  молодые, вострые. Таютка и углядела ими - в одном
месте,  невысоко  от земли, вроде ямки кругленькой, а в ямке что-то блестит.
Таютка,  не  того  слова, подобралась к тому месту, да и поглядела в ямку, а
ничего нет. Тогда она давай пальчишком щупать.
     Чует  -  гладко,  а края отстают, как старая замазка. Таютка и давай то
место  расколупывать,  дескать,  пошире  ямку  сделаю. Живо очистила место с
банное окошечко да тут и заревела во всю голову:
     - Тятя, дедо! Большой парень из горы царапается!
     Гаврило  со  стариком подбежали, видят - как зеркало в породу вдавлено,
шатром глядит и до того человека большим кажет, что и признать нельзя.
     Сперва-то  они  и  сами  испугались,  потом  поняли,  и старик стал над
Таюткой подсмеиваться:
     -  Наш  Натал  Гаврилыч себя не признал! Гляди-ко, - я нисколь не боюсь
того вон старика, даром что он такой большой. Что хошь заставлю его сделать.
Потяну за нос - он себя потянет, дерну за бороду - он тоже. Гляди: я высунул
язык, и он свой ротище раззявил и язык выкатил! Как бревно!
     Таютка  поглядела  из-за дедушкина плеча. Точно - это он и есть, только
сильно  большой.  Забавно  ей показалось, как дедушка дразнится. Сама вперед
высунулась и тоже давай всяки штуки строить.
     Скоро  ей  охота стала на свои ноги посмотреть, пониже, значит, зеркало
спустить.   Она   и   начала  с  нижнего  конца  руду  отколупывать.  Отец с
Полукарпычем  глядят  -  руда под таюткиными ручонками так книзу и поползла,
мелкими  камешками  под  ноги  сыплется.  Испугались:  думали  - обвал. Ганя
подхватил Таютку на руки, отбежал подальше, да и говорит:
     -  Посиди  тут.  Мы  с  дедушкой место очистим. Тогда тебя позовем. Без
зову, смотри, не ходи - осержусь!
     Таютке  горько  показалось,  что  не  дали перед зеркалом позабавиться.
Накуксилась  маленько,  губенки  надула,  а не заревела. Знала, поди-ко, что
большим  на  работе мешать нельзя. Сидит, нахохлилась да от скуки перебирает
камешки,  какие под руку пришлись. Тут и попался ей один занятный. Величиной
с  ладошку.  Исподка  у  него  руда-рудой, а повернешь - там вроде маленькой
чашечки,  либо  блюдца. Гладко-гладко выкатано и блестит, а на закрайках как
листочки прилипли. А пуще того занятно, что из этой чашечки на Таютку тот же
большой парень глядит. Таютка и занялась этой игрушкой.
     А   тем   временем  отец  со  стариком  в  забое  старались.  Сперва-то
сторожились,  а  потом  на-машок  у  них  работа  пошла.  Подведут каелки от
гладкого  места,  да  и  отворачивают  породу, а она сыплется мелким куском.
Верхушка  только  потруднее  пришлась...  Высоко, да и боязно, как бы порода
большими  кусками  не  посыпалась.  Старик  велел  Гане у забоя стоять, чтоб
Таютка  на  ту  пору  не подошла, а сам взмостился на чурбаках и живой рукой
верх  очистил. И вышло у них в забое, как большая чаша внаклон поставлена, а
кругом порода узором легла и до того крепкая, что каелка ее не берет.
     Старик,  для верности, и по самой чаше не раз каелкой стукал. Сперва по
низу   да  с  оглядкой,  а  потом  начал  базгать  со  всего  плеча  да  еще
приговаривает:
     - Дай-ка хвачу по носу старика - пусть на меня не замахивается!
     Хлестал-хлестал,  чаша  гудит,  как  литая медь, а от каелки даже малой
чатинки  не  остается.  Тут оба уверились - крепко. Побежал отец за Таюткой.
Она пришла, поглядела и говорит:
     -  У  меня  такое  есть!  - и показывает свой камешок. Большие видят, -
верно,  на  камешке  чаша и весь ободок из точки в точку. Ну, все как есть -
только маленькое. Старик тут и говорит:
     -  Это,  Таютка,  тебе  Хозяйка  горы,  может, на забаву, а может, и на
счастье дала.
     - Нет, дедо, я сама нашла.
     Гаврило тоже посомневался:
     - Мало ли какой случай бывает.
     На  спор  у  них  дело пошло. Стали в том месте, где Таютка сидела, все
камешки перебирать. Даже сходства не обозначилось. Тогда старик и говорит:
     -  Вот  видите,  какой камешок! Другого такого в жизнь не найти! Береги
его, Таютка, и никому не показывай, а то узнает начальство - отберут.
     Таютка от таких слов голосом закричала:
     - Не отдам! Никому не отдам!
     А сама поскорее камешок за пазуху и ручонкой прижала, - дескать, так-то
надежнее. К вечеру по руднику слух прошел:
     -  Обошлось  у  Гани  по-хорошему.  Вдвоем с Полукарпычем они гору руды
набили  да  еще  зеркало  вырыли.  Цельное,  без  единой  чатинки,  и ободок
узорчатый.
     Всякому,  конечно,  любопытно.  Как к подъему объявили, народ и кинулся
сперва  поглядеть. Прибежали, видят - верно, над забоем зеркало наклонилось,
и кругом из породы явственно рама обозначилась, как руками высечена. Зеркало
не  доской,  а  чашей:  в  середине  поглубже,  а по краям на-нет сошло. Кто
поближе  подойдет,  тот  и шарахнется сперва, а потом засмеется. Зеркало-то,
видишь,  человека  вовсе  несообразно  кажет.  Нос с большой бугор, волос на
усах,  как дрова разбросали. Даже глядеть страшно, и смешно тоже. Народу тут
и  набилось густо. Старики, понятно, оговаривают: не до смеху, дескать, тут,
дело вовсе сурьезное. А молодых разве угомонишь, коли на них смех напал. Шум
подняли,  друг  над  дружкой  подшучивают.  Таютку  кто-то подтащил к самому
зеркалу, да и кричит:
     - Это вот тот большой парень зеркало открыл!
     Другие отзываются:
     -  И впрямь так! Не будь Таютки, не смеяться бы тут. Таюткино зеркало и
есть!
     А  Таютка  помалкивает  да  ручонкой  крепче  свое  маленькое зеркальце
прижимает.  Ераско  Поспешай,  конечно, тоже услышал про этот случай - сразу
выздоровел,  спустился в шахту и пошел к ганиному забою. Вперед шел, так еще
про  хворь помнил, а как оглядел место да увидел, что народ не боится, сразу
рысью забегал и закричал своим обычаем:
     -  Поспешай,  ребятушки, к подъему! Не до ночи вас ждать! Руднично дело
мешкоты не любит. Эка невидаль - гладкое место в забое пришлось!
     А сам, по собачьему положению, другое смекает:
     -  Рудничному  смотрителю не скажу, а побегу к приказчику. Обскажу ему,
как  моим  распорядком  в  забое  такую  диковину  отрыли.  Тогда  мне, а не
смотрителю награда будет.
     Прибежал  к  приказчику,  а  смотритель уж там сидит да еще над Ераском
насмехается:
     - Вон что! Выздоровел, Ерастушко! А я думал, тебе и не поглядеть, какую
штуку без тебя на руднике откопали.
     Ераско  завертелся:  дескать,  за  этим  и  бежал, чтоб тебе сказать. А
смотритель, знай, подзуживает:
     -  Худые,  гляжу,  у  тебя  ноги  стали. За всяким делом самому глядеть
доводится.
     Ераску с горя не лук же тереть. Он думал-думал и придумал:
     "Напишу-ко я грамотку заграничной барыне. Тогда еще поглядим, куда дело
повернется".
     Ну,  и написал. Так, мол, и так, стараньем надзирателя такого-то отрыли
в  руднике  диковинное  зеркало.  Не иначе самой Хозяйки горы. Не желаете ли
поглядеть?
     Ераско  это  с  хитростью  подвел.  Он  так понял. Приказчик непременно
барину  о таком случае доведет, только это ни к чему будет. Барин на ту пору
из  таких  случился,  что ни до чего ему дела не было, одно требовал - давай
денег  больше!  А  жена  у  этого  барина из заграничных земель была. У бар,
известно, заведено было по всяким заграницам таскаться. Сысертский барин это
же придумал:
     "Чем,  дескать,  я хуже других заводчиков. Поеду - людей посмотрю, себя
покажу".
     Ну,  поездил  у  теплых морей, поразбросал рублей и домой его потянуло.
Только  дорога-то  шла через немецки земли, а там, видишь, на это дело, чтоб
к чужим деньгам подобраться, нашлись больно смекалистые.
     Видят - барин ума малого, а деньгами ворочает большими, они и давай его
обхаживать.  Вызнали,  что  он  холостой,  и  пристроились  на живца ловить.
Подставили,  значит,  ему  немку посытее да повиднее, - из таких все ж таки,
коих свои немецкие женихи браковали, и вперебой стали ту немку нахваливать:
     -  Вот  невеста,  так невеста! По всем землям объезди, такой не сыщешь.
Домой привезешь, у соседей в глазах зарябит.
     Барин  всю  эту  подлость  за  правду  принял, взял да и женился на той
немке. И то ему лестно показалось, что невеста перед свадьбой только о том и
говорила, как будет ей хорошо на новом месте жить. Ну, а как обзаконились да
подписал   барин   бумажки,   какие  ему  подсунули,  так  и  поворот  этому
разговору. Молодая жена сразу объявила:
     -  Неохота мне что-то, мил любезный друг, на край света забираться. Тут
привычнее, да и тебе для здоровья полезно.
     Барин, понятно, закипятился:
     - Как так? Почему до свадьбы другое говорила? Где твоя совесть?
     А немка, знай, посмеивается.
     -  По  нашим,  -  говорит,  -  обычаям невесте совести не полагается. С
совестью- то век в девках просидишь, а это невесело.
     Барин  горячится,  корит  жену  всякими словами, а ей хоть бы что. Свое
твердит:
     -  Надо  было перед свадьбой уговор подписать, а теперь и разговаривать
не  к  чему.  Коли тебе надобно, поезжай в свои места один. Сколь хочешь там
живи, хоть и вовсе сюда не ворочайся, скучать не стану. Мне бы только деньги
посылал  вовремя.  А  не  будешь  посылать  -  судом взыщу, потому - законом
обязан ты жену содержать, да и подпись твоя на это у меня имеется.
     Что  делать?  Одному  домой  ехать  барин  поопасался: насмех, дескать,
поднимут,  - он и остался в немецкой земле. Долгонько там жил, всю заводскую
выручку  немцам  просаживал.  Потом,  видно, начетисто показалось али другая
какая причина вышла, привез-таки свою немку в Сысерть и говорит:
     - Сиди тут.
     Ну,  ей тоскливо, она и вытворяла, что только удумает. На Азов-горе вон
теперь  дом  с  вышкой  стоит,  а до него там, сказывают, и не разберешь что
было  нагорожено: не то монастырь, не то мельница. И называлась эта строянка
Раззор.  Этот  Раззор  при  той  заграничной барыне и поставлен был. Приедет
будто  туда  с целой оравой, да и гарцуют недели две. Народу от этой барской
гулянки  не  сладко  приходилось.  То  овечек да телят затравят, то кострами
палы  по  лесу пустят. Им забава, а народу маята. За счастье считали, коли в
какое лето барыня в наши края не приедет.
     Ераску,  понятно, до этого дела нет, ему бы свею выгоду не упустить, он
и послал грамотку с нарочным. И не ошибся, подлая душа. На другой же день на
семи  ли,  восьми  тройках  приехала  барыня  со своей оравой и первым делом
потребовала к себе Ераска.
     - Показывай, какое зеркало нашел!
     Приказчик,  смотритель  и  другое  начальство  прибежали.  Узнали дело,
отговаривают:  никак  невозможно женщине в шахту. Только сговорить не могут.
Заладила свое:
     - Пойду и пойду!
     Тут  еще баринок из заграничных бодрится. При ней был. За брата или там
за  какую  родню  выдавала  и завсегда с собой возила. Этот с грехом пополам
балакает:
     -  Мы,  дескать,  с ней в заграничной шахте бывали, а это что! - Делать
нечего,  стали  их  спускать.  Начальство  все  в  беспокойстве, один Ераско
радуется,  рысит  перед  барыней,  в  две блендочки ей светит. Довел-таки до
места.  Оглядела  барыня  зеркало.  Тоже  посмеялась с заграничным баринком,
какими оно людей показывает, потом барыня и говорит Ераску:
     - Ты мне это зеркало целиком вырежь да в Раззор доставь!
     Ераско  давай  ей  втолковывать, что сделать это никак нельзя, а барыня
свое:
     - Хочу, чтоб это зеркало у меня стояло, потому как я хозяйка этой горы!
     Только  проговорила, вдруг из зеркала рудой плюнуло. Барыня завизжала и
без памяти повалилась.
     Суматоха  поднялась. Начальство подхватило барыню да поскорее к выходу.
Один  Ераско  в  забое  остался.  Его,  видишь, тем плевком с ног сбило и до
половины  мелкой  рудой  засыпало. Вытащить его вытащили, да только ноги ему
по- настоящему отшибло, больше не поспешал и народ зря не полошил.
     Заграничная барыня жива осталась, только с той поры все дураков рожала.
И не то что недоумков каких, а полных дураков, кои ложку в ухо несут и никак
их ничему не научишь.
     Заграничному  баринку,  который  хвалился: мы да мы, самый наконешничок
носу сшибло. Как ножом срезало, ноздри на волю глядеть стали - не задавайся,
не мыкай до времени!
     А зеркала в горе не стало: все осыпалось.
     Зато  у Таютки зеркальце сохранилось. Большого счастья оно не принесло,
а  все-таки  свою жизнь она не хуже других прожила. Зеркальце-то, сказывают,
своей  внучке  передала.  И сейчас будто оно хранится, только неизвестно - у
кого.
 
 

КОШАЧЬИ УШИ

 
 
     В  те годы Верхнего да Ильинского заводов в помине не было. Только наша
Полевая  да  Сысерть.  Ну,  в Северной тоже железком побрякивали. Так, самую
малость.  Сысерть-то  светлее  всех  жила.  Она,  вишь, на дороге пришлась в
казачью  сторону. Народ туда-сюда проходил да проезжал. Сами на пристань под
Ревду   с  железом  ездили.  Мало  ли  в  дороге  с  кем  встретишься,  чего
наслушаешься. И деревень кругом много.
     У  нас в Полевой против сысертского-то житья вовсе глухо было. Железа в
ту  пору  мало  делали,  больше  медь  плавили. А ее караваном к пристани-то
возили.  Не  так  вольготно было народу в дороге с тем, с другим поговорить,
спросить.  Под караулом-то попробуй! И деревень в нашей стороне - один Косой
Брод.  Кругом  лес  да  горы, да болота. Прямо сказать, - в яме наши старики
сидели, ничего не видели. Барину, понятное дело, того и надо.
     Спокойно тут, а в Сысерти поглядывать приходилось.
     Туда он и перебрался. Сысерть главный у него завод стал. Нашим старикам
только стражи прибавил да настрого наказал прислужникам:
     - Глядите, чтобы народ со стороны не шлялся, и своих покрепче держите.
     А  какой  тут пришлый народ, коли вовсе на усторонье наш завод стоит. В
Сысерть  дорогу  прорубили,  конечно, только она в те годы, сказывают, шибко
худая  была.  По  болотам  пришлась. Слани верстами. Заневолю брюхо заболит,
коли  по  жерднику  протрясет. Да и мало тогда ездили по этой дороге. Не то,
что  в нонешнее время - взад да вперед. Только барские прислужники да стража
и  ездили.  Эти  верхами  больше, - им и горюшка мало, что дорога худая. Сам
барин  в Полевую только на полозу ездил. Как санная дорога установится, он и
давай  наверстывать,  что  летом пропустил. И все норовил нежданно-негаданно
налететь.  Уедет  примерно  вечером,  а  к  обеду  на другой день уж опять в
Полевой.  Видно,  подловить-то  ему кого-нибудь охота было. Так все и знали,
что  зимой барина на каждый час жди. Зато по колесной дороге вовсе не ездил.
Не  любо  ему  по  сланям-то трястись, а верхом, видно, неспособно. В годах,
сказывают,  был.  Какой уж верховой! Народу до зимы-то и полегче было. Сколь
ведь приказчик ни лютует, а барин приедет, - еще вину выищет.
     Только  вот  приехал  барин  по  самой  осенней распутице. Приехал не к
заводу  либо  к  руднику,  как ему привычно было, а к приказчику. Из конторы
сейчас  же  туда всех приказных потребовал и попов тоже. До вечера приказные
пробыли,  а  на  другой  день  барин уехал в Северну. Оттуда в тот же день в
город  поволокся. По самой-то грязи приспичило ему. И обережных с ним что-то
вовсе  много.  В  народе и пошел разговор: "Что за штука? Как бы дознаться?"
По теперешним временам это просто - взял да сбегал либо съездил в Сысерть, а
при  крепости  как?  Заделье  надо найти, да и то не отпустят. И тайком тоже
не  уйдешь - все люди на счету, в руке зажаты. Ну, все ж таки выискался один
парень.
     -  Я,  -  говорит,  -вечером в субботу, как из горы поднимут, в Сысерть
убегу,  а  в  воскресенье  вечером  прибегу.  Знакомцы  там у меня. Живо все
разузнаю.
     Ушел, да и не воротился. Мало погодя приказчику сказали, а он и ухом не
повел  искать  парня-то.  Тут  и  вовсе любопытно стало, - что творится? Еще
двое ушли, и тоже с концом.
     В  заводе  только  то  и нового, что по три раза на дню стала стража по
домам  ходить,  мужиков  считать,  -  все ли дома. В лес кому понадобится за
дровами  либо за сеном на покос, - тоже спросись. Отпускать стали грудками и
со стражей.
     - Нельзя,- говорит приказчик, - поодиночке-то. Вон уж трое сбежали.
     И  семейным в лес ходу не стало. На дорогах заставы приказчик поставил.
А  стража  у  него наподбор - ни от одного толку не добьешься. Тут уж, как в
рот  положено  стало,  что  в Сысертской стороне что-то деется, и шибко им -
барским-то  приставникам  -  не  по  ноздре.  Зашептались люди в заводе и на
руднике.
     - Что хочешь, а узнать надо.
     Одна девчонка из руднишиых и говорит:
     -  Давайте,  дяденьки,  я схожу. Баб-то ведь не считают по домам. К нам
вон с баушкой вовсе не заходят. Знают, что в нашей избе мужика нет. Может, и
в Сысерти эдак же. Способнее мне узнать-то.
     Девчонка бойконькая... Ну, руднишная, бывалая... Все ж таки мужикам это
не в обычае.
     - Как ты, - говорят, - птаха Дуняха, одна по лесу сорок верст пройдешь?
Осень ведь - волков полно. Костей не оставят.
     -  В  воскресенье  днем,  - говорит, - убегу. Днем-то, поди, не посмеют
волки на дорогу выбежать. Ну, и топор на случай возьму.
     - В Сысерти-то, - спрашивают, - знаешь кого?
     -  Баб-то,  - отвечает, - мало ли. Через них и узнаю, что надо.
     Иные из мужиков сомневаются:
     - Что баба знает?
     - То, - отвечает, - и знает, что мужику ведомо, а когда и больше.
     Поспорили маленько мужики, потом и говорят:
     -  Верно,  птаха  Дуняха, тебе сподручнее итти, да только стыд нам одну
девку на экое дело послать. Загрызут тебя волки.
     Тут парень и подбежал. Узнал, о чем разговор, да и говорит:
     - Я с ней пойду.
     Дуняха скраснела маленько, а отпираться не стала.
     -  Вдвоем-то,  конечно,  веселее,  да  только  как бы тебя в Сысерти не
поймали.
     -  Не поймают, - отвечает. Вот и ушли Дуняха с тем парнем. Из завода не
по  дороге, конечно, выбрались, а задворками, потом тоже лесом шли, чтобы их
с  дороги  не  видно  было.  Дошли так спокойно до Косого Броду. Глядят - на
мосту  трое  стоят.  По  всему  видать  - караул. Чусовая еще не замерзла, и
вплавь  ее  где-нибудь  повыше  либо  пониже  тоже  не  возьмешь  - холодно.
Поглядела из лесочка Дуняха и говорит:
     -  Нет,  видно, мил дружок Матюша, не приводится тебе со мной итти. Зря
тут  себя  загубишь  и  меня  подведешь.  Ступай-ко  скорее домой, пока тебя
начальство, не хватилось, а я одна попытаюсь на женскую хитрость пройти.
     Матюха,  конечно,  ее  уговаривать  стал,  а  она  на  своем  уперлась.
Поспорили да на том и решили. Будет он из лесочка глядеть. Коли не остановят
ее  на  мосту  -  домой  пойдет,  а  остановят  -  выбежит, отбивать станет.
Подобралась  тут  Дуняха  поближе, спрятала покрепче топор, да и выбежала из
лесу. Прямо на мужиков бежит, а сама визжит-кричит:
     - Ой, дяденьки, волк! Ой, волк!
     Мужики  видят  -  женщина  -испугалась,  - смеются. Один-то ногу еще ей
подставил,  только, видать, Дуняха в оба глядела, пролетела мимо, а сама все
кричит:
     - Ой, волк! Ой, волк!
     Мужики ей вдогонку:
     - За подол схватил! За подол схватил! Беги - не стой!
     Поглядел Матюха и говорит:
     - Пролетела птаха! Вот девка! Сама не пропадет и дружка не подведет!
     Дальше-то  влеготку  пройдет сторонкой. Как бы только не припозднилась,
волков не дождалась!
     Воротился  Матвей  домой  до  обхода. Все у него и обошлось гладко - не
заметили.  На  другой  день  руднишным  рассказал. Тогда и поняли, что тех -
первых-то - в Косом Броду захватили.
     -  Там, поди, сидят запертые да еще в цепях. То приказчик их и не ищет,
-  знает, видно, где они. Как бы туда же наша птаха не попалась, как обратно
пойдет!
     Поговорили  так, разошлись. А Дуняха что? Спокойно сторонкой по лесу до
Сысерти  дошла. Раз только и видела на дороге полевских стражников. Домой из
Сысерти   ехали.  Прихоронилась  она,  а  как  разминовались,  опять  пошла.
Притомилась,  конечно, а на свету еще успела до Сысерти добраться. На дороге
тоже стража оказалась, да только обойти-то ее тут вовсе просто было.
     Свернула  в  лес и вышла на огороды, а там близко колодец оказался. Тут
женщины были, Дуняху и незаметно на людях стало. Одна старушка спросила ее:
     - Ты чья же, девушка, будешь? Ровно не из нашего конца?
     Дуняха и доверилась этой старушке.
     - Полевская, - говорит.
     Старушка дивится:
     -  Как  ты  это прошла? Стража ведь везде наставлена. Мужики не могут к
вашим- то попасть. Который уйдет -того и потеряют.
     Дуняха ей сказала. Тогда старушка и говорит:
     -  Пойдем-ко, девонька, ко мне. Одна живу. Ко мне и с обыском не ходят.
А  прийдут  -  так  скажешься моей зареченской внучкой. Походит она на тебя.
Только ты будто покорпуснее будешь. Зовут-то как?
     - Дуняхой, - говорит.
     - Вот и ладно. Мою-то тоже Дуней звать.
     У  этой старушки Дуняха и узнала все. Барин, оказывается, куда-то вовсе
далеко убежал, а нарочные от него и к нему каждую неделю ездят. Все какие-то
наставления  барин посылает, и приказчик Ванька Шварев те наставления народу
вычитывает.  Железный  завод  вовсе  прикрыт,  а мужики на Щелкунской дороге
канавы  глубоченные  копают  да  валы  насыпают. Ждут с той стороны прихода.
Говорят  - башкирцы бунтуются, а на деле вовсе не то. По дальним заводам, по
деревням  и в казаках народ поднялся, и башкиры с ними же. Заводчиков да бар
за горло берут, и главный начальник у народа Омельян Иваныч прозывается. Кто
говорит  -  он  царь,  кто - из простых людей, только народу от него воля, а
заводчикам  да  барам  -  смерть!  То  наш-то  хитряга  и  убежал  подальше.
Испугался!
     Узнала,  что  в Сысерти тоже обход по домам и работам мужиков проверяет
по  три  раза  в день. Только у них еще ровно строже. Чуть кого не случится,
сейчас всех семейных в цепи да и в каталажку. Человек прибежит:
     - Тут я, - по работе опоздал маленько!
     А ему отвечают:
     -  Вперед  не  опаздывай!  -  да и держат семейных-то дня два либо три.
Вовсе замордовали народ, а приказчик хуже цепной собаки.
     Все ж таки, как вечерний обход прошел, сбежались к той старушке мужики.
Давай Дуняху расспрашивать, что да как у них. Рассказала Дуняха.
     -  А  мы,  - говорят, - сколько человек к вашим отправляли - ни один не
воротился.
     -  То  же, - отвечает, - и у нас. Кто ушел - того и потеряли! Видно, на
Чусовой их всех перехватывают.
     Поговорили-поговорили,  потом  стали о том думать, как Дуняхе в Полевую
воротиться.  Наверняка  ее  в  Косом  Броду  поджидают, а как мимо пройдешь?
Один тут и говорит:
     -  Через Терсутско болото бы да на Гальян. Ладно бы вышло, да мест этих
она не знает, а проводить некому...
     -  Неуж  у нас смелых девок не найдется? - говорит тут хозяйка. - Тоже,
поди-  ко,  их  не пересчитывают по домам, и на Тереутском за клюквой многие
бывали.   Проводят!   Ты  только  дальше-то  расскажи  ей  дорогу,  чтоб  не
заблудилась, да и не опоздала. А то волкам на добычу угодит.
     Ну,  тот  и  рассказал  про  дорогу.  Сначала,  дескать, по Терсутскому
болоту,  потом  по  речке  Мочаловке на болото Галъян, а оно к самой Чусовой
подходит.  Место  тут  узкое.  Переберется  как-нибудь,  а  дальше полевские
рудники пойдут.
     -  Если,  -  говорит, - случится опоздниться, тут опаски меньше. По тем
местам  от  Гальяна  до  самой Думной горы земляная кошка похаживает. Нашему
брату  она  не вредная, а волки ее побаиваются, если уши покажет. Не шибко к
тем  местам  льнут.  Только  на  это  тоже  не  надейся, побойче беги, чтобы
засветло  к  заводу добраться. Может, про кошку-то - разговор пустой. Кто ее
видал?
     Нашлись,  конечно,  смелые девки. Взялись проводить до Мочаловки. Утром
еще потемну за завод прокрались мимо охраны.
     -  Не  сожрут  нас  волки  кучей-то.  Побоятся,  поди.  Пораньше  домой
воротимся, и ей - гостье-то нашей - так лучше будет.
     Идет  эта  девичья команда, разговаривает так-то. Мало погодя и песенки
запели.  Дорога  бывалая, хаживали на Терсутско за клюквой - что им не петь-
то?
     Дошли  до  Мочаловки,  прощаться с Дуняхой стали. Время еще не позднее.
День  солнечный выдался. Вовсе ладно. Тот мужик-от говорил, что от Мочаловки
через  Гальян  не  больше  пятнадцати  верст  до Полевой. Дойдет засветло, и
волков никаких нет. Зря боялись.
     Простились.  Пошла Дуняха одна. Сразу хуже стало. Места незнакомые, лес
страшенный.  Хоть  не боязливая, а запооглядывалась. Ну, и сбилась маленько.
Пока  путалась да направлялась, глядишь - и к потемкам дело подошло. Во всех
сторонах  заповывали.  Много  ведь в те годы волков-то по нашим местам было.
Теперь  вон  по осеням под самым заводом воют, а тогда их было - сила! Видит
Дуняха  -  плохо  дело.  Столько узнала, и даже весточки не донесет! И жизнь
свою молодую тоже жалко. Про парня того - про Матвея-то - вспомнила. А волки
вовсе  близко.  Что  делать?  Бежать  - сразу налетят, в клочья разорвут. На
сосну залезть - все едино дождутся, пока не свалишься.
     По  уклону,  видит,  к  Чусовой  болото  спускаться стало. Так мужик-от
объяснял. Вот и думает: "Хоть бы до Чусовой добраться!"
     Идет  потихоньку,  а  волки  по пятам. Да и много их. Топор, конечно, в
руке, да что в нем !
     Только  вдруг  два синеньких огня вспыхнуло. Ни дать ни взять - кошачьи
уши.
     Снизу  пошире,  кверху  на-нет сошли. Впереди от Дуняхи шагов, поди, до
полсотни.  Дуняха раздумывать не стала, откуда огни, - сразу к ним кинулась.
Знала, что волки огня боятся.
     Подбежала  - точно, два огня горят, а между ними горка маленькая, вроде
кошачьей  головы.  Дуняха  тут  и остановилась, меж тех огней. Видит - волки
поотстали,  а огни все больше да больше, и горка будто выше. Дивится Дуняха,
как  они  горят,  коли дров никаких не видно. Насмелилась, протянула руку, а
жару не чует. Дуняха еще поближе руку подвела. Огонь метнулся в сторону, как
кошка ухом тряхнула, и опять ровно горит.
     Дуняхе  маленько боязно стало, только не на волков же бежать. Стоит меж
огнями,  а  они  еще  кверху  подались.  Вовсе большие стали. Подняла Дуняха
камешок  с  земли.  Серой он пахнет. Тут она и вспомнила про земляную кошку,
про  которую  мужик  сысертский  сказывал.  Дуняха  и раньше слышала, что по
пескам,  где  медь с золотыми крапинками, живет кошка с огненными ушами. Уши
люди  много  раз видали, а кошку никому не доводилось. Под землей она ходит.
Стоит  Дуняха  промеж  тех  кошачьих  ушей  и  думает:  как дальше-то? Волки
отбежали,  да надолго ли? Только отойди от огней - опять набегут. Тут стоять
- холодно, до утра не выдюжить.
     Только  подумала,  -  огни  и  пропали.  Осталась  Дуняха  в  потемках.
Оглянулась  -  нет  ли  опять  волков?  Нет,  не  видно.  Только куда итти в
потемках-то!  А  тут  опять  впереди  огоньки  вспыхнули.  Дуняха  на  них и
побежала. Бежит-бежит, а догнать не может. Так и добежала до Чусовой-реки, а
уши уж на том берегу горят.
     Ледок, конечно, тоненький, ненадежный, да разбирать не станешь. Свалила
две  жердинки  легоньких,  с  ними и стала перебираться. Переползла с грехом
пополам,  ни  разу  не  провалилась, хоть шибко потрескивало. Жердинки-то ей
пособили.
     Стоять не стала. Побежала за кошачьими ушами. Пригляделась все ж таки к
месту,  -  узнала.  Песошное  это.  Рудник  был.  Случалось ей тут на работе
бывать.  Дорогу  одна бы ночью нашла, а все за ушами бежит. Сама думает: "Уж
если они меня из такой беды вызволили, так неуж неладно заведут?"
     Подумала,  а огни и выметнуло. Ярко загорели. Так и переливаются. Будто
знак подают: "Так, девушка, так! Хорошо рассудила!"
     Вывели  кошачьи  уши  Дуняху на Поваренский рудник, а он у самой Думной
горы. Вон в том месте был. Прямо сказать, в заводе.
     Время  ночное.  Пошла  Дуняха  к  своей  избушке,  с  опаской, конечно,
пробирается.  Чуть где люди, - прихоронится; то за воротный столб притаится,
а   то  и  через  огород  махнет.  Подобралась  так  к  избушке  и  слышит -
разговаривают.
     Послушала  она,  поняла,  - караулят кого-то. А ее и караулили. Старуху
баушку приказчик велел в ее избушке за постоянным караулом держать. "Сюда, -
думает,  -Дуняха явится, коли ей обратно прокрасться посчастливит". Сам этот
караул проверял, чтобы ни днем, ни ночью не отходили.
     Дуняха  этого  не  поняла. Только слышит - чужой кто-то у баушки сидит.
Побоялась   показаться.   А   сама  замерзла,  невтерпеж  прямо.  Вот  она и
прокралась  проулком  к тому парню-то Матвею, с которым до Косого Броду шла.
Стукнула тихонько в окошко, а сама притаилась. Тот выбежал за ворота:
     - Кто?
     Ну, она и сказалась. Обрадовался парень.
     - Иди, - говорит, - скорее в баню. Топлена она. Там тебя и прихороню, а
завтра ненадежнее место найдем.
     Запер Дуняху в теплой бане, сам побежал надежным людям сказать:
     - Воротилась Дуняха, прилетела птаха.
     Живо  сбежались, расспрашивать стали. Дуняха все им рассказала. В конце
и про кошачьи уши помянула:
     - Кабы не они, сожрали бы меня волки.
     Мужики  это  мимо  пропустили.  Притомилась,  думают, наша птаха, вот и
помстилось ей.
     -  Давай-ко,  - говорят, - поешь да ложись спать! Мы покараулим тебя до
утра и то обмозгуем, куда лучше запрятать.
     Дуне  того  и надо. В тепле-то ее разморило, еле сидит. Поела маленько,
да  и  уснула. Матюха да еще человек пять парней на карауле остались. Только
время  ночное,  тихое,  а  Дуняха  вон какие вести принесла. Парни, видно, и
запоговаривали  громко.  Ну,  и другие люди, которые слушать приходили, тоже
не  утерпели:  тому-другому сказать, посоветовать, что делать. Однем словом,
беспокойство  пошло. Обходчики и заметили. Сразу проверку давай делать. Того
нет, другого нет, а у Матвея пятеро чужих оказалось.
     - Зачем пришли?
     Те  отговариваются,  конечно,  кому  что  на  ум  пришло.  Не  поверили
обходчики,  обыскивать  кинулись.  Парням  делать нечего - за колья взялись.
Обходчики, конечно, оборуженные, только в потемках колом-то способнее. Парни
и  ухайдакали их. Только на место тех обходчиков другие набежали. Втрое либо
вчетверо больше. Парням, значит, поворот вышел. Одного застрелили обходчики,
а другие отбиваются все ж таки.
     Дуняха давно соскочила. Выбежала из бани, глядит - над Думной горой два
страшенных  синих  огня  поднялись,  ровно  кошка  за  горой притаилась, уши
выставила. Вот-вот на завод кинется. Дуняха и кричит:
     - Наши огни-то! Руднишные! На их, ребята, правьтесь!
     И  сама  туда побежала. В заводе сполох поднялся. На колокольне в набат
ударили.  Народ  повыскакивал.  Думают  - за горой пожар. Побежали туда. Кто
поближе подбежит, тот и остановится. Боятся этих огней. Одна Дуняха прямо на
них летит. Добежала, остановилась меж огнями и кричит:
     -  Хватай барских-то! Прошло их время! По другим заводам давно таких-то
кончили!
     Тут  обходчикам  и  всяким  стражникам  туго  пришлось. Известно, народ
грудкой  собрался.  Стража  побежала  - кто куда. Только далеко ли от народа
уйдешь?  Многих  похватали,  а  приказчик  угнал-таки  по  городской дороге.
Упустили - оплошка вышла. Кто в цепях сидел, тех высвободили, конечно. Тут и
огни погасли.
     На  другой день весь народ на Думной горе собрался. Дуняха и обсказала,
что в Сысерти слышала. Тут иные, из стариков больше, сумлеваться стали:
     - Кто его знает, что еще выйдет! Зря ты нас вечор обнадежила.
     Другие опять за Дуняху горой:
     -  Правильная  девка! Так и надо! Чего еще ждать-то? Надо самим к людям
податься, у коих этот Омельян Иванович объявился.
     Которые опять кричат:
     - В Косой Брод сбегать надо. Там, поди наши-то сидят. Забыли их?
     Ватажка  парней сейчас и побежала. Сбили там стражу, вызволили своих да
еще  человек  пять  сысертских.  Ну,  и  народ  в  Косом Броду весь подняли.
Рассказали им, что у людей делается.
     Прибежали  парни  домой,  а  на Думной горе все еще спорят. Старики без
молодых-то вовсе силу забрали, запутали народ. Только и твердят:
     - Ладно ли мы вечор наделали, стражников насмерть побили?
     Молодые кричат:
     - Так им и надо!
     Сидельцы  тюремные  из  Косого-то  Броду  на  этой же стороне, конечно.
Говорят старикам:
     -Коли вы испугались, так тут и оставайтесь, а мы пойдем свою правильную
долю добывать.
     На  этом  и разошлись. Старики, на свою беду, остались, да и других под
кнут  подвели.  Вскорости приказчик с солдатами из города пришел, из Сысерти
тоже  стражи  нагнали.  Живо  зажали  народ. Хуже старого приказчик лютовать
стал, да скоро осекся. Видно, прослышал что неладное для себя. Стал стариков
тех,  кои  с  пути  народ сбили, задабривать всяко. Только у тех спины-то не
зажили,  помнят,  что  оплошку сделали. Приказчик видит, косо поглядывают, -
сбежал  ведь! Так его с той поры в наших заводах и не видали. Крепко, видно,
запрятался, а может, и попал в руки добрым людям- свернули башку.
     А  молодые  тогда  с  Думной-то  горы в леса ушли. Матвей у них вожаком
стал. И птаха Дуняха с ним улетела.
     Про эту пташку удалую много еще сказывали, да я не помню...
     Одно в памяти засело - про дуняхину плетку.
     Дуняха,  сказывают,  в  наших  местах  жила  и после того, как Омельяна
Иваныча  бары  сбили и казнить увезли. Заводское начальство сильно охотилось
поймать  Дуняху,  да  все  не выходило это дело. А она нет-нет и объявится в
открытую  где-нибудь  на дороге, либо на руднике каком. И всегда, понимаешь,
на  соловеньком  коньке,  а  конек  такой, что его не догонишь. Налетит этак
нежданно-негаданно,  отвозит  кого  ей  надо  башкирской  камчой - и нет ее.
Начальство  переполошится,  опять  примутся искать Дуняху, а она, глядишь, в
другом  месте  объявится  и  там какого-нибудь руднишного начальника плеткой
уму-разуму  учит,  как, значит, с народом обходиться. Иного до того огладит,
что  долго  встать  не  может. Камчой с лошади, известно, не то что человека
свалить,  волка  насмерть  забить  можно,  если  кто умеет, конечно. Дуняха,
видать,  понавыкла  камчой  орудовать, надолго свои памятки оставила. И все,
сказывают,  по делу. А пуще всего тем рудничным доставалось, кои молоденьких
девчонок утесняли. Этих вовсе не щадила.
     На рудниках таким, случалось, грозили:
     - Гляди, как бы тебя Дуняха камчой не погладила.
     Стреляли,  конечно,  в  Дуняху  не  один  раз,  да  она,  видно, на это
счастливая уродилась, а в народе еще сказывали, будто перед стрелком кошачьи
уши огнями замелькают, и Дуняхи не видно станет.
     Сколько  в  тех  словах правды, про то никто не скажет, потому - сам не
видал, а стрелку как поверить?
     Всякому, поди-ко, не мило, коли он пульку в белый свет выпустит. Всегда
какую-нибудь  отговорку  на этот случай придумает. Против, дескать, солнышка
пришлось,  мошка  в  глаз попала, потемнение в мозгах случилось, комар в нос
забился  и  в причинную жилку как раз на ту пору уколол. Ну, мало ли как еще
говорят.  Может,  какой  стрелок и приплел огненные уши, чтоб свою неустойку
прикрыть. Все-таки не столь стыдно. С этих слов, видно, разговор и пошел.
     А то, может, и впрямь Дуняха счастливая на пулю была. Тоже ведь недаром
старики говорили:
     - Смелому случится на горке стоять, пули мимо летят, боязливый в кустах
захоронится, а пуля его найдет.
     Так  и  не  могло  заводское  начальство от дуняхиной плетки свою спину
наверняка  отгородить.  Сам  барин, сказывают, боялся, как бы Дуняха где его
не огрела. Только она тоже не без смекалки орудовала.
     Зачем  она  с одной плеткой кинется, коли при барине завсегда обережных
сила, и каждый оборужен.
 
 

ПРО ВЕЛИКОГО ПОЛОЗА

 
 
     Жил  в  заводе  мужик  один.  Левонтьем  его  звали. Старательный такой
мужичок,  безответный. Смолоду его в горе держали, на Гумешках то есть. Медь
добывал.  Так  под  землей  все  молодые  годы  и провел. Как червяк в земле
копался.  Свету  не  видел,  позеленел  весь.  Ну,  дело  известное, - гора.
Сырость,  потемки, дух тяжелый. Ослаб человек. Приказчик видит - мало от его
толку,  и  удобрился  перевести  Левонтия  на  другую работу, - на Поскакуху
отправил,  на  казенный  прииск  золотой.  Стал, значит, Левонтий на прииске
робить. Только это мало делу помогло. Шибко уж он нездоровый стал. Приказчик
поглядел-поглядел, да и говорит:
     -  Вот что, Левонтий, старательный ты мужик, говорил я о тебе барину, а
он  и  придумал  наградить  тебя.  Пускай,  -  говорит, - на себя старается.
Отпустить его на вольные работы, без оброку.
     Это  в ту пору так делывали. Изробится человек, никуда его не надо, ну,
и отпустят на вольную работу.
     Вот  и  остался  Левонтий  на вольных работах. Ну, пить-есть надо, да и
семья  того  требует,  чтобы где-нибудь кусок добыть. А чем добудешь, коли у
тебя  ни  хозяйства,  ничего  такого  нет. Подумал-подумал, пошел стараться,
золото  добывать.  Привычное  дело  с землей-то, струмент тоже не ахти какой
надо. Расстарался, добыл и говорит ребятишкам:
     - Ну, ребятушки, пойдем, видно, со мной золото добывать. Может, на ваше
ребячье счастье и расстараемся, проживем без милостины.
     А  ребятишки  у  него  вовсе  еще маленькие были. Чуть побольше десятка
годов им.
     Вот  и  пошли  наши  вольные  старатели.  Отец  еле ноги передвигает, а
ребятишки - мал-мала меньше - за ним поспешают.
     Тогда,  слышь-ко,  по  Рябиновке верховое золото сильно попадать стало.
Вот  туда  и  Левонтий  заявку,  сделал. В конторе тогда на этот счет просто
было.  Только скажи да золото сдавай. Ну, конечно, и мошенство было. Как без
этого.  Замечали  конторски,  куда  народ  бросается,  и  за сдачей следили.
Увидят  -  ладно  пошло,  сейчас  то место под свою лапу. Сами, говорят, тут
добывать  будем,  а  вы  ступайте  куда  в  другое  место.  Заместо разведки
старатели-то у них были. Те, конечно, опять свою выгоду соблюдали. Старались
золото  не оказывать. В контору сдавали только, чтобы сдачу отметить, а сами
все  больше  тайным  купцам стуряли. Много их было, этих купцов-то. До того,
слышь-ко,  исхитрились, что никакая стража их уличить не могла. Так, значит,
и  катался  обман-от  шариком. Контора старателей обвести хотела, а те опять
ее. Вот какие порядки были. Про золото стороной дознаться только можно было.
     Левонтию, однако, не потаили - сказали честь-честью. Вядят, какой уж он
добытчик. Пускай хоть перед смертью потешится.
     Пришел  это  Левонтий  на  Рябиновку, облюбовал место и начал работать.
Только силы у него мало. Живо намахался, еле жив сидит, отдышаться не может.
Ну,  а ребятишки, какие они работники? Все ж таки стараются. Поробили как-то
с неделю либо больше, видит Левонтий - пустяк дело, на хлеб не сходится. Как
быть?  А самому все хуже да хуже. Исчах совсем, но неохота по миру итти и на
ребятишек  сумки  надевать. Пошел в субботу сдать в контору золотишко, какое
намыл, а ребятам наказал:
     -   Вы   тут  побудьте,  струмент  покараульте,  а  то  таскать-то  его
взад-вперед ни к чему нам.
     Остались,  значит,  ребята  караульщиками  у  шалашика.  Сбегал один на
Чусову-  реку.  Близко  она тут. Порыбачил маленько. Надергал пескозобишков,
окунишков, и давай они ушку себе гоношить. Костер запалили, а дело к вечеру.
Боязно ребятам стало.
     Только видят - идет старик, заводской же. Семенычем его звали, а как по
фамилия  -  не  упомню.  Старик  этот  из  солдат был. Раньше-то, сказывают,
самолучшим кричным мастером значился, да согрубил что-то приказчику, тот его
и  велел  в  пожарную  отправить  -  пороть,  значит. А этот Семеныч не стал
даваться,  рожи  которым  покарябал,  как он сильно проворный был. Известно,
кричный  мастер.  Ну,  все  ж  таки  обломки.  Пожарники-то тогда здоровущие
подбирались.  Выпороли, значит, Семеныча и за буйство в солдаты сдали. Через
двадцать  пять  годов  он  и  пришел в завод-от вовсе стариком, а домашние у
него  за  это  время  все  примерли, избушка заколочена стояла. Хотели уж ее
разбирать.  Шибко  некорыстна  была.  Тут  он  и  объявился.  Подправил свою
избушку и живет потихоньку, один-одинешенек. Только стали соседя замечать- н
еспроста  дело.  Книжки  какие-то  у  него. И каждый вечер он над ими сидит.
Думали,  -  может,  умеет людей лечить. Стали с этим подбегать. Отказал: "Не
знаю,  -  говорит,  - этого дела. И какое тут может леченье быть, коли такая
ваша  работа".  Думали,  - может, веры какой особой. Тоже не видно. В церкву
ходит  о  пасхе  да о рождестве, как обыкновенно мужики, а приверженности не
оказывает.  И  тому  опять дивятся - работы нет, а чем-то живет. Огородишко,
конечно,  у  него  был.  Ружьишко  немудрящее  имел, рыболовную снасть тоже.
Только  разве  этим  проживешь?  А  деньжонки, промежду прочим, у него были.
Бывало,  кое-кому  и  давал.  И чудно этак. Иной просит-просит, заклад дает,
набавку, какую хошь, обещает, а не даст. К другому сам придет:
     -  Возьми-ка,  Иван  или  там  Михаиле,  на  корову.  Ребятишки  у тебя
маленькие,  а  подняться,  видать, не можешь. - Однем словом, чудной старик.
Чертоэнаем его считали. Это больше за книжки-то.
     Вот  подошел этот Семеныч, поздоровался. Ребята радехоньки, зовут его к
себе:
- Садись, дедушко, похлебай ушки с нами.
     Он  не  посупорствовал,  сел.  Попробовал ушки и давай нахваливать - до
чего-де  навариста  да  скусна.  Сам  из  сумы  хлебушка  мяконького достал,
ломоточками  порушал  и  перед  ребятами грудкой положил. Те видят - старику
ушка  поглянулась,  давай  уплетать  хлебушко-то, а Семеныч одно свое - ушку
нахваливает,  давно,  дескать,  так-то  не  едал. Ребята под этот разговор и
наелись  как  следует.  Чуть  не  весь  стариков  хлеб  съели.  А тот, знай,
похмыкивает:
     - Давно так-то не едал.
     Ну,  наелись  ребята,  старик  и стал их спрашивать про их дела. Ребята
обсказали  ему  все  по  порядку, как отцу от заводской работы отказали и на
волю  перевели,  как  они тут работали. Семеныч только головой покачивает да
повздыхивает: охо-хо, да охо-хо. Под конец спросил:
     - Сколь намыли?
     Ребята говорят:
     - Золотник, а может, поболе, - так тятенька сказывал.
     Старик встал и говорит:
     -  Ну, ладно, ребята, надо вам помогчи. Только вы уж помалкивайте. Чтоб
ни-  ни. Ни одной душе живой, а то... - и Семеныч так на ребят поглядел, что
им  страшно  стало.  Ровно  вовсе  не  Семеныч это. Потом опять усмехнулся и
говорит:
     -  Вот  что,  ребята,  вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я
схожу- покучусь кому надо. Может, он вам поможет. Только, чур, не бояться, а
то все дело пропадет. Помните это хорошенько.
     И вот ушел старик в лес, а ребята остались. Друг на друга поглядывают и
ничего не говорят. Потом старший насмелился и говорит тихонько:
     -  Смотри,  братко,  не  забудь,  чтобы  не  бояться, - а у самого губы
побелели и зубы чакают. Младший на это отвечает:
     - Я, братко, не боюсь, - а сам помучнел весь.
     Вот  сидят  так-то,  дожидаются, а ночь уж совсем, и тихо в лесу стало.
Слышно,  как  вода  в  Рябиновке  шумит.  Прошло  довольно дивно времечка, а
никого нет, у ребят испуг и отбежал. Навалили они в костер хвои, еще веселее
стало.  Вдруг  слышат  -  в  лесу  разговаривают. Ну, думают, какие-то идут.
Откуда в экое время? Опять страшно стало.
     И  вот подходят к огню двое. Один-то Семеныч, а другой с ним незнакомый
какой-то  и  одет  не  по-нашенски. Кафтан это на ем, штаны - все желтое, из
золотой,  слышь-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкий пояс с узорами
и  кистями,  тоже из парчи, только с зеленью. Шапка желтая, а справа и слева
красные  зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо желтое, в окладистой бороде,
а  борода  вся в тугие кольца завилась. Так и видно,,не разогнешь их. Только
глаза  зеленые  и светят, как у кошки. А смотрят по-хорошему, ласково. Мужик
такого  же  росту, как Семеныч, и не толстый, а, видать, грузный. На котором
месте  стал, под ногами у него земля вдавилась. Ребятам все это занятно, они
и  бояться  забыли, смотрят на того человека, а он и говорит Семенычу шуткой
так:
     - Это вольны-то старатели? Что найдут, все заберут? Никому не оставят?
     Потом прихмурился и говорит Семенычу, как советует с им:
     - А не испортим мы с тобой этих ребятишек?
     Семеныч  стал сказывать, что ребята не балованные, хорошие, а тот опять
свое:
     -  Все  люди  на  одну  колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и
ничего,  а  как  за  мое  охвостье поймаются, так откуда только на их всякой
погани налипнет.
     Постоял, помолчал и говорит:
     -  Ну, ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так ребятки
ладненьки,  жалко  будет, ежели испортим. Меньшенький-то вон тонкогубик. Как
бы  жадный не оказался. Ты уж понастуй сам, Семеныч. Отец-то у них не жилец.
Знаю  я  его.  На  ладан  дышит,  а  тоже  старается  сам  кусок заработать.
Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство - тоже испортится.
     Разговаривает  так-то  с  Семенычем,  будто  ребят  тут  и  нет.  Потом
посмотрел на них и говорит:
     -  Теперь, ребятушки, смотрите хорошенько. Замечайте, куда след пойдет.
По этому следу сверху и копайте. Глубоко не лезьте, ни к чему это.
     И вот видят ребята - человека того уж нет. Которое место до пояса - все
это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только
большая,  глаза  ровно  по  гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под
земли  стало  выкатываться  тулово  преогромного змея. Голова поднялась выше
леса.  Потом  тулово  выгнулось  прямо  на  костер,  вытянулось  по земле, и
поползло  это  чудо  к  Рябиновке, а из земли все кольца выходят да выходят.
Ровно им и конца нет. И то диво, костер-то потух, а на полянке светло стало.
Только  свет  не  такой,  как  от  солнышка,  а  какой-то  другой, и холодом
потянуло. Дошел змей до Рябиновки и полез в воду, а вода сразу и замерзла по
ту  и  по  другую сторону. Змей перешел на другой берег, дотянулся до старой
березы, которая тут стояла, и кричит:
     -  Заметили?  Тут вот и копайте! Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не
жадничайте!
     Сказал  так-то  и  ровно  растаял.  Вода  в Рябиновке опять зашумела, и
костерок  оттаял к загорелся, только трава будто все еще озябла, как иней ее
прихватил.
     Семеныч и объяснил ребятам:
     -  Это есть Великий Полоз. Все золото его власти. Где он пройдет - туда
оно  и подбежит. А ходить он может и по земле, и под землей, как ему надо, и
места может окружить, сколько хочет. Оттого вот и бывает - найдут, например,
люди  хорошую  жилку,  и  случится  у  них  какой  обман, либо драка, а то и
смертоубийство,  и  жилка потеряется. Это, значит, Полоз побывал тут и отвел
золото.  А  то  вот еще... Найдут старатели хорошее, россыпное золото, ну, и
питаются.  А контора вдруг объявит - уходите, мол, за казну это место берем,
сами добывать будем. Навезут это- машин, народу нагонят, а золота-то и нету.
И вглубь бьют и во все стороны лезут - нету, будто вовсе не бывала Это Полоз
окружил  все  то  место  да пролежал так-то ночку, золото к стянулось все по
его-то  кольцу.  Попробуй,  найди,  где  он лежал. Не любит, вишь, он, чтобы
около  золота  обман  да  мошенство  были,  а  пуще того, чтобы один человек
другого  утеснял.  Ну,  а  если  для себя стараются, тем ничего, поможет еще
когда,  вот  как  вам.  Только  вы  смотрите,  молчок про эти дела, а то все
испортите.  И  о  том старайтесь, чтобы золото не рвать. Не на то он вам его
указал,  чтобы  жадничали.  Слышали, что говорил-то? Это не забывайте первым
делом. Ну, а теперь спать ступайте, а я посижу тут у костерка.
     Ребята  послушались,  ушли  в  шалашик,  и  сразу  на их сон навалился.
Проснулись  поздно.  Другие  старатели  уж давно работают. Посмотрели ребята
один на другого и спрашивают:
     - Ты, братко, видел вчера что-нибудь?
     Другой ему:
     - А ты видел?
     Договорились  все  ж  таки.  Заклялись, забожились, чтобы никому про то
дело  не  сказывать  и не жадничать, и стали место выбирать, где дудку бить.
Тут у них маленько спор вышел. Старший парнишечко говорит:
     -  Надо  за  Рябиновкой  у березы начинать. На том самом месте, с коего
Полоз последнее слово сказал.
     Младший уговаривает:
     -  Не  годится  так-то, братко. Тайность живо наружу выскочит, потому -
другие  старатели  сразу  набегут  полюбопытствовать,  какой, дескать, песок
пошел за Рябиновкой. Тут все и откроется.
     Поспорили так-то, пожалели, что Семеныча нет, посоветовать не с кем, да
углядели  -  как  раз  по  середке  вчерашнего  огневища  воткнут  березовый
колышек.
     "Не  иначе, это Семеныч нам знак оставил", - подумали ребята и стали на
том месте копать.
     И  сразу,  слышь-ко,  две золотые жужелки залетели, да и песок пошел не
такой,  как  раньше.  Совсем хорошо у них дело сперва направилось. Ну, потом
свихнулось, конечно. Только это уж другой сказ будет.
 
 

ЗМЕИНЫЙ СЛЕД

 
 
     Те   ребята,   Левонтьевы-то,   коим  Полоз  богатство  показал,  стали
поправляться  житьишком. Даром, что отец вскоре помер, они год от году лучше
да  лучше  живут.  Избу себе поставили. Не то, чтобы дом затейливой, а так -
избушечка  справная. Коровенку купили, лошадь завели, овечек до трех годов в
зиму  пускать стали. Мать-то нарадоваться не может, что хоть в старости свет
увидела.
     А  все  тот старичок - Семеныч-от - настовал. Он тут всему делу голова.
Научил  ребят,  как с золотом обходиться, чтобы и контора не шибко примечала
и  другие  старатели  не больно зарились. Хитро ведь с золотишком-то! На все
стороны  оглядывайся.  Свой  брат-старатель подглядывает, купец, как коршун,
зорит,  и конторско начальство в глазу держит. Вот и поворачивайся! Одним-то
малолеткам  где  с  таким  делом управиться! Семеныч все им и показал. Однем
словом, обучил.
     Живут  ребята. В годы входить стали, а все на старом месте стараются. И
другие  старатели  не  уходят. Хоть некорыстно, а намывают, видно... Ну, а у
ребят  тех  и  вовсе  ладно.  Про  запас  золотишко  оставлять стали. Только
заводское  начальство  углядело - неплохо сироты живут. В праздник какой-то,
как мать из печки рыбный пирог доставала, к ним и пых заводской рассылка:
     - К приказчику ступайте! Велел немедля.
     Пришли, а приказчик на них и накинулся:
     -  Вы  до  которой  поры шалыганить будете? Гляди-ко - в версту вымахал
каждый,  а  на  барина  единого дня не рабатывал! По каким таким правам? Под
красну шапку захотели али как?
     Ребята объясняют, конечно:
     -  Тятеньку, дескать, покойного, как он вовсе из сил выбился, сам барин
на волю отпустил. Ну, мы и думали...
     -  А  вы,  -  кричит, - не думайте, а кажите актову бумагу, по коей вам
воля прописана!
     У  ребят,  конечно, никакой такой бумаги не бывало, они и не знают, что
сказать.
     Приказчик тогда и объявил:
     - По пяти сотен несите - дам бумагу.
     Это  он,  видно,  испытывал,  не  объявят  ли  ребята  деньги.  Ну,  те
укрепились.
     - Если, - говорит младший, - все наше хозяйство до ниточки продать, так
и то половины не набежит.
     -  Когда  так,  выходите  с  утра  на работу. Нарядчик скажет куда. Да,
глядите, не опаздывать к разнарядке! В случае - выпорю для первого разу!
     Приуныли наши ребятушки. Матери сказали, та и вовсе вой подняла:
     - Ой, да что же это, детоньки, подеялось! Да как мы теперь жить станем!
     Родня,  соседи набежали. Кто советует прошенье барину писать, кто велит
в  город  к горному начальству итти, кто прикидывает, на сколь все хозяйство
вытянет, ежели его продать. Кто опять пужает:
     -  Пока,  дескать,  то  да  се, приказчиковы подлокотники живо схватят,
выпорют да и в гору. Прикуют там цепями, тогда ищи управу!
     Так  вот  и  удумывали  всяк по-своему, а того никто не домекнул, что у
ребят,  может,  впятеро  есть  против  прнказчикова запросу, только объявить
боятся.  Про  это, слышь-ко, и мать у них не знала. Семеныч, как еще в живых
был, часто им твердил:
     -  Про  золото  в запасе никому не сказывай, особливо женщине. Мать ли,
жена,  невеста  -  все  едино  помалкивай.  Мало  ли  случай какой. Набежит,
примерно, горная стража, обыскивать станут, страстей всяких насулят. Женщина
иная  и  крепкая  на  слово,  а  тут забоится, как бы сыну либо мужу худа не
вышло, возьмет да и укажет место, а стражникам того и надо. Золото возьмут и
человека  загубят.  И  женщина та, глядишь, за свою неустойку головой в воду
либо петлю на шею. Бывалое это дело. Остерегайтесь! Как потом в годы войдете
да  женитесь-  не  забывайте  про  это,  а матери своей и намеку не давайте.
Слабая она у вас на языке-то - похвастать своими детоньками любит.
     Ребята  это  семенычево  наставленье  крепко  помнили  и про свой запас
никому не сказывали. Подозревали, конечно, другие старатели, что должен быть
у ребят запасец, только много ли и в котором месте хранят - не знали.
     Посудачили  соседи, потужили да с тем и разошлись, что утречком, видно,
ребятам на разнарядку выходить.
     - Без этого не миновать.
     Как не стало чужих, младший брат и говорит:
     - Пойдем-ко, братко, на прииск! Простимся хоть...
     Старший понимает, к чему разговор.
     - И то, - говорит, - пойдем. Не легче ли на ветерке голове станет.
     Собрала  им  мать  постряпенек  праздничных  да  огурцов положила. Они,
конечно, бутылку взяли и пошли на Рябиновку.
     Идут - молчат. Как дорога лесом пошла, старший- и говорит:
     - Прихоронимся маленько.
     За  крутым  поворотом  свернули  в  сторону  да тут у дороги и легли за
шиповником.  Выпили  по  стакашку,  полежали  маленько,  слышат идет кто-то.
Поглядели,  а  это  Ванька  Сочень  с  ковшом  и прочим струментом по дороге
шлепает.  Будто  спозаранку  на  прииск  пошел.  Старанье  на него накатило,
косушку  не  допил!  А  этот  Сочень  у конторских в собачках ходил: где что
вынюхать  -  его  подсылали. Давно на заметке был. Не один раз его бивали, а
все  не  попускался  своему ремеслу. Самый вредный мужичонко. Хозяйка Медной
горы  уж сама его потом так наградила, что вскорости он и ноги протянул. Ну,
не  о  том разговор... Прошел этот Сочень, братья перемигнулись. Мало погодя
щегарь  верхом  на  лошадке  проехал.  Еще  полежали  - сам Пименов на своем
Ершике  выкатил.  Коробчишечко  легонький,  к  дрогам  удочки  привязаны. На
рыбалку, видно, поехал.
     Этот Пименов по тому времени в Полевой самый отчаянный был - по тайному
золоту.  И Ершика у него все знали. Степнячок лошадка. Собой невеличка, а от
любой  тройки  уйдет. Где только добыл такую! Она, сказывают, двухколодешная
была,  с  двойным  дыхом.  Хоть  пятьдесят  верст на мах могла... Догони ее!
Самая  воровская  лошадка.  Много  про  нее  рассказывали. Ну, и хозяин тоже
намятыш  добрый  был,  -  один  на  один  с  таким  не встречайся. Не то что
нынешние наследники, которые вон в том двухэтажном доме живут.
     Ребята,  как увидели этого рыболова, так и засмеялись. Младший поднялся
из- за кустов да и говорит, негромко все ж таки:
     - Иван Васильевич, весы-то с тобой?
     Купец видит - смеется парень, и тоже шуткой отвечает:
     - В эком-то лесу да не найти! Было бы что весить.
     Потом придержал Ершика и говорит:
     - Коли дело есть, садись - подвезу.
     Такая  у  него, слышь-ко, повадка была - золотишко на лошади принимать.
Надеялся  на  своего  пршика.  Чуть  что:  "Ершик,  ударю!"  - и только пыль
столбом либо брызги во все стороны. Ребята отвечают: "Нет с собой", - а сами
спрашивают:
     - Где тебя, Иван Васильич, искать утром на свету?
     - Какое, - спрашивает, - дело - большое али пустяк?
     - Будто сам не ведаешь...
     -  Ведать-то,  -  отвечает,  -  ведаю,  да  не  все. Не знаю, то ли оба
откупаться собрались, то ли один сперва.
     Потом помолчал, да и говорит, как упреждает:
     - Глядите, ребята, - зорят за вами. Сочня-то видели?
     - Ну, как же.
     - А щегаря?
     - Тоже видели.
     -  Еще,  поди,  послали  кого за вами доглядывать. Может, кто и охотой.
Знают,  вишь,  что  вам к утру деньги нужны, вот и караулят. И то поехал вас
упредить.
     - За то спасибо, а только мы тоже поглядываем.
     - Вижу, что понаторели, а все остерегайтесь!
     - Боишься, как бы у тебя не ушло?
     - Ну, мое-то верное. Другой не купит - побоится.
     - А почем?
     Пименов  прижал,  конечно,  в  цене-то.  Ястребок  ведь. От живого мяса
такого не оторвешь!
     - Больше, - говорит, - не дам. Потому дело заметное.
     Срядились. Пименов тогда и шепнул:
     -  На  брезгу  по  Плотинке  проезжать  буду,  - подсажу... - Пошевелил
вожжами: "Ступай, Ершик, догоняй щегаря!"
     На прощанье еще спросил;
     - На двоих али на одного готовить?
     - Сами не знаем - сколь наскребется. Полишку все ж таки бери, - ответил
младший.
     Отъехал купец. Братья помолчали маленько, потом младший и говорит:
     - Братко, а ведь это Пименов от ума говорил. Неладно нам большие деньги
сразу оказать. Худо может выйти. Отберут - и только.
     - Тоже и я думаю, да быть-то как?
     -  Может,  так сделаем! Сходим еще к приказчику, покланяемся, не скинет
ли  маленько.  Потом  и скажем,- больше четырех сотен не наскрести, коли все
хозяйство  продать.  Одного-то, поди, за четыре сотни выпустит, и люди будут
думать, что мы из последнего собрали.
     - Так-то ладно бы , -отвечает старший, - да кому в крепости оставаться?
Жеребьевкой, видно, придется.
     Тут младший и давай лебезить:
     -  Жеребьевка,  дескать,  чего  бы  лучше!  Без  обиды...  Про  это что
говорить...  Только  вот  у  тебя  изъян...  глаз  поврежденный...  В случае
оплошки,  тебя в солдаты не возьмут, а меня чем обракуешь? Чуть что -сдадут.
Тогда  уж  воли  не  увидишь.  А  ты  бы  пострадал маленько, я бы тебя живо
выкупил.  Году не пройдет - к приказчику пойду. Сколь ни запросит - отдам. В
этом  не сумлевайся! Неуж у меня совести нет? Вместе, поди-ко, зарабатывали.
Разве мне жалко!
     Старшего-то  у  них  Пантелеем  звали.  Он  пантюхой  и вышел. Простяга
парень.  Скажи  - рубаху сымет, другого выручит. Ну, а изъян, что окривел-то
он,  вовсе  парня  к  земле прижал. Тихий стал, - ровно все-то его больше да
умнее. Слова при других сказать не умеет. Помалкивает все.
     Меньший-то,  Костька,  вовсе  не  на  эту стать. Даром что в бедности с
детства  рос,  выправился, хоть на выставку. Рослый да ядреный... Одно худо-
рыжий,  скрасна  даже.  Позаглаза-то  его все так и звали - Костька Рыжий. И
хитрый  тоже  был.  У  кого  с ним дело случалось, говаривали: "У Костьки не
всякому  слову  верь.  Иное  он  и  вовсе проглотит". А подсыпаться к кому -
первый мастер. Чисто лиса, так и метет, так и метет хвостом...
     Пантюху-то  Костька  и  оболтал  живехонько.  Так  все по-костькиному и
вышло.  Приказчик  сотню  скинул,  и  Костька  на другой день вольную бумагу
получил, а брату будто нисхождение выхлопотал. Ему приказчик на Крылатовский
прииск велел отправляться.
     -  Верно, - говорит, - твой-то брат сказывает. Там тебе знакомее будет.
Тоже  с  песками  больше  дело.  А  людей  все  едино,  что  здесь, что там,
недохватка. Ладно уж, сделаю тебе нисхождение. Ступай на Крылатовско.
     Так  Костька и подвел дело. Сам на вольном положении укрепился, а брата
на  дальний  прииск  столкал.  Избу  и  хозяйство  он,  конечно,  и не думал
продавать. Так только вид делал.
     Как   Пантелея  угнали,  Костька  тоже  стал  на  Рябиновку  сряжаться.
Одному-то  как?  Чужого  человека  не  миновать наймовать, а боится - узнают
через  него  другие, полезут к тому месту. Нашел все ж таки недоумка одного.
Мужик большой, а умишко маленький-до десятка счету не знал. Костьке такого и
надо.
     Стал  с  этим  недоумком  стараться,  видит  -  отощал  песок. Костька,
конечно,  заметался  повыше,  пониже,  в  тот  бок, в другой - все одно, нет
золота.  Так мельтешит чуть-чуть, стараться не стоит. Вот Костька и придумал
на   другой   берег   податься   -   ударить  под  той  березой,  где  Полоз
останавливался. Получше пошло, а все не то, как при Пантелее было. Костька и
тому рад, да еще думает, - перехитрил я Полоза.
     На  Костьку  глядя,  и  другие  старатели на этом берегу пытать счастья
стали.  Тоже,  видно, поглянулось. Месяца не прошло - полно народу набилось.
Пришлые какие-то появились.
     В одной артелке увидел Костька девчонку. Тоже рыженькая, собой тончава,
а  подходященька. С такой по ненастью солнышко светеет. А Костька по женской
стороне  шибко  пакостник  был.  Чисто приказчик какой, а то и сам барин. Из
отецких  не  одна  девка  за  того  Костьку  слезами умывалась, а тут что...
приисковая  девчонка.  Костька  и  разлетелся,  только  его  сразу  обожгло.
Девчоночка  ровно  вовсе  молоденькая, справа у ней некорыстна, а подступить
непросто.  Бойкая!  Ты  ей  слово, она тебе-два, да все на издевку. А руками
чтобы-  это  и  думать забудь. Вот Костька и клюнул тут, как язь на колобок.
Жизни  не  рад  стал,  сна-спокою  решился.  Она  и давай его водить и давай
водить.
     Есть  ведь из ихней сестры мастерицы. Откуда только научатся? Глядишь -
ровно  вовсе  еще  от малолетков недалеко ушла, а все ухватки знает. Костька
сам оплести кого хочешь мог, а тут другое запел.
     -  Замуж, - спрашивает, - пойдешь за меня? Чтоб, значит, не как-нибудь,
а честно-благородно, по закону... Из крепости тебя выкуплю.
     Она, знай, посмеивается;
     - Кабы ты не рыжий был!
     Костьке  это  нож  вострый,  - не глянулось, как его рыжим звали,- а на
шутку поворачивает:
     - Сама-то какая?
     - То, - отвечает, - и боюсь за тебя выходить. Сама рыжая, ты - красный,
ребятишки пойдут - вовсе опаленыши будут.
     Когда  еще примется Пантелея хвалить. Знала как-то его. На Крылатовском
будто встретила.
     -  Ежели бы вот Пантелей присватался, без слова бы пошла. На примете он
у меня остался. Любой парень. Хоть один глазок, да хорошо глядит.
     Это  она  нарочно  -  Костьку поддразнить, а он верит. Зубом скрипит на
Пантелея-то, так бы и разорвал его, а она еще спрашивает:
     -  Ты что же брата не выкупишь? Вместе, поди, наживали, а теперь сам на
воле, а его забил в самое худое место.
     - Нету, - говорит, - у меня денег для него. Пусть сам зарабатывает!
     -  Эх ты, - говорит, - шалыган бесстыжий! Меньше тебя, что ли, Пантелей
работал? Глаз-то он потерял в забое, поди?
     Доведет так-то Костьку до того, что закричит он:
     - Убью стерву!
     Она хоть бы што.
     -  Не  знаю,  -  говорит,  - как тогда будет, только живая за рыжего не
пойду. Рыжий да шатоватый - нет того хуже!
     Отшибет  так  Костьку, а он того больше льнет. Все бы ей отдал, лишь бы
рыжим  не  звала  да поласковее поглядела. Ну, подарков она не брала... Даже
самой малости. Кольнет еще, ровно иголкой ткнет:
     - Ты бы это Пантелею на выкуп поберег.
     Костька тогда и придумал на прииске гулянку наладить. Сам смекает: "Как
все-то  перепьются,  разбирайся  тогда,  кто  что наработал. Заманю ее куда,
поглядим, что на другой день запоет..."
     Люди, конечно, примечают:
     - Что-то наш Рыжий распыхался. Видно, хорошо попадать стало. Надо в его
сторону удариться.
     Думают  так-то,  а  испировать  на  даровщинку кто отопрется? Она - эта
девчонка  - тоже ничего. Плясать против Костьки вышла. На пляску, сказывают,
шибко ловкая была. Костьку тут и вовсе за нутро взяло.
     Думки  своей  все  ж  таки Костька не оставил. Как понапились все, он и
ухватил  эту  девчонку,  а  она  уставилась  глазами-то,  у  Костьки  и руки
опустились, ноги задрожали, страшно ему чего-то стало. Тогда она и говорит:
     - Ты, рыжий-бесстыжий, будешь Пантелея выкупать?
     Костьку как обварило этими словами. Разозлился он.
     - И не подумаю, - кричит. - Лучше все до копейки пропью!
     - Ну, - говорит, - твое дело. Было бы сказано. Пропивать пособим.
     И  пошла  от  него плясом. Чисто змея извивается, а глазами уперлась-не
смигнет.  С  той  поры  и  стал  Костька такие гулянки чуть не каждую неделю
заводить.  А  оно  ведь  не  шибко доходно - полсотни человек допьяна поить.
Приисковый  народ  на  это  жоркий.  Пустяком  не  отойдешь, а то еще насмех
поднимут:
     -  Хлебнул-де  из  пустой  посудины на костькиной гулянке неделю голова
болела. Другой раз позовет, две бутылки с собой возьму. Не легче ли будет?
     Костька,  значит,  и  старался, чтоб вино и там протча в достатке было.
Деньжонки,  какие на руках были, скорехонько умыл, а выработка вовсе пустяк.
Опять отощал песок, хоть бросай. Недоумок, с которым работал, и тот говорит:
     - Что-то, хозяин, ровно вовсе не блестит на смывке-то.
     Ну, а та девчонка, знай, подзуживает:
     - Что, Рыжий, приуныл? Каблуки стоптал - на починку не хватает?
     Костька  давно  видит  - неладно у него выходит, а совладать с собой не
может.  "Погоди, - думает, - я тебе покажу, как у меня на починку нехватает.
Золотишка-то  у них с Пантелеев порядком было. В земле, известно, хранили. В
своем  же огороде, во втором слою. Сковырнут лопатки две сверху, а там песок
с глиной... Тут и бросали. Ну, место хорошо запримечено было, до вершков все
вымерено.  В  случае - и горной страже прискаться нельзя. Ответ тут бывалый:
"Самородное,  дескать. Не знали, что эдак близко. Вон какую даль отшагивали,
а оно вон где - в огороде!"
     Кладовуха эта земляная, что говорить, самая верная, только вот брать-то
из  нее  хлопотно,  да  и  оглядываться  приходится.  Это  у ник тоже хорошо
подогнано  было.  Кустики за банешкой посажены были, камни кучкой подобраны.
Однем, словом, загорожено.
     Вот  Костька  выбрал ночку потемнее и пошел в свою кладовуху. Снял, где
надо,  верхний  слой,  нагреб  бадью  песку  и  в  баню.  Там  у  него  вода
заготовлена.  Закрыл  окошко, зажег фонарь, стал смывать, и ничем - ничего -
ни  единой  крупинки.  Что,  думает,  такое?  Неуж  ошибся? Пошел опять. Все
перемерял.   Нагреб  другую  бадью-даже  виду  не  показало.  Тут  Костька и
остерегаться  забыл  -  с  фонарем  выскочил.  Оглядел  еще раз с огнем. Все
правильно.  В  самом  том  месте верхушка снята. Давай еще нагребать. Может,
думает,  высоко  взял. Маленько показалось, только самый пустяк. Костька еще
глубже  взял  -  та  же штука: чуть блестит. Костька тут вовсе себя потерял.
Давай  дудку,  как  на  прииске, бить. Только недолго ему вглубь-то податься
пришлось,  - камень-  сплошняк  оказался. Обрадовался Костька, через камень,
небось,  и  Полозу золота не увести. Тут оно где-нибудь, близко. Потом вдруг
хватился: "Ведь это Пантюшка украл!"
     Только подумал, а девчонка та, приисковая-то, и появилась. Потемки еще,
а  ее  всю  до  капельки  видно.  Высоконькая  да пряменькая, стоит у самого
крайчика и на Костьку глазами уставилась:
     -  Что, Рыжий, потерял, видно? На брата приходишь? Он и возьмет, а тебе
поглядеть осталось.
     - Тебя кто звал, стерва пучешарая?
     Схватил  ту  девчонку за ноги да что есть силы и дернул на себя, в яму.
Девчонка  от  земли  отстала,  а  все пряменько стоит. Потом еще вытянулась,
потончала,  медяницей  стала, перегнулась Костьке через плечо, да и поползла
по  спине.  Костька  испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Уперлась змея
головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит. Прошла
змея  через камень, и по всему ее леду золото горит, где каплями, где целыми
кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На
другой  день  мать  его  в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер
отчего-то Костька.
     На  похороны  с  Крылатовского Пантелей пришел. Отпустили его. Увидел в
огороде  дудку,  сразу  смекнул-  с  золотом  что-то  случилось.  Беспокойно
Пантелею  стало.  Надеялся,  вишь,  он  через  то золото на волю выйти. Хоть
слышал  про  Костьку  нехорошо, а все верил - выкупит брат. Пошел поглядеть.
Нагнулся  над  дудкой,  а снизу ему ровно посветил кто. Видит- на дне-то как
окно  круглое  из  толстого-претолстого  стекла,  и  в  этом  стекле золотая
дорожка  вьется. Снизу на Пантелея какая-то девчонка смотрит. Сама рыженька,
а  глаза  чернехоньки, да такие, слышко, что и глядеть в них страшно. Только
девчонка  та  ухмыляется, пальцем в золоту дорожку тычет: "Дескать, вот твое
золото,  возьми  себе.  Не  бойся!" Ласково вроде говорит, а слов не слышно.
Тут и свет потух.
     Пантелей   испугался  сперва:  наважденье,  думает.  Потом  насмелился,
спустился в яму. Стекла там никакого не оказалось, а белый камень - скварец.
На казенном прииске Пантелею приходилось с камнем-то этим биться. Попривык к
нему. Знал, как его берут. Вот и думает:
     "Дай-ко попытаю. Может, и всамделе золото тут".
     Притащил, что подходящее, и давай камень дробить в том самом месте, где
золотую  дорожку  видел.  И  верно - в камне золото и не то что искорками, а
большими  каплями да гнездами сидит. Богатимая жилка оказалась. До вечера-то
Пантелей  чистым  золотом  фунтов пять либо шесть набил. Сходил потихоньку к
Пименову, а потом и приказчику объявился.
     - Так и так, желаю на волю откупиться.
     Приказчик отвечает:
     -  Хорошее  дело,  только  мне  теперь  недосуг.  Приходи  утречком. На
прохладе об этом поговорим.
     Приказчик  по  костькиному-то  житью,  понятно, догадался, что деньги у
него  были немалые. Вот и придумывал, как бы Пантелея покрепче давнуть, чтоб
побольше  выжать.  Только  тут,  на  Пантелееве счастье, рассылка из конторы
прибежал и сказывает:
     -  Нарочный приехал. Завтра барин из Сысерти будет. Велел все мостки на
Полдневную хорошенько уладить.
     Приказчик,  видно,  испугался,  как  бы  все у него из рук не уплыло, и
говорит Пантелею.
     - Давай пять сотенных, а по бумаге четыре запишу.
     Сорвал-таки сотнягу. Ну, Пантелей рядиться не стал.
     "Рви, - думает, - собака, - когда-нибудь подавишься".
     Вышел  Пантелей  на волю. Поковырялся еще сколька-то в ямке на огороде.
После н вовсе золотишком заниматься перестал.
     "Без него" - думает, - спокойнее проживу".
     Так  и  вышло. Хозяйство себе завел, не сильно большое, а биться можно.
Раз только с ним случай вышел. Это еще когда он женился.
     Ну,  он  кривенькой  был. Невесту без затей выбрал, смиреную девушку из
бедного  житья.  Свадьбу  попросту  справили.  На другой день после венца-то
молодая поглядела на свое обручальное кольцо и думает:
     "Как  его  носить-то. Вон оно какое толстое да красивое. Дорогое, поди.
Еще потеряешь".
     Потом и говорит мужу:
     - Ты что же, Пантюша, зря тратишься? Сколько кольцо стоит?
     Пантелей и отвечает:
     -  Какая  трата,  коли  обряд  того  требует.  Полтора рубля за колечко
платил.
     - Ни в жизнь, - говорит жена, - этому не поверю.
     Пантелей поглядел и видит - не то ведь кольцо-то. Поглядел на свою руку
-  и  там вовсе другое кольцо, да еще в серединке-то два черных камешка, как
глаза горят.
     Пантелей,  конечно,  по этим камешкам сразу припомнил девчонку, которая
ему  золотую  дорожку  в  камне  показала,  только  жене  об этом не сказал.
"Зачем, дескать, ее зря тревожить".
     Молодая  все-таки не стала то кольцо носить, купила себе простенькое. А
мужику  куда  с  кольцом?  Только  и поносил Пантелей, пока свадебные дни не
прошли.
     После костькиной смерти на прииске хватились:
     - Где у нас плясунья-то?
     А  ее  и  нет.  Спрашивать  один  другого  стали - откуда хоть она? Кто
говорил  -  с  Кунгурки  пристала,  кто  - с Мраморских разрезов пришла. Ну,
разное.  Известно, приисковый народ, набеглый... Досуг ему разбирать, кто ты
да каких родов. Так и бросили об этом разговор.
     А золотишко еще долго на Рябиновке держалось.
 
 
Продолжение

 

 

 Google+

 

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА