Собрание сочинений в трех томах  — сказания Бажова П.П. о уральских камнетесах.. Читайте роман на веб-сайте «Целитель Природа».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Бажова П.П.

Биография Бажова П.П.

Бажов Павел Петрович [15(27).1.1879, Сысертский завод, близ Екатеринбурга, — 3.12.1950, Москва, похоронен в Свердловске], русский советский писатель. Член КПСС с 1918. Родился в семье горнозаводского мастера. Окончил Пермскую духовную семинарию (1899), учительствовал в Екатеринбурге и Камышлове. Участник Гражданской войны. Собирал фольклор на заводах Урала. Автор книги очерков «Уральские были» (1924) и пяти других очерковых книг, главным образом по истории революции и Гражданской войны на Урале и в Сибири, автобиографические повести «Зелёная кобылка» (1939) и мемуарной книгой «Дальнее — близкое» (1949). Главное произведение Б. — сборник сказов «Малахитовая шкатулка» (Свердловск, 1939; Государственная премия СССР, 1943), позднее дополнявшийся новыми сказами из сборников: «Ключ-камень» (1942), «Сказы о немцах» (1943) и другие. Произведения Бажова, восходящие к уральским «тайным сказам» — устным преданиям горнорабочих и старателей, сочетают реально-бытовой и фантастические элементы . Сказы, впитавшие сюжетные мотивы, колоритный язык народных преданий и народной мудрости, воплотили философские и этические идеи современности. По мотивам сказов созданы кинофильм «Каменный цветок» (1946), балет С. С. Прокофьева «Сказ о каменном цветке» (поставлен в 1954), одноименная опера К. В. Молчанова (поставлена в 1950), многочисленные произведения музыки, скульптуры, живописи. Депутат Верховного Совета СССР 2—3-го созывов. Награжден орденом Ленина.

 

 

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

Оздоровление человека

Курорты России

Ночной уход за лицом и телом

Купание зимой

Баня лечит

Лечение звуком

Лечение цветом

Лечение запахами

Лечение деревом

Фитованны

Очищение организма

Дары природы

Вода питьевая

Березовый сок

Клюква и блюда из нее

Рябина и ее использование человеком

Блюда из дикорастущих растений

Полезные советы

Укусы змей и пауков

Как уберечься от удара молнии

Лечим простуду

Что делать, если укусил клещ?

Что делать, если укусила змея?

Что делать, если случился гипертензивный кризис?

Практические советы по использованию целебных свойств растений

 

 

УРАЛЬСКИЕ СКАЗЫ

Бажов П.П..

 

ТОМ  ВТОРОЙ.

 
 
 Орлиное перо
 Солнечный камень
 Богатырева рукавица
 Старых гор подаренье
 Иванко Крылатко
 Веселухин ложок
 Коренная тайность
 Алмазная спичка
 Чугунная бабушка
 Хрустальный лак
 Тараканье Мыло
 Шелковая горка
 Живинка в деле
 Васина гора
 Далевое глядельце
 Рудяной перевал
 Золотоцветень горы
 Круговой фонарь
 
Продолжение
 
 
 

ОРЛИНОЕ ПЕРО

 
 
    (Предыдущие сказы)
    В деревне Сарапулке это началось. В недавних годах. Вскорости
после гражданской войны. Деревенский народ в те годы не больно грамотен
был. Ну, все-таки каждый, кто за советскую власть, придумывал, чем бы ей
пособить.
    В Сарапулке, известно, от дедов-прадедов привычка осталась в
камешках разбираться. В междупарье, али еще когда свободное время
окажется, старики непременно этими камешками занимались. Про это вот
вспомнили и тоже артелку устроили. Стали графит добывать. Вроде и ладно
пошло. На тысячи пудов добычу считали, только вскоре забросили. Какая
тому причина: то ли графит плохой, то ли цена неподходящая, этого
растолковать не умею. Бросили и бросили, за другое принялись - на Адуй
наметились.
    Адуйское место всякому здешнему хоть маленько ведомо. Там
главная приманка - аквамаринчики да аметистишки. Ну и другое попадается.
Кто-то из артелки похвастал: "Знаю в старой яме щелку с большой
надеждой". Артельщики на это и поддались. Сперва у них гладко пошло. Два
ли, три занорыша нашли. Решеточных! Решетками камень считали. На их
удачу глядя, и другие из Сарапулки на Адуй кинулись: нельзя ли, дескать,
и нам к тому припаиться. Яма большая, - не запретишь. Тут, видно, и
вышла не то фальшь, не то оплошка. Артелка, которая сперва старалась,
жилку потеряла. Это с камешками часто случается. Искали искали, не
нашли. Что делать? А в Березовске в ту пору жил горщик один. В больших
уж годах, а на славе держался. Артельщики к нему и приехали. Обсказали,
в каком месте старались, и просят:
    - Сделай милость, Кондрат Маркелыч, поищи жилку!
    Угощенье, понятно, поставили, словами старика всяко задабривают,
на обещанья не скупятся. Тут еще березовские старатели подошли,
выхваляют своего горщика:
    - У нас Маркелыч на эти штуки дошлый. По всей округе такого не
найдешь!
    Приезжие, конечно, и сами это знают, только помалкивают. Им
наруку такая похвальба: не расшевелит ли она старика. Старик все-таки
наотрез отказывается:
    - Знаю я эти пережимы на Адуе! Глаз у меня теперь их не возьмет.
    Артельщики свой порядок ведут. Угощают старика да наговаривают:
одна надежда на тебя. Коли тебе не в силу, к кому пойти? Старику лестно
такое слушать, да и стаканчиками зарядился. Запошевеливал плечами-то,
сам похваляться стал: это нашел, другое нашел, там место открыл, там
показал. Одним словом, дотолкали старика. Разгорячился, по столу
стукнул:
    - Не гляди, что старый, я еще покажу, как жилки искать!
    Артельщикам того и надо.
    - Покажи, Кондрат Маркелыч, покажи, а мы в долгу не останемся.
От первого занорыша половина в твою пользу.
    Кондрат от этого в отпор.
    - Не из-за этого стараюсь! Желаю доказать, какие горщики бывают,
ежели с понятием который.
    Правильно слово сказано: пьяный похвалился, а трезвому отвечать.
Пришлось Маркелычу на Адуй итти. Расспросил на месте, как жилка шла,
стал сам постукивать да смекать, где потерю искать, а удачи нет.
Артельщики, которые старика в это дело втравили, видят-толку нет, живо
от работы отстали. Рассудили по-своему:
    - Коли Кондрат найти не может, так нечего и время терять.
    Другие старатели, которые около той же ямы колотились, тоже один
за другим отставать стали. Да и время-то подошло покосное. Всякому охота
впору сенца поставить. На Адуйских-то ямах людей, как корова языком
слизнула: никого не видно. Один Кондрат у ямы бьется. Старик, видишь,
самондравный. Сперва-то он для артельщиков старался, а как увидел, что
камень упирается, не хочет себя показать, старик в азарт вошел:
    - Добьюсь своего! Добьюсь!
    Не одну неделю тут старался в одиночку. Из сил выбиваться стал,
а толку не видит. Давно бы отстать надо, а ему это зазорно. Ну, как!
Первый по нашим местам горщик не мог жилку найти! Куда годится? Люди
засмеют. Кондрат тогда и придумал:
    - Не попытать ли по старинке?
    В старину, сказывают, места искали рудознатной лозой да
притягательной стрелой. Лоза для всякой руды шла, а притягательная
стрела - для камешков. Кондрат про это сызмала слыхал, да не больно к тому
приверженность оказывал, - за пустяк считал. Иной раз и посмеивался, а
тут решил попробовать.
    - Коли не выйдет, больше тут и топтаться не стану.
    А правило такое было. Надо наконечник стрелы сперва магнит-
камнем потереть, потом поисковым. Тем, значит, на который охотишься.
Слова какие-то требовалось сказать. Эту заговоренную стрелу пускали из
простого лучка, только надо было глаза зажмурить и трижды повернуться
перед тем, как стрелу пустить.
    Кондрат знал все эти слова и правила, только ему вроде стыдно
показалось этим заниматься, он и придумал пристроить к этому своего не
то внучонка, не то правнучка. Не поленился, сходил домой. Там, конечно,
виду не показал, что по работе незадача. Какие из березовских старателей
подходили с разговором, всех обнадеживал: - на недельку еще сходить
придется.
    Сходил, как полагается, в баню, попарился, полежал денек дома, а
как стал собираться, говорит внучонку:
    - Пойдешь, Мишунька, со мной камешки искать?
    Мальчонку, понятно, лестно с дедушком пойти.
    - Пойду, - отвечает. Вот и привел Кондрат своего внучонка на
Адуй. Сделал ему лучок, стрелу-по всем старинным правилам изготовил,
велел Мишуньке зажмуриться, покрутиться и  стрелять, куда придется.
Мальчонка рад стараться. Все исполнил, как требовалось. До трех раз
стрелял. Только видит Кондрат - ничего путного не выходит. Первый раз
стрела в пенек угодила, второй - в траву пала, третий - около камня
ткнулась и ниже скатилась. Старик по всем местам поковырялся маленько.
Так, для порядка больше, чтоб выполнить все по старинке. Мишунька,
понятно, тем лучком да стрелой играть стал. Набегался, наигрался.
Дедушко покормил его и спать устроил в балагашке, а самому не до сна.
Обидно. На старости лет опозорился. Вышел из балагашка, сидит,
раздумывает, нельзя ли еще как попытать. Тут ему и пришло в голову:
потому, может, стрела не подействовала, что не той рукой пущена.
    - Мальчонка, конечно, несмысленыш. Самый вроде к тому делу
подходящий, а все-таки он не искал, потому и показа нет. Придется,
видно, самому испробовать.
    Заговорил стрелу, приготовил все, как требовалось, зажмурил
глаза, покрутился и спустил стрелу. Полетела она не в ту сторону, где
яма была, а на тропке оказался какой-то проходящий. Идет налегке. На
руке только корзинка корневая, в каких у нас ягоды носят. Подхватил
прохожий стрелу, которая близенько от него упала, и говорит с усмешкой:
    - Не по годам тебе, дедушка, ребячьей забавой тешиться. Не по
годам!
    Кондрату неловко, что его за таким делом застали, говорит
всердцах:
    - Проходи своей дорогой! Тебя не касаемо.
    Прохожий смеется.
    - Как не касаемо, коли чуть стрелой мне в ногу не угодил.
    Подошел к старику, подал стрелу и говорит укорительно, а то со
смешком:
    - Эх, дед, дед! Много прожил, а присловья не знаешь: то не
стрела, коя орлиным пером не оперена.
    Маркелычу этот разговор не по нраву. Сердито отвечает:
    - Нет по нашим местам такой птицы! Неоткуда и перо брать.
    - Неправильно, - говорит, - твое слово. Орлиное перо везде есть, да
только искать-то его надо под высоким светом.
    Кондрат посомневался;
    - Мудришь ты! Над стариком, гляжу, посмеяться надумал, а я ведь
в своем деле не хуже людей разумею.
    - Какое, - спрашивает, - дело?
    Старик тут и распоясался. Всю свою жизнь этому человеку
рассказал. Сам себе дивится, а рассказывает. Прохожий сидит на камешке,
слушает да подгоняет:
    - Так, так, дедушка, а дальше что?
    Кончил старик свой рассказ. Прохожий похвалил:
    - Честно, дед, поработал. Много полезного добыл, а стрелу зачем
пускал?
    Кондрат и это не потаил. Прохожий поглядел этак вприщур, да и
говорит:
    - То-то и есть. Орлиного пера твоей стреле не хватает.
    Кондрат тут вовсе рассердился. Обидно показалось. Всю, можно
сказать, жизнь выложил, а он с перьями своими! Закричал этак сердито:
    - Говорю, нет по нашим местам такой птицы! Не найдешь пера!
Глухой ты, что ли?
    Прохожий усмехнулся, да и спрашивает:
    - Хочешь, покажу?
    Кондрат, понятно, не поверил, а все-таки говорит:
    - Покажи, коли умеешь, да не шутишь. Прохожий тут достал из
корзинки камешек кубастенький. Ростом кулака в два. Сверху и снизу
ровнехонько срезано, а с боков обделано на пять граней. В потемках не
разберешь, какого цвету камень, а по гладкой шлифовке - орлец. На
верхней стороне чуть видны беленькие пятнышки, против каждой грани.
Поставил прохожий этот камешек рядом с собой, задел пальцем одно
пятнышко, и вдруг их светом накрыло, как большим колоколом. Свет яркий-
яркий, с голубым отливом, а что горит - не видно. Световой колокол не
больно высок. Так в три либо четыре человечьих роста. В свету мошкары
вьется видимо-невидимо, летучие мыши шныряют, а вверху пташки пролетают,
и каждая по перышку роняет. Перышки кружатся, на землю падать не
торопятся.
    - Видишь, - спрашивает, - перья?
    - Вижу, - отвечает, - только это вовсе не орлиные.
    - Правильно, не орлиные, а больше воробьиные, - говорит прохожий
и объясняет; - Это твоя жизнь, дед, показана. Трудился много, а крылышки
маленькие, слабые, на таких высоко не подняться. Мошкара глаза забивает,
да еще всякая нечисть мешает. А вот гляди, как дальше будет.
    Задел опять пальцем которое-то пятнышко, и световой колокол во
много раз больше стал. К голубому отливу зеленый примешался. Под ногами
будто первый пласт земли сняли, а вверху птицы пролетают. Пониже утки да
гуси, повыше журавли, еще выше - лебеди. Каждая птица по перу
сбрасывает, и эти перья книзу ровнее летят, потому - вес другой.
    Прохожий еще задел пальцем пятнышко, и световой колокол раздался
и ввысь взлетел. Свет такой, что глаза слепит. Голубым, зеленым и
красным отливает. На земле на две сажени в глубину все видно, а вверху
птицы плывут. Каждая в свету перо роняет. Те перья к земле, как стрелы,
летят и у самого того места, где камешек поставлен, падают. Прохожий
глядит на Кондрата, улыбается светленько и говорит:
    - И выше орла, дед, птицы есть, да показать опасаюсь: глаза у
тебя не выдержат. А пока попытай свою стрелу!
    Подобрал с земли столько-то перьев, живо пристроил, будто век
таким делом занимался, и наказывает старику:
    - Опускай в то место, где жилку ждешь, а зажмуривать глаза да
крутиться не надо.
    Кондрат послушался. Полетела стрела, а яма навстречу ей
раскрылась. Не то что все каменные жилки-ходочки, а и занорыши видно.
Один вовсе большой. Аквамаринов в нем чуть не воз набито, и они как
смеются. Старик, понятно, растревожился, побежал поближе посмотреть, а
свет и погас. Маркелыч кричит:
    - Прохожий, ты где?
    А тот отвечает:
    - Дальше пошел.
    - Куда ты в темень такую? Хитники  пообидеть могут. Неровен час,
еще отберут у тебя эту штуку!- кричит Маркелыч, а прохожий отвечает:
    - Не беспокойся, дед! Эта штука только в моих руках действует да
у того, кому сам отдам.
    - Ты хоть кто такой? - спрашивает Маркелыч.
    А прохожий уж далеко. Едва слышно донеслось:
    - У внучонка спроси. Он знает.
    Мишунька весь этот ночной случай не проспал. Светом-то его
разбудило, он и глядел из балагашка. Как дедушко пришел, Мишунька и
говорит:
    - А ведь это, дедушко, у тебя был Ленин!
    Старик все-таки не удивился.
    - Верно, Мишунька, он. Не зря люди сказывают - ходит он по нашим
местам. Ходит! Уму-разуму учит. Чтоб не больно гордились своими
крылышками, а к высокому свету тянулись. К орлиному, значит, перу.
 
 

СОЛНЕЧНЫЙ КАМЕНЬ

 
 
    Против нашей Ильменской каменной кладовухи, конечно, по всей
земле места не найдешь. Тут и спорить нечего, потому - на всяких языках
про это записано: в Ильменских горах камни со всего света лежат.
    Такое место, понятно, мимо ленинского глазу никак пройти не
могло. В 20-м году Владимир Ильич самоличным декретом объявил здешние
места заповедными. Чтоб, значит, промышленников и хитников всяких по
загривку, а сберегать эти горы для научности, на предбудущие времена.
    Дело будто простое. Известно, ленинский глаз не то что по земле,
под землей видел. Ну, и эти горы предусмотрел. Только наши старики-
горщики все-таки этому не совсем верят. Не может, дескать, так быть.
Война тогда на полную силу шла. Товарищу Сталину с фронта на фронт
поспешать приходилось, а тут вдруг камешки выплыли. Без случая это дело
не прошло. И по-своему рассказывают так.
    Жили два артельных брата: Максим Вахоня да Садык Узеев, по
прозвищу Сандугач. Один, значит, русский, другой из башкирцев, а дело у
них одно - с малых лет по приискам да рудникам колотились и всегда
вместе. Большая, сказывают, меж ними дружба велась, на удивленье людям.
А сами друг на дружку нисколько не походили. Вахоня мужик тяжелый,
борода до пупа, плечи ровно с подставышем, кулак - глядеть страшно, нога
медвежья, и разговор густой, буторовый. Потихоньку загудит, и то мух в
сторону на полсажени относит, а характеру мягкого. По пьяному делу,
когда какой заноза раздразнит, так только пригрозит:
    - Отойди, парень, от греха! Как бы я тебя ненароком не стукнул.
    Садык ростом не вышел, из себя тончавый, вместо бороденки семь
волосков, и те не на месте, а жилу имел крепкую. Забойщик, можно
сказать, тоже первой статьи. Бывает ведь так-то. Ровно и поглядеть не на
кого, а в работе податен. Характера был веселого. Попеть, и поплясать, и
на курае подудеть большой охотник. Недаром ему прозвище дали Сандугач,
по-нашему соловей.
    Вот эти Максим Вахоня да Садык Сандугач и сошлись в житье на
одной тропе. Не все, конечно, на казну да хозяев добывали. Бывало и сам-
друг пески перелопачивали, - свою долю искали. Случалось и находили, да
в карманах не залежалось. Известно, старательскому счастью одна дорога
была показана. Прогуляют все, как полагается, и опять на работу, только
куда-нибудь на новое место: там, может, веселее.
    Оба бессемейные. Что им на одном месте сидеть! Собрали котомки,
инструмент прихватили - и айда.
    Вахоня гудит:
    - Пойдем, поглядим, в коем месте люди хорошо живут.
    Садык веселенько шагает да посмеивается:
    - Шагай, Максимка, шагай! Новым мистам залотой писок сама рукам
липнет. Дарогой каминь барадам скачит. Один раз твой барада полпуда
станит.
    - У тебя, небось, ни один не задержится,- отшучивался Вахоня и
лешачиным обычаем гогочет: хо-хо-хо!
    Так вот и жили два артельных брата. Хлебнули сладкого досыта:
Садык в работе правый глаз потерял, Вахоня на левое ухо совсем не
слышал.
    На Ильменских горах они, конечно, не раз бывали.
    Как гражданская война началась, оба старика в этих же местах
оказались. По горняцкому положению, конечно, оба по винтовке взяли и
пошли воевать за советскую власть. Потом, как Колчака в Сибирь отогнали,
политрук и говорит:
    - Пламенное, дескать, вам спасибо, товарищи-старики, от лица
советской власти, а только теперь, как вы есть инвалиды подземного
труда, подавайтесь на трудовой фронт. К тому же, - говорит, - фронтовую
видимость нарушаете, как один кривой, а другой глухой.
    Старикам это обидно, а что поделаешь? Правильно политрук сказал
- надо поглядеть, что на приисках делается. Пошли сразу к Ильменям, а
там народу порядком набилось, и все хита самая последняя. Этой ничего не
жаль, лишь бы рублей побольше зашибить. Все ямы, шахты живо засыплет,
коли выгодно покажется. За хитой, понятно, купец стоит, только себя не
оказывает, прячется. Заподумывали наши старики - как быть? Сбегали в
Миас, в Златоуст, обсказали, а толку не выходит. Отмахиваются:
    - Не до этого теперь, да и на то главки есть. Стали спрашивать
про эти главки, в голове муть пошла. По медному делу - одна главка, по
золотому - другая, по каменному - третья. А как быть, коли на Ильменских
горах все есть. Старики тогда и порешили.
    - Подадимся до самого товарища Ленина. Он, небось, найдет время.
    Стали собираться, только тут у стариков рассорка случилась.
Вахоня говорит: для показу надо брать один дорогой камень, который в
огранку принимают. Ну, и золотой песок тоже. А Садык свое заладил:
всякого камня образец взять, потому дело научное.
    Спорили, спорили, на том договорились: каждый соберет свой
мешок, как ему лучше кажется.
    Вахоня расстарался насчет цирконов да фенакитов. В Кочкарь
сбегал, спроворил там эвклазиков синеньких да розовых топазиков.
Золотого песку тоже. Мешочек у него аккуратный вышел и камень все -
самоцвет. А Садык наворотил, что и поднять не в силах. Вахоня грохочет:
    - Хо-хо-хо. Ты бы все горы в мешок забил! Разберись, дескать,
товарищ Ленин, которое к делу, которое никому не надо.
    Садык на это в обиде.
    - Глупый,-говорит,-ты, Максимка, человек, коли так бачку Ленина
понимаешь. Ему научность надо, а базарная цена камню - наплевать.
    Поехали в Москву. Без ошибки в дороге, конечно, не обошлось. В
одном месте Вахоня от поезда отстал. Садык хоть и всердцах на него был,
сильно запечалился, захворал даже. Как-никак всегда вместе были, а тут
при таком важном деле разлучились. И с двумя мешками камней одному
хлопотно. Ходят, спрашивают, не соль ли в мешках для спекуляции везешь?
А как покажешь камни, сейчас пойдут расспросы, к чему такие камни, для
личного обогащения али для музея какого? Одним словом, беспокойство.
    Вахоня все-таки как-то исхитрился, догнал поезд под самой
Москвой. До того друг другу обрадовались, что всю вагонную публику до
слез насмешили: обниматься стали. Потом опять о камнях заспорили,
который мешок нужнее, только уж помягче, с шуткой. Как к Москве
подъезжать стали, Вахоня и говорит:
    - Я твой мешок таскать буду. Мне сподручнее и не столь смешно.
Ты поменьше, и мешок у тебя будет поменьше. Москва, поди-ко, а не Миас!
Тут порядок требуется.
    Первую ночь, понятно, на вокзале перебились, а с утра пошли по
Москве товарища Ленина искать. Скоренько нашли и прямо в Совнарком с
мешками ввалились. Там спрашивают, что за люди, откуда, по какому делу.
    Садык отвечает:
    - Бачка Ленин желаим каминь казать.
    Вахоня тут же гудит:
    - Места богатые. От хиты ухранить надо. Дома толку не добились.
Беспременно товарища Ленина видеть требуется.
    Ну, провели их к Владимиру Ильичу. Стали они дело обсказывать,
торопятся, друг дружку перебивают.
    Владимир Ильич послушал, послушал и говорит:
    - Давайте, други, поодиночке. Дело, гляжу, у вас
государственное, его понять надо.
    Тут Вахоня, откуда и прыть взялась, давай свои дорогие камешки
выкладывать, а сам гудит: из такой ямы, из такой шахты камень взял, и
сколько он на рубли стоит.
    Владимир Ильич и спрашивает:
    - Куда эти камни идут?
    Вахоня отвечает - для украшения больше. Ну, там перстни, серьги,
буски и всякая такая штука. Владимир Ильич задумался, полюбовался
маленько камешками и сказал:
    - С этим погодить можно.
    Тут очередь до Садыка дошла. Развязал он свой мешок и давай
камни на стол выбрасывать, а сам приговаривает:
    - Амазон-каминь, калумбит-каминь, лабрадор-каминь ..
    Владимир Ильич удивился:
    - У вас, смотрю, из разных стран камни.
    - Так, бачка Ленин! Правда говоришь. Со всякой стороны каминь
сбежался. Каменный мозга каминь, и тот есть. В Еремеевской яме солничный
каминь находили.
    Владимир Ильич тут улыбнулся и говорит:
    - Каменный мозг нам, пожалуй, ни к чему. Этого добра и без горы
найдется. А вот солнечный камень нам нужен. Веселее с ним жить.
    Садык слышит этот разговор и дальше старается:
    - Потому, бачка Ленин, наш каминь хорош, что его солнышком
крепко прогревает. В том месте горы поворот дают и в степь выходят.
    - Это, - говорит Владимир Ильич, - всего дороже, что горы к
солнышку повернулись и от степи не отгораживают.
    Тут Владимир Ильич позвонил и велел все камни переписать и самый
строгий декрет изготовить, чтоб на Ильменских горах всю хиту прекратить
и место это заповедным сделать. Потом поднялся на ноги и говорит:
    - Спасибо вам, старики, за заботу. Большое вы дело сделали!
Государственное! - И руки им, понимаешь, пожал.
    Ну, те, понятно, вне ума стоят. У Вахони вся борода слезами как
росой покрылась, а Садык бороденкой трясет да приговаривает:
    - Ай, бачка Ленин! Ай, бачка Ленин!
    Тут Владимир Ильич написал записку, чтоб определить стариков
сторожами в заповедник и пенсии им назначить.
    Только наши старики так и не доехали до дому. По дорогам в ту
пору, известно, как возили. Поехали в одно место, а угадали в другое.
Война там, видно, кипела, и, хотя один был глухой, а другой кривой, оба
снова воевать пошли.
    С той поры об этих стариках и слуху не было, а декрет о
заповеднике вскорости пришел. Теперь этот заповедник Ленинским зовется.
 
 

БОГАТЫРЕВА РУКАВИЦА

 
    Из уральских сказов о Ленине
 
    В здешних-то местах раньше простому человеку никак бы не
удержаться: зверь бы заел либо гнус одолел. Вот сперва эти места и
обживали богатыри. Они, конечно, на людей походили, только сильно
большие и каменные. Такому, понятно, легче: зверь его не загрызет, от
оводу вовсе спокойно, жаром да стужей не проймешь, и домов не надо.
    За старшего у этих каменных богатырей ходил один, по названью
Денежкин. У него, видишь, на ответе был стакан с мелкими денежками из
всяких здешних камней да руды. По этим рудяным да каменным денежкам тому
богатырю и прозванье было.
    Стакан, понятно, богатырский - выше человеческого росту, много
больше сорокаведерной бочки. Сделан тот стакан из самолучшего
золотистого топаза и до того тонко да чисто выточен, что дальше некуда.
Рудяные да каменные денежки насквозь видны, а сила у этих денежек такая,
что они место показывают.
    Возьмет богатырь какую денежку, потрет с одной стороны, - и
сразу место, с какого та руда либо камень взяты, на глазах появится. Со
всеми пригорочками, ложками, болотцами,-примечай, знай. Оглядит
богатырь, все ли в порядке, потрет другую сторону денежки, - и станет то
место просвечивать. До капельки видно, в котором месте руда залегла и
много ли ее. А другие руды либо камни сплошняком кажет. Чтоб их
разглядеть, надо другие денежки с того же места брать.
    Для догляду да посылу была у Денежкина богатыря каменная птица.
Росту большого, нравом бойкая, на лету легкая, а обличье у ней сорочье -
пестрое. Не разберешь, чего больше намешано: белого, черного али
голубого. Про хвостовое перо говорить не осталось, - как радуга в смоле,
а глаз агатовый в веселом зеленом ободке. И сторожкая та каменная сорока
была. Чуть кого чужого заслышит, сейчас заскачет, застрекочет, богатырю
весть подает.
    Смолоду каменные богатыри крутенько пошевеливались. Немало они
троп протоптали, иные речки отвели, болота подсушили, вредного зверья
поубавили. Им ведь ловко: стукнет какую зверюгу каменным кулаком, либо
двинет ногой - и дыханья нет. Одним словом, поработали.
    Старшой богатырь нет-нет и гаркнет на всю округу:
    - Здоровеньки, богатыри? А они подымутся враз, да и загрохочут:
    - Здоровы, дядя Денежкин, здоровы!
    Долго так-то богатыри жили, потом стареть стали. Покличет их
старшой, а они с места сдвинуться не могут. Кто сидит, кто лежмя лежит,
вовсе камнями стали, богатырского оклику не слышат. И сам Денежкин
отяжелел, мохом обрастать стал. Чует, - стоять на ногах не может. Сел на
землю, лицом к полуденному солнышку, присугорбился, бородой в коленки
уперся, да и задремал. Ну, все-таки заботы не потерял. Как заворошится
каменная сорока, так он глаза и откроет. Только и сорока не такая резвая
стала. Тоже, видно, состарилась.
    К этой поре и люди стали появляться. Первыми, понятно, охотники
забегать стали, как тут вовсе приволье было. За охотниками пахарь
пришел. Стал деревья валить да деревни ставить. Вскорости и такие
объявились, кои по горам да ложкам землю ковырять принялись, не положено
ли тут чего на пользу. Эти живо прослышали насчет топазового стакана с
денежками и стали к нему подбираться.
    Первый-то, кто на это диво набрел, видать, из простодушных
случился. Он только на веселые камешки польстился. Набрал их всяких:
желтеньких, зеленых, вишневых. Ну, и открыл места, где такие камешки
водятся.
    За этим добытчиком другие потянулись. Больше норовят тайком один
от другого. Известно, жадность людская: охота все богатство на себя
одного перевести.
    Прибегут такие, видят - старый богатырь вовсе утлый, чуть живой
сидит, а все-таки вполглаза посматривает. Топазовый стакан полнехонек
рудяными да каменными денежками и закрыт богатыревой рукавицей, а на ней
каменная сорока поскакивает, беспокоится. Добытчикам, понятно, страшно,
они и давай старого богатыря словами обхаживать.
    - Дозволь, родимый, маленько денежек взаймы взять. Как справлюсь
с делом, непременно отдам. Убери свою сороку.
    Старик на эти речи ухмыльнется и пробурчит, как гром по далеким
горам:
    - Бери сколь надобно, только с уговором, чтоб народу на пользу.
    И сейчас своей птице знак подает.
    - Посторонись, Стрекотуха.
    Каменная сорока легонько подскочит, крыльями взмахнет и на левое
плечо богатыря усядется да оттуда и уставится на добытчика.
    Добытчики хоть оглядываются на сороку, а все-таки рады, что с
места улетела. Про рукавицу, чтоб богатырь снял ее, просить не
насмеливаются: сами, дескать, как-нибудь одолеем это дело. Только она -
эта богатырева рукавица - людям невподъем. Вагами да ломами ее
отворачивать примутся. В поту бьются, ничего не щадят. Хорошо, что
топазовый стакан навеки сделан - его никак не пробьешь.
    Ну, все-таки сперва и на старика поглядывают и на сороку
озираются, а как маленько сдвинут рукавицу да запустят руки в стакан,
так последний стыд потеряют. Всяк норовит ухватить побольше, да такие
денежки выбирают, кои подороже кажутся. Иной столько нахапает, что
унести не в силу. Так со своей ношей и загибнет.
    Старый Денежкин эту повадку давно на примету взял. Нет-нет и
пошлет свою сороку.
    - Погляди-ко, Стрекотуха, далече ли тот ушел, который два
пестеря денежек нагреб.
    Сорока слетает, притащит обратно оба пестеря, ссыплет рудяные
денежки в топазовый стакан, пестери около бросит, да и стрекочет:
    - На дороге лежит, кости волками оглоданы.
    Богатырь Денежкин на это и говорит:
    - Вот и хорошо, что принесла. Не на то нас с тобой тут
поставили, чтоб дорогое по дорогам таскалось. А того скоробогатка не
жалко. Все бы нутро земли себе уволок, да кишка порвалась.
    Были, конечно, и удачливые добытчики. Немало они рудников да
приисков пооткрывали. Ну, тоже не совсем складно, потому - одно
добывали, а дороже того в отвалы сбрасывали.
    Неудачливых все-таки много больше пришлось. С годами все тропки
к Денежкину-богатырю по человечьим костям приметны стали. И около
топазового стакана хламу много развелось. Добытчики, видишь, как
дорвутся до богатства, так первым делом свой инструментишко наполовину
оставят, чтоб побольше рудяных денег с собой унести. А там, глядишь,
каменная сорока их сумки-котомки, пестери да коробья обратно притащит,
деньги в стакан ссыплет, а сумки около стакана бросит. Старик Денежкин
на это косился, ворчал:
    - Вишь, захламили место. Стакана вовсе не видно стало. Не сразу
подберешься к нему. И тропки тоже в нашу сторону все испоганили.
Настоящему человеку по таким и ходить-то, поди, муторно.
    Убирать кости по дороге и хлам у стакана все-таки не велел.
Говорил сороке:
    - Может, кто и образумится, на это глядя. С понятием к богатству
подступит.
    Только перемены все не было. Старик Денежкин иной раз жаловался:
    - Заждались мы с тобой, Стрекотуха, а все настоящий человек не
приходит.
    Когда опять уговаривать сороку примется:
    - Ты не сомневайся, придет он. Без этого быть невозможно.
Крепись как-нибудь.  Сорока на это головой скоренько запокачивает:
    - Верное слово говоришь. Придет!
    А старик тогда и вздохнет:
    - Передадим ему все по порядку - и на спокой.
    Раз так-то судят, вдруг сорока забеспокоилась, с места слетела и
засуетилась, как хозяйка, когда она гостей ждет.  Оттащила  все
старательское барахло в сторону от стакана, очистила место, чтоб
человеку подойти, и сама без зову на левое плечо богатырю взлетела,
да и  прихорашивается.
    Денежкин-богатырь от этой пыли чихнул. Ну, понял, к чему это, и
хоть разогнуться не в силах, все-таки маленько подбодрился, в полный
глаз глядеть стал и видит: идет по тропке человек, и никакого при нем
снаряду - ни каелки то есть, ни лопатки, ни ковша, ни лома. И не
охотник, потому - без ружья. На таких, кои по горам с молотками да
сумками ходить стали, тоже не походит. Вроде как просто любопытствует,
ко всему приглядывается, а глаз быстрый. Идет скоренько. Одет по-
простому, только на городской лад. Подошел поближе, приподнял свою
кепочку и говорит ласково:
    - Здравствуй, дедушка богатырь!
    Старик загрохотал по-своему:
    - Здравствуй, мил-любезный человек. Откуда, зачем ко мне
пожаловал?
    - Да вот,-отвечает, - хожу по земле, гляжу, что где полезное
народу впусте лежит и как это полезное лучше взять.
    - Давно, - говорит Денежкин, - такого жду, а то лезут
скоробогатки. Одна у них забота, как бы побольше себе захватить. За
золотишком больше охотятся, а того соображения нет, что у меня много
дороже золота есть. Как мухи из-за своей повадки гинут, и делу помеха.
    - А ты, - спрашивает, -при каком деле, дедушка, приставлен?
    Старый богатырь тут и объяснил все, - какая, значит, сила
рудяных да каменных денежек. Человек это выслушал и спрашивает:
    - Поглядеть из своей руки можно?
    - Сделай, - отвечает, - милость, погляди. И сейчас же сбросил
свою рукавицу на землю. Человек взял горсть денежек, поглядел, как они
место доказывают, ссыпал в стакан и говорит:
    - Умственно придумано. Ежели с толком эти знаки разобрать, всю
здешнюю землю наперед узнать можно. Тогда и разбирай по порядку.
    Слушает это Денежкин-богатырь и радуется, гладит сороку на плече
и говорит тихонько:
    - Дождались, Стрекотуха, настоящего, с понятием. Дождались! Спи
теперь спокойно, а я сдачу объявлю.
    Усилился и загрохотал вовсе по-молодому на всю округу:
    - Слушай, понимающий, последнее слово старых каменных гор. Бери
наше дорогое на свой ответ. И то не забудь. Под верховым стаканом в
земле изумрудный зарыт. Много больше этого. Там низовое богатство
показано. Может, когда и оно народу понадобится.
    Человек на это отвечает:
    - Не беспокойся, старина. Разберем как полагается. Коли при
своей живности не успею, надежному человеку передам. Он не забудет и все
устроит на пользу народу. В том не сомневайся. Спасибо за службу да за
добрый совет.
    - Тебе спасибо на ласковом слове. Утешил ты меня, утешил, -
говорит старый богатырь, а сам глаза закрыл и стал гора горой. Кто его
раньше не знал, те просто зовут Денежкин камень. На левом скате горы
рудный выход обозначился. Это где сорока окаменела. Пестренькое место.
Не разберешь, чего там больше: черного ли, али белого, голубого. Где
хвостовое перо пришлось, там вовсе радуга смолой побрызгана, а черного
глаза в веселом зеленом ободке не видно, - крепко закрыт. И зовется то
место - урочище Сорочье.
    Человек постоял еще, на сумки-пестери, ломы да лопаты покосился
и берет с земли богатыреву рукавицу, а она каменная, конечно, тяжелая, в
три, либо четыре человечьих роста. Только человек и сам на глазах
растет. Легонько, двумя перстами поднял богатыреву рукавицу, положил на
топазовый стакан и промолвил:
    - Пусть полежит вместо покрышки. Все-таки баловства меньше, а
приниматься за работу тут давно пора. Забывать старика не след. Послужил
немало и еще пригодится.
    Сказал и пошел своей дорогой прямо на полночь. Далеконько ушел,
а его все видно. Ни горы, ни леса заслонить не могут. Ровно, чем дальше
уходит, тем больше кажется.
 
 

СТАРЫХ ГОР ПОДАРЕНЬЕ

 
 
    Это ведь не скоро разберешь, где старое кончается, где новое
начинается. Иное будто вчера делано, а думка от дедов-прадедов пришла.
Не разделишь концы-то. Недавно вон у нас на заводе случай вышел. Стали
наши заводские готовить оружие в подарок первому человеку нашей земли.
Всяк, понятно, старался придумать как можно лучше. Без спору не
обошлось. В конце концов придумали такое, что всем по душе пришлось и
совсем за новое показалось. Старый мастер, когда ему сказали: форма
такая, разделка полосы этакая, узор такой,- похвалил выдумку, а потом и
говорит:
    - Если эту ниточку до конца размотать, так, пожалуй, дойдешь до
старого сказа. Не знаю только, башкирский он или русский.
    По нашим местам в этом деле - и верно - смешицы много. Бывает,
что в русской семье поминают бабку Фатиму, а в башкирской, глядишь,
какая-нибудь наша Маша-Наташа затесалась. Известно, с давних годов
башкиры с русскими при одном деле на заводах стояли, на рудниках да на
приисках рядом колотились. При таком положении немудрено, что люди и
песней, и сказкой, да и кровями перепутались. Не сразу разберешь, что
откуда пришло. Привычны у нас к этому. Никто за диво не считает. А про
сказ стали спрашивать. Старый мастер отказываться не стал.
    - Было, - говорит, - еще в те годы, как я вовсе молодым
парнишкой на завод поступил. С полсотни годов с той поры прошло.
    В цеху, где оружие отделывали да украшали, случилась нежданная
остановка. Позолотчики оплошали: до того напустили своих едучих зеленых
паров, что всем пришлось на улицу выбежать. Ну, прокашлялись,
прочихались, отдышались и пристроились передохнуть маленько. Кто цыгарку
себе свернул на тройной заряд, кто трубку набил с верхушкой, а кто и
просто разохотился на голубой денек поглядеть. Уселись, как пришлось, и
завели разговор. Рисовщик тогда у нас был. Перфишей звали. По мастерству
из средненьких, а горячий и на чужую провинку больше всех пышкал. Такое
ему и прозванье было - Перфиша Пышкало. Он, помню, и начал разговор.
Сперва на позолотчиков принялся ворчать, да видит, - остальные
помалкивают, потому всяк про себя думает: с кем ошибки не случается.
Перфиша чует, - не в лад пошло, и переменил разговор. Давай ругать
эфиопского царя:
    - Такой-сякой! И штаны-то, сказывают, в его державе носить не
научились, а мы из-за него задыхайся.
     Другие урезонивали Перфишу:
    - Не наше дело разбирать, какой он царь. Заказ кабинетский,
первостатейный, и должны мы выполнить его по совести, чтоб не стыдно
было наше заводское клеймо поставить.
    Перфиша все-таки не унимается:
    - Стараемся, как для понимающего какого, а что он знает, твой
эфиопский царь. Наляпать попестрее да поглазастее - ему в самый раз, и
нам хлопот меньше.
    Тут кто-то из молодых стал рассказывать про Эфиопию. Сторона,
дескать, жаркая и не очень чтоб грамотная, а себя потерять не желает. На
нее другие, больно грамотные, давно зубы точат, а она не поддается. И
царь у них, по-тамошнему негус, в том деле заодно с народом. А веры они,
эти эфиопы, нашей же, русской. Потому, видно, и придумали кабинетские
подарок в Эфиопию послать.
    С этого думки у людей и пошли по другим дорожкам. Всем будто
веселее стало. По-хорошему заговорили об эфиопах:
    - Настоящий народ, коли себя отстоять умеет. А что одежда по-
другому против нашего, так это пустяк. Не по штанам человеку честь.
    Перфиша видит, - разговор вовсе не в ту сторону пошел, захотел
поправиться, да и ляпнул:
    - Коли так, то надо бы этому царю не меч сделать, а шашку, на
манер той, какая, сказывают, у Салавата была.
    Тут Митрич, самый знаменитый по тем годам мастер, даже руками
замахал:
    - Что ты, Перфиша, этакое, не подумавши, говоришь. Деды-то наши,
поди, не на царя ту шашку задумали.
    Наш брат - молодые, кто про эту штуку не слыхал, - начали
просить:
    - Расскажи, дедушка Митрич? - А старик и не отговаривался:
    - Почему не рассказать, если досуг выдался. Тоже ведь сказы не
зря придуманы. Иные - в покор, иные - в наученье, а есть и такие, что
вместо фонарика впереди. Вот слушайте.
    Сперва в том сказе о Салавате говорится, что за человек был.
Только по нашим местам об этом рассказывать нет надобности, потому как
про такое все знают. Тот самый Салават, который у башкир на самой
большой славе из всех старинных вожаков. При Пугачеве большую силу имел.
Прямо сказать, правая рука. По письменности, сказывают, Салавата казнили
царицыны прислужники, только башкиры этому не верят. Говорят, что
Салават на Таганай ушел, а оттуда на луну перебрался. Так вот с этим
Салаватом такой случай вышел.
    Едет он раз близко здешних мест со своим войском. Дорога по
ложку пришлась. Место узкое. Больше четырех конников в ряд не войдет.
Салават по своему обычаю впереди. Вдруг на повороте выскочил вершник. В
башкирских ичигах, в бешмете, а шапка русская - с высоким бараньим
околышем, с суконным верхом. И обличьем этот человек на русскую стать -
с кудрявой бородой широкого окладу. В немолодых годах: седины в бороде
много. Конек под ним соловенький, не больно велик, да самых высоких
статей: глаз горячий, навес, то есть грива, челка и хвост, - загляденье,
а ножки подсушены, стрункой. Тронь такого, мелькнет - и не увидишь.
    Башкиры - конники врожденные. При встрече сперва лошадь оглядят,
потом на человека посмотрят. Все, кому видно было, и уставились на этого
конька, и Салават тоже. Никто не подумал, откуда вершник появился и нет
ли тут чего остерегаться. У каждого одно на уме: такого бы конька
залучить. Иные за арканы взялись. Не обернется ли дело так, чтоб
захватом добыть. Все смотрят на Салавата, что он скажет, а тот и сам на
конька загляделся. Под Салаватом, конечно, конь добрый был. Богатырский
вороной жеребец, а соловенький все-таки еще краше показался. Закричал
Салават:
    - Эй, бабай, давай коням мену делать.
     Вершник посмотрел этак усмешливо и говорит:
    - Нет, батырь Салават, не за тем я к тебе прислан. Подаренье
    старых гор привез. Шашку.
     Салават удивился:
    - На что мне шашка, когда у меня надежная сабля есть. Вот гляди.
    Выхватил саблю из ножен и показывает. Сабля, и точно, редкостного
булату и богато украшена. На крыже и головке дорогие камни, а по всей
полосе золотая насечка кудрявого узора. Ножны так и сверкают золотом да
дорогими каменьями.
    - Лучше не найдешь! - похвалился Салават. - Сам батька государь
пожаловал. Ни за что с ней не расстанусь!
    Вершник опять усмехнулся:
    - Давно ли ты, батырь, считал своего вороного первым конем, а
теперь говоришь мне: давай меняться. Как бы и с шашкой того не
случилось. Батька Омельян, конечно, большой человек, и сабля его дорого
стоит, а все-таки не равняться ей с подареньем старых гор. Принимай!
    Подъехал к Салавату, снял по русскому обычаю шапку, а с коня не
слез и подает шашку. Пошире она сабли, с пологим выгибом, в гладких
ножнах. На них узор серебряный заподлицо вделан, как спрятан. Казового
будто ничего нет, а тянет к себе шашка. Сунул Салават свою саблю в
ножны, принял шашку и чует, - не легонькая, как раз по руке. Вытащил из
ножен - обомлел: там в полосе молнии сбились, вот-вот разлетятся. Махнул
- молнии посыпались, а шашка целехонька.
    - А ну, на крепость! - кричит Салават. Подлетел к большой сосне,
а они ведь у нас, сами знаете, какие по горам растут. Как камень, в воде
тонут. Рубнул Салават с налету во всю силу и думает, - посмотрю, какую
зарубку оставит, если не переломится. Шашка прошла сосну, как прутик
какой. Повалилась сосна, чуть Салавата с конем не пришибла. Вершник
приезжий тогда и спрашивает:
    - Разумеешь, батырь Салават?
    - Разумею,-отвечает.- Другой такой шашки на свете быть не может.
Из своих рук ни в жизнь не выпущу!
    - Не торопись со словами, Салават, - ответил приезжий, - сперва
наказ выслушай!
    - Какой еще наказ! - загорячился Салават. - Сказал - не выпущу
из своих рук, пока жив! Тут и наказ весь!
    - Этого, - отвечает, - и я тебе желаю, да не в моих силах то
сделать. Шашка, сам видишь, не простая. По-доброму-то ее надо бы батьке
Омельяну, как первому вожаку, да жил он всякова-то: в его руках шашка
силу потеряет. Ты молодой, корыстью тебя никто не укорил, тебе и
послали, но в малый дар. Знаешь, как при русских свадьбах бывает. На
посыл жениха невеста со сватом посылает сперва малый дар. Он, может, и
самый дорогой, да посылается не навовсе, а вроде как для проверки.
Невеста вольна во всякое время взять малый дар обратно. Так ты и знай!
Будет эта шашка твоей, пока ничем худым и корыстным себя не запятнал.
Если в том удержишься, тебе эту шашку, может, и в большой дар отдадут, -
навсегда то есть.
    - А как это узнать?-спрашивает Салават.
    - Об этом не беспокойся. Явственно будет показано, а как-того не
ведаю.
    На Салавата тут раздумье нашло:
    - Что будет, если со мной ошибка случится?
    - Шашка силу потеряет и на весь твой народ беду приведет, если
не вернешь шашку в гору.
    - Как тебя найти?-спрашивает Салават.
    - Меня больше не увидишь, а должен ты найти девицу, чтоб она
жизни своей не пожалела, в гору с шашкой пошла. Там шашка опять свою
силу получит, и снова ее вынесут из горы. Не знаю только, когда это
будет и кому шашка достанется.
    Выслушал Салават и говорит:
    - Понял, бабай, твое слово. Постараюсь не ослабить силу шашки, а
случится беда, выполню второй твой наказ. Одно скажи, можно ли с шашкой
послать в гору свою жену?
    - Это, - отвечает, - можно, лишь бы по доброй воле пошла.
    Салават обнадежил:
    - В том не сомневайся! Любая из моих жен с радостью пойдет, коли
    надобность случится.
     Вершник еще напомнил:
    - Коли на себя потянешь, потеряет шашка силу, а если будешь
заботиться о всем народе, без различья роду-племени, родных-знакомых,
никто против тебя не устоит в бою.
    На том и кончили разговор. Тут приезжий посмотрел на арканников,
кои с его коня глаз не сводили, усмехнулся и говорит:
    - Ну, что ж, играть так играть! За тем вон выступом еланка
откроется, там и сделаем байгу. Кто заарканит моего Соловка, тот и
владей им без помехи. Не удастся заарканить, тоже польза: в головах
посветлеет.
    Все, кто арканы наготовил, рады-радехоньки: почему счастья не
попытать. Живо вперед вылетели. Отъехали немножко, там, верно, в горах
широкая еланка открылась. Вершник подался шагов на десяток вперед,
поставил коня поперек дороги, показал рукой на гору и говорит:
    - Туда скакать буду, а уговор такой: рукой махну - ловите!
    Кто со стороны на это глядел, те дивятся, почему мало забегу
взял, зачем коня поперек дороги поставил, как нарочно подогнал, чтоб
заарканить легче было. В арканниках-то один мастер этого дела считался.
Мужичина здоровенный, и лошадка у него как придумана для такой штуки: на
долгий гон терпелива и на крутую наддачу способная. Все и думают:
непременно Фаглазам конька заарканит. Тут вершник сказал своему Соловку
тихое слово, махнул рукой, и на глазах у всех как марево пролетело.
Стали потом искать, куда вершник подевался. Доехали до того камня, на
какой он указывал, и видят: на синем камне золотыми искриночками
обозначено, будто тут вершник на коне проехал. На арканников накинулись,
как они посмели затеять охоту на такого посланца. Самого Салавата
окружили, давай спрашивать, о чем приезжий говорил. Салават рассказал
без утайки, а ему наказывают:
    - Гляди, батырь, чтоб такая шашка силу не потеряла. О себе не
думай, о народе заботься. Родне поблажки не давай, в племенах различья
не делай.
    Салават уверил: так и будет. И верно, долгое время свое слово
твердо держал, и гор подаренье служило Салавату так, что никакая сила
против него устоять не могла. Ну, все-таки промахнулся. Родня с толку
сбила. В роду-то у Салавата все-таки большие земли были, а заводчик
Твердышев насильством тут завод поставил да еще две деревни населил
пригнанными крестьянами, чтоб дрова рубили, уголь жгли и все такое для
завода делали. Родня и стала подбивать Салавата: сгони завод и деревни с
наших земель. Захватом, поди-ка, эта земля Твердышевым взята. Правильно
сделаешь, коли его сгонишь. Салават сперва остерегался. Два раза побывал
в заводе и деревнях и оба раза с какой-то девушкой разговор имел. Тут
родня и поднялась. Ты, дескать, в неверную сторону пошел, от родных
отмахнулся, а жены завыли: "Променял нас на русскую девку". Не устоял
Салават, сделал набег со своей родней на завод и деревни.
    - Убирайтесь, - кричит, - откуда пришли!
    Люди ему объясняют, - не своей волей пришли, а родня и слушать
такой разговор не дает. Кончилось тем, что завод и обе деревни сожгли, а
народ разогнали. С той поры шашка у Салавата и перестала молнии пускать.
В войске сразу об этом узнали. Да и как не узнать, коли Салават дважды
раненным оказался, а раньше такого с ним не бывало. Тут и все дело
Пугачева покачнулось и под гору пошло. Со всех сторон теснят его
царицыны войска. Тогда Салават собрал остатки своих верных войсковых
людей, захватил своих жен и прямо к Таганаю. Подошел к горе, снял с себя
шашку, подал жене и говорит:
    - Возьми, Фарида, эту шашку и ступай в гору, а я на вершину
поднимусь. Когда шашка прежнюю силу получит, вынесешь ее из горы, и я к
тебе спущусь.
     Фарида давай отнекиваться: не привычна к потемкам, боюсь одна,
тоскливо там. Салават рассердился, говорит другой жене:
    - Иди ты, Нафиса!
    Эта тоже отговорку нашла:
    - Фарида у тебя любимая жена. Ее первую послал, пусть она и
несет шашку.
    У Салавата и руки опустились, потому - помнит - надо, чтоб своей
волей пошла, а то гора не пустит. Как быть? Аксакалы войсковые да и все
конники забеспокоились, принялись уговаривать женщин:
    - Неуж вы такие бесчувственные? Всему народу беда грозит, а они
перекоряются. Которая пойдет, добрую память о себе в народе оставит, а
не пойдет - все равно и нам и вам не житье.
    Бабенки, видно, вовсе набалованные. Одно понимали, как бы весело
да богато пожить. Заголосили на всю округу, а перекоряться меж собой не
забыли.
    - Не на то меня замуж отдавали, чтобы в гору загонять. Пусть
Нафиса идет. С хромой-то ногой ей сподручнее в горе сидеть.
    Другая это же выпевает, а под конец кричит:
    - Фаридке, с ее-то рожей, только в потемках и место. Самое ей
подходящее в гору спрятаться!
    Одним словом, слушать тошно, и конца не видно. Только вдруг
объявилась девица из разоренной деревни. Та самая, с коей Салават два
раза разговаривал. Посмотрела строго и говорит Салавату:
    - Прогони бабенок! Разве это батырю жены! И родню твою тоже.
0ставь одних верных людей, с коими по всей правде за народ воевал. Тогда
поговорим.
    Салават видит, - неспроста пришла. Велел сделать, как она
сказала. Конники враз налетели, давай родню выгонять, а женешки сами
убежали, обрадовались, что в гору не итти. Как бабьего визгу-причету не
стало, девица и говорит:
    - Пришла я, батырь Салават, своей волей. Не жалею своей жизни,
чтоб тебе пособить и народ из беды вызволить. О шашке, что у тебя в
руке, мне многое ведомо. Веришь ли ты мне?
    - Верю,- отвечает Салават.
    - А веришь, так подавай подаренье старых гор.
    Поглядел Салават на своих верных конников. Те головами знак
подают: отдай шашку, не сомневайся. Поклонился Салават низким поклоном,
поднял голову - и видит, - девица в другом наряде оказалась. До того
была в худеньком платьишке, в обутках, в полинялом платчишке, а тут на
ней богатый сарафан рудяного цвету с серебряными травами да позументом,
на ногах башкирские башмаки узорного сафьяну, на голове девичий козырек
горит дорогими камнями, а монисто башкирское. Самое богатое, из одних
золотых. Как прогрелось на груди. Так от него теплом да лаской и отдает.
    "Вот она невеста. За своим малым даром пришла", - подумал
Салават. Подал шашку. Приняла девица обеими руками, держит перед собой,
как на подносе, и улыбается:
    - Оглядывался зачем?
    Салават объясняет: хотел, дескать, узнать, верят ли тебе мои
конники, а девица вздохнула:
    - Эх, Салават, Салават! Кабы ты всегда на народ оглядывался! Не
слушал бы родню да жен своих. Каких только и выбрал. Обнять тебя хотела
на прощанье, да не могу теперь, как на них поглядела. Так уж, видно,
разойдемся: я в гору, ты на гору. По времени и мне придется на вершине
быть.
    - Свидимся, значит, - обрадовался Салават.
    - Нет, батырь Салават, больше не свидимся, и это старых гор
подаренье тебе в руке не держать. На того оно ковано, кто никогда ничем
своим не заслонил народного.
    - Когда же,-спрашивает Салават, - на горе покажешься?
    - Это, - отвечает, - мне неведомо. Знаю только, что буду на
вершине, когда от всех наших гор и от других тоже огненные стрелы в небо
пойдут. Над самым большим нашим городом те стрелы сойдутся в круг, а в
кругу будет огненными буквами написано имя того, кому старых гор
подаренье навеки досталось.
    Сказала так, повернулась и пошла к каменному выступу горы. Идет,
не торопится, черной косой в алых лентах чуть покачивает, а шашку несет
на вытянутых руках, будто на подносе. И тихо стало. Народу все-таки
много, а все как замерли, даже уздечка не звякнет.
    Подошла девица к камню, оглянулась через плечо и тихонько
молвила: "Прощай, Салават! Прощай, мой батырь!" Потом выхватила шашку из
ножен, будто давно к этому привычна, и рубнула перед камнем два раза на
косой крест. По камню молнии заполыхали, смотреть людям не в силу, а как
промигались, никого перед камнем не оказалось. Подбежал Салават и другие
к тому месту и видят - по синему камню золотыми искриночками обозначено,
как женщина прошла.
    Рассказал это Митрич и спрашивает:
    - Поняли, детушки, на кого наши деды свое самое дорогое
заветили?
    - Поняли,-отвечаем,-дедушка Митрич, поняли.
    - А коли поняли, - говорит, - так сами сиднями не сидите. Всяк
старайся тому делу пособлять, чтобы дедовская думка поскорей явью стала.
    - Он, видишь, Митрич-то наш, из таких был, - пояснил
рассказчик,- в неспокойных считался, начальству не угоден. При последнем
управляющем его вовсе из заводу вытолкнули. Не поглядели, что мастер
высокой статьи. И то сказать, он штуку подстроил такую, что начальству
пришлось в затылках скрести: как не доглядели. Ну, это в сторону пошло.
Рассказывать долго. - Потом, помолчав немного, добавил:
    - А насчет того, чтобы пособлять, это было. На моих памятях
немало наших заводских в конники и войсковые люди того дела ушли, а
потом, как свету прибавилось, и всем народом трудились. И вот дождались.
Кто и сам не видел, а знает, когда над нашим самым большим городом
огненные стрелы в круг сошлись. И всякий видит в этом круге имя того,
кто показал народу его полную силу, всех врагов разбил и славу народную
на самую высокую вершину вывел.
 
 

ИВАНКО КРЫЛАТКО

 
 
    Про наших златоустовских сдавна сплетка пущена, будто они
мастерству у немцев учились. Привезли, дескать, в завод сколько-то
немцев. От них здешние заводские и переняли, как булатную сталь варить,
как рисовку и насечку делать, как позолоту наводить. И в книжках будто
бы так записано.
    Только этот разговор в половинку уха слушать надо, а в другую
половинку то лови, что наши старики сказывают. Вот тогда и поймешь, как
дело было, - кто у кого учился.
    То правда, что наш завод под немецким правленьем бывал. Года два
ли, три вовсе за немцем-хозяином числился. И потом, как обратно в казну
отошел, немцы долго тут толкошились. Не дом, не два, а полных две улицы
набилось. Так и звались: Большая Немецкая - это которая меж горой
Бутыловкой да Богданкой - и Малая Немецкая. Церковь у немцев своя была,
школа тоже, и даже судились немцы своим судом.
    Только и то надо сказать, что других жителей в заводе довольно
было. Демидовкой не зря один конец назывался. Там демидовские мастера
жили, а они, известно, булат с давних годов варить умели.
    Про башкир тоже забывать не след. Эти и вовсе задолго до наших в
здешних местах поселились.
    Народ, конечно, небогатый, а конь да булат у них такие
случались, что век не забудешь. Иной раз такой узор старинного
мастерства на ноже либо сабле покажут, что по ночам тот узор тебе долго
снится.
    Вот и выходит - нашим и без навозного немца было у кого
поучиться. И сами, понятно, не без смекалки были, к чужому свое
добавляли. По старым поделкам это въявь видно. Кто и мало в деле
понимает, и тот по этим поделкам разберет, походит ли баран на беркута,
- немецкая то есть работа на здешнюю.
    Мне вот дедушко покойный про один случай сказывал. При
крепостном еще положении было. Годов, поди, за сто. Немца в ту пору
жировало на наших хлебах довольно, и в начальстве все немцы ходили.
Только уж пошел разговор - зря, дескать, такую ораву кормим, ничему
немцы наших научить не могут, потому сами мало дело понимают. Может, и
до высокого начальства такой разговор дошел. Немцы и забеспокоились.
Привезли из своей земли какого-то Вурму или Мумру. Этот, дескать,
покажет, как булат варить. Только ничего у Мумры не вышло. Денег
проварил уйму, а булату и плиточки не получил. Немецкому начальству
вовсе конфуз. Только вскорости опять слушок по заводу пустили: едет из
немецкой земли самолучший мастер. Рисовку да позолоту покажет, про какие
тут и слыхом не слыхали. Заводские после Мумры-то к этой хвастне безо
внимания. Меж собой одно судят:
    - Язык без костей. Мели, что хочешь, коли воля дана.
    Только верно - приехал немец. Из себя видный, а кличка ему Штоф.
Наши, понятно, позубоскальничали маленько.
    - Штоф не чекушка. Вдвоем усидишь, и то песни запоешь. Выйдет,
значит, дело у этого Штофа.
    Шутка шуткой, а на деле оказалось - понимающий мужик. Глаз хоть
навыкате, а верный, руке с инструментом полный хозяин и на работу не
ленив. Прямо сказать, мастер. Одно не поглянулось: шибко здыморыльничал
и на все здешнее фуйкал. Что ему ни покажут из заводской работы, у него
одно слово: фуй да фуй. Его за это и прозвали Фуйко Штоф.
    Работал этот Фуйко по украшению жалованного оружия. Как один у
него золотые кони на саблях выходили, и позолота без пятна. Ровно лежит,
крепко. И рисовка чистая. Все честь честью выведено. Копытца
стаканчиками, ушки пенечками, челку видно, глазок-точечка на месте
поставлена, а в гриве да хвосте тоже силышки считай. Стоит золотой
конек, а над ним золотая коронка. Тоже тонко вырисована. Все жички-
цепочки разобрать можно. Одно не поймешь - к чему она тут над коньком
пристроилась.
    Отделает Фуйко саблю и похваляется:
    - Это есть немецкий рапота.
    Начальство ему поддувает:
    - О та. Такой тонкий рапота руски понимайт не может.
    Нашим мастерам, понятно, это в обиду. Заподумывали, кого бы к
немцу подставить, чтобы не хуже сделал. Говорят начальству, - так и так,
надо к Штофу на выучку из здешних кого определить. Положение такое есть,
а начальство руками машет, свое твердит:
    - Это есть ошень тонкий рапота. Руски понимайт не может.
    Наши мастера на своем стоят, а сами думают, кого поставить. Всех
хороших рисовщиков и позолотчиков, конечно, наперечет знали, да ведь не
всякий подходит. Иной уж в годах. Такого в подручные нельзя, коли он сам
давно мастер. Надо кого помоложе, чтобы вроде ученика пришелся.
    Тут в цех и пришел дедушко Бушуев. Он раньше по украшению же
работал, да с немцами разаркался и свое дело завел. Поставил, как у нас
водится, в избе чугунную боковушку кусинской работы и стал по заказу
металл в синь да в серебро разделывать. Ну, и от позолоты не
отказывался. И был у этого дедушки Бушуева подходящий паренек, не то
племянник, не то внучонко - Иванко, той же фамилии - Бушуев. Смышленый
по рисовке. Давно его в завод сманивали, да дедушко не отпускал.
    - Не допущу, - кричит, - чтоб Иванко с немцами якшался. Руку
испортят и глаз замутят.
    Поглядел дедушко Бушуев на фуйкину саблю, аж крякнул и похвалил:
    - Чистая работа!
    Потом, мало погодя, похвастался:
    - А все-таки у моего Ванятки рука смелее и глаз веселее.
    Мастера за эти слова и схватились:
    -- Отпусти к нам на завод. Может он всамделе немца обыграет.
    Ну, старик ни в какую.
    Все знали, - старик неподатливый, самостоятельного характеру.
Правду сказать, вовсе поперешный. А все-таки думка об Иванке запала в
головы. Как дедушке ушел, мастера и переговариваются меж собой:
    - Верно, попытать бы!
    Другие опять отговаривают:
    - Впусте время терять. Парень из рук дедушки не вышел, а того ни
крестом, ни пестом с дороги не своротишь.
    Кто опять придумывает:
    - Может хитрость какую в этом деле подвести?
    А то им невдогадку, что старик из цеха  сумный пошел.
    Ну, как - русский человек! Разве ему охота ниже немца ходить?
Никогда этого не бывало!
    Все-таки два дня крепился. Молчал. Потом, ровно его, прорвало,
заорал:
    - Иванко, айда на- завод!
    Парень удивился;
    - Зачем?
    - А затем, - кричит, - что надобно этого немецкого Фуйку
обставить. Да так обогнать, чтоб и спору не было.
    Ванюшка, конечно, про этого вновь приезжего слышал. И то знал,
что дедушко недавно в цех ходил, только Иванко об этом помалкивал, а
старик расходился:
    - Коли,- говорит,- немца работой обгонишь, женись на Оксютке. Не
препятствую!
    У парня, видишь, на примете девушка была, а старик никак не
соглашался;
    - Не могу допустить к себе в дом эку босоту, бесприданницу.
    Иванку лестно показалось, что дедушко по-другому заговорил, -
живо побежал на завод. Поговорил с мастерами, - так и так, дедушко
согласен, а я и подавно. Сам желание имею с немцем в рисовке потягаться.
Ну, мастера тогда и стали на немецкое начальство наседать, чтоб по
положению к Фуйке русского ученика поставить, - Иванка, значит. А он
парень не вовсе рослый. Легкой статьи. В жениховской поре, а парнишком
глядит. Как весенняя байга у башкир бывает, так на трехлетках его
пускали. И коней он знал до косточки.
    Немецкое начальство сперва поартачилось, потом глядят - парнншко
замухрышистый, согласилось: ничего, думает, у такого не выйдет. Так
Иванко и попал к немцу, в подручные. Присмотрелся к работе, а про себя
думает- хорошо у немца конек выходит, только живым не пахнет. Надо так
приспособиться, чтоб коня на полном бегу рисовать. Так думает, а из себя
дурака строит, дивится, как у немца ловко каждая черточка приходится.
Немец, знай, брюхо поглаживает да приговаривает:
    - Это есть немецкий рапота.
    Прошло так сколько-то времени, Фуйко и говорит по начальству:
    - Пора этот мальшик проба ставить, - а сам подмигивает, вот-де
смеху-то будет. Начальство сразу согласилось. Дали Иванку пробу, как
полагалось. Выдали булатную саблю, назначили срок и велели рисовать коня
и корону, где и как сумеет.
    Ну, Иванко и принялся за работу. Дело ему, по-настоящему
сказать, знакомое. Одно беспокоит - надо в чистоте от немца не отстать и
выдумкой перешагнуть. На том давно решил, - буду рисовать коня на полном
бегу. Только как тогда с коронкой? Думал-думал, и давай рисовать пару
коней. Коньков покрыл лентой, а на ней коронку вырисовал. Тоже все
жички-веточки разберешь,  маленько эта коронка назад напрочапилась, как
башкир на лошади, когда на весь мах гонит.
    Поглядел Иванко, чует - ловко рисовка к волновому булату
пришлась. Живыми коньки вышли.
    Подумал-подумал Иванко и вспомнил, как накануне вечером Оксютка
шептала:
    - Ты уж постарайся, Ваня! Крылышки, что ли приделай коньку, чтоб
он лучше фуйкина вышел.
    Вспомнил это и говорит:
    - Э, была не была! Может, так лучше!
    Взял да и приделал тем конькам крылышки, и видит - точно, еще
лучше к булатному узору рисовка легла. Эту рисовку закрепил и по
дедушкиному секрету вызолотил.
    К сроку изготовил. Отполировал старательно, все чатинки
загладил, глядеть любо. Объявил, - сдаю пробу. Ну, люди сходиться стали.
    Первым дедушко Бушуев приплелся. Долго на саблю глядел. Рубал ей
и по-казацки, и по-башкирски. На крепость тоже пробовал, а больше того
на коньков золотых любовался. До слезы смотрел. Потом и говорит:
    - Спасибо, Иванушко, утешил старика! Полагался на тебя, а такой
выдумки не чаял. В чиковку к узору твоя рисовка подошла. И то хорошо,
что от эфесу ближе к рубальному месту коньков передвинул.
    Наши мастера тоже хвалят. А немцы разве поймут такое? Как
пришли, так шум подняли.
    - Какой глюпость! Кто видел коня с крильом! Пошему корона сбок
лежаль? Это есть поношений на коронованный особ!
    Прямо сказать, затакали парня, чуть не в тюрьму его загоняют.
Тут дедушко Бушуев разгорячился.
    - Псы вы, - кричит, - бессмысленные! Взять вот эту саблю да
порубать вам осиновые башки. Что вы в таком деле понимаете?
    Старика, конечно, свои же вытолкали, чтоб всамделе немцы до
худого не довели. А немецкое начальство Ванятку прогнало. Визжит
вдогонку:
    - Такой глюпый мальчишка завод не пускайть! Штраф платить будет!
Штраф!
    Иванко от этого визгу приуныл было, да дедушко подбодрил:
    - Не тужи, Иванко! Без немцев жили и дальше проживем. И штраф им
выбросим. Пускай подавятся. Женись на своей Оксютке. Сказал - не
препятствую,- и не препятствую.
    Иванко повеселел маленько, да и обмолвился:
    - Это она надоумила крылышки-то конькам приделать. - Дедушко
удивился:
    - Неуж такая смышленая девка?
    Потом помолчал малость, да и закричал на всю улицу:
    - Лошадь продам, а свадьбу вашу справлю, чтоб весь завод знал. А
насчет крылатых коньков не беспокойся. Не все немцы верховодить у нас в
заводе будут. Найдутся люди с понятием. Найдутся! Еще гляди, награду
тебе дадут! Помяни мое слово.
    Люди, конечно, посмеиваются над стариком, а по его слову и
вышло.
    Вскоре после иванковой свадьбы к нам в завод царский поезд
приехал. Тройках, поди, на двадцати. С этим поездом один казацкий
генерал случился. Еще из кутузовских. Немало он супостатов покрошил и
немецкие, сказывают, города брал.
    Этот генерал ехал в сибирскую сторону по своим делам, да царский
поезд его нагнал. Ну, человек заслуженный. Царь и взял его для почету в
свою свиту. Только глядит, - у старика заслуг-то на груди небогато.
    У ближних царских холуев, которые платок поднимают да кресло
подставляют, - куда больше. Вот царь и придумал наградить этого генерала
жалованной саблей.
    На другой день, как приехали в Златоуст, пошли все в украшенный
цех. Царь и говорит генералу:
    - Жалую тебя саблей. Выбирай самолучшую. Немцы, понятно,
спозаранку всю фуйкину работу на самых видных местах разложили. А один
наш мастер возьми и подсунь в то число иванковых коньков. Генерал, как
углядел эту саблю, сразу ее ухватил. Долго на коньков любовался, заточку
осмотрел, все винтики опробовал и говорит:
    - Много я на своем веку украшенного оружия видел, а такой
рисовки не случалось. Видать, мастер с полетом. Крылатый человек. Хочу
его поглядеть.
    Ну, немцам делать нечего, пришлось за Иванком послать. Пришел
тот, а генерал его благодарит. Выгреб сколько было денег в кармане и
говорит:
    - Извини, друг, больше не осталось: поиздержался в дороге. Давай
хоть я тебя поцелую за твое мастерство. Оно к доброму казацкому удару
ведет.
    Тут генерал так саблей жикнул, что царской свите холодно стало,
а немцев пот прошиб. Не знаю, - правда ли, будто немец при страхе первым
делом кругом отсыреет. Потому, видишь,-  пивом наливается. Наши старики
так сказывали, а им случалось по зауголкам немца бивать.
    С той вот поры Ивана Бушуева и стали по заводу Крылатым звать.
Через год ли больше за эту саблю награду выслали, только немецкое
начальство, понятно, ту награду зажилило. А Фуйко после того случая в
свою сторону уехал. Он, видишь, не в пример прочим все-таки мастерство
имел, ему и обидно показалось, что его работу ниже поставили.
    Иван Бушуев, конечно, в завод воротился, когда немецких
приставников да нахлебников всех повыгнали, а одни настоящие мастера
остались. Ну, это не один год тянулось, потому у немецкого начальства
при царе рука была и своей хитрости не занимать.
    Оксюткой дедушко Бушуев крепко доволен был. Всем соседям
нахваливал:
    - Отменная бабочка издалась. Как пара коньков с Иванком в житье
веселенько бегут. Ребят хорошо ростят. В одном оплошка. Не принесла
Оксютка мне такого правнучка, чтоб сразу крылышки знатко было. Ну,
может, принесет еще, а может, у этих ребят крылья отрастут. Как думаете?
Не может того быть, чтобы Крылатковы дети без крыльев были. Правда?
 
 

ВЕСЕЛУХИН ЛОЖОК

 
 
    У нас за прудом одна логотинка с давних годов на славе. Веселое
такое местечко. Ложок широконький. Весной тут маленько мокреть держится,
зато трава кудреватее растет и цветков большая сила. Кругом, понятно,
лес всякой породы. Поглядеть любо. И приставать с пруда к той логотинке
сподручно: берег не крутой и не пологий, а в самый, сказать, раз-будто
нароком улажено, а дно - песок с рябчиком. Вовсе крепкое дно, а ногу не
колет. Однем словом, все как придумано. Можно сказать, само это место к
себе и тянет: вот де хорошо тут на бережке посидеть, трубочку-другую
выкурить, костерок запалить да на свой завод сдали поглядеть, - не лучше
ли жичьишко наше покажется?
    К этому ложочку здешний народ спокон век приучен. Еще при
Мосоловых мода завелась.
    Они - эти братья Мосоловы, при коих наш завод строеньем
зачинался, из плотницкого званья вышли. По-нонешнему сказать, вроде
подрядчиков, видно, были. да сильно разбогатели и давай свой завод
ставить. На большую, значит, воду выплыли. От богатства отяжелели,
понятно. По стропилам с ватерпасом да отвесом все три брата ходить
забыли. В одно слово твердят:
    - Что-то ноне у меня голову обносить стало. Годы, видно, не те
подошли.
    Про то, небось, не поминали, что каждый брюхо нарастил - еле в
двери протолкнуться. Ну, все-таки Мосоловы до полной барской статья не
дошли, попросту жили и от народу шибко не отворачивались. Летом, под
большой праздник, а то и просто под воскресный день нет-нет и объявят по
народу:
    - Эй, кому досуг да охота, приезжай утре на ложок, за прудом!
Попить, погулять, себя потешить! За полный хозяйский счет!
     И верно, сказывают, в угощенье не скалдырничали. Вина, пирогов
и другой всякой закуски без прижиму ставили. Пей, ешь, сколь нутро
вытерпеть может.
    Известно, подрядчичья повадка - год на работе мотают, день вином
угощают да словами улещают:
     - Уж мы вам, все едино как отцы детям, ничего не жалеем. Вы
обратно для нас постарайтесь!
    А чего, постарайтесь, коли и так все кишки вымотаны!
    От этих мосоловских гулянок привычка к веселому ложку и
зародилась.
    Хозяйское угощенье, понятно, не в частом быванье, а за свои, за
родные хоть каждый летний праздник езди. Запрету нет. Народ, значит, и
приучился к этому. Как время посвободнее, глядишь, - чуть не все
заводские лодчонки и ботишки к веселому ложку правятся. С винишком,
понятно, с пивом. Ну, и закусить чем тоже прихватывали. Кто, как
говорится, баранью лытку, кто - пирог с молитвой, а то и луковку
побольше да погорчее. Однем словом, всяк по своей силе-возможности.
    Ну, выпьют, зашумят. По-хорошему, конечно: песни поют, пляшут,
игры разные затеют. Одно слово, весело людям. Случалось, понятно, и
разаркаются на артели. Не без этого. Иной раз и драку разведут, да
такую, что охтимне. На другой день всякому стыдно, а себя завинить все-
таки охотников нет. Вот и придумали отговорку:
    - Место там такое. Шибко драчливое.
     К этому живо добавили:
    - Веселуха там, сказывают, живет. Это она все и подстраивает.
Сперва людей весельем поманит, а потом лбами столкнет.
    Нашлись и такие, кто эту самую Веселуху своими глазами видел, по
стакану из ее рук принимал и сразу после того в драку кидался. Известно,
ежели человек выпивши, ему всякое показаться может. И столь, знаешь,
явственно, что заневолю поверишь, как он сказывать станет:
    - Стоим это мы с Матвеичем на берегу, у большой-то сосны.
Разговариваем, как обыкновенно, про разное житейское. И видим - идет не
то девка, не то молодуха. Сарафан на ней препестрый, цветощатый. На
голове платочек, тоже с узорными разводами. Из себя приглядная, глаза
веселые, а зубы да губы будто на заказ сработаны. Однем словом,
приметная. Мимо такая пройдет - на годы, небось, ее запомнишь. В одной
руке у этой бабочки стакан граненого хрусталя, в другой - рифчатая
бутылка зеленого стекла - цельный штоф. Ну, вот... Подходит эта молодуха
к нам, наливает полнехонек стакан, подает Матвеичу и говорит:
    - Тряхни-ко, дедушко, для веселья!
    У Матвеича, конечно, нет той привычки, чтоб от вина
отказываться. Принял стакан, поглядел к свету, полюбовался, как вино в
хрустале-то играет, и плеснул себе на каменку. Крякнул, конечно, да и
говорит:
    - Видать, от желанья поднесла. Легонько прокатилось, душу
обогрело.
    А бабенка, знай, посмеивается. Наливает опять стакан и подает
мне:
    - Не отстанешь, поди, от старика-то?
    - Зачем, - говорю, - отставать? Смешной это разговор. Таких-то,
как Матвеич, на одну руку по три штуки-то уберу.
    Матвеич, понятно, в обиде на это. Свои слова бормочет: "Стар, да
петух, а и молод, да протух". Ну, и другое, что в покор молодым
говорится:
    - Сопли, дескать, подтягивать не навыкли, а тоже с нами,
стариками, равняться придумали.
    Слово за слово - разодрались ведь мы. Да еще как разодрались! В
долги уж на мировую полштофа распили и все дивовались - как это промеж
нас такая оплошка случилась и куда та бабенка сгинула, коя нам по
стакану наливала.
    Только и другое говорили. В нашем заводе, видишь, рисовщики по
делу требуются. Иной с малых лет с карандашом. Ну, и расцветка тоже для
тех, кои ножи в синь разделывают, дорогого стоит. Так вот эти рисовщики
про Веселуху говорили, тоже будто въявь ее видели. Лежит, дескать,
парень на травке, в небо глядит, а сам думает - вот бы эту красоту в
узор перевести. Вдруг ему кто-то и говорит:
    - А вот это подойдет?
    Оглянулся парень, а у него в головах, на пенечке Веселуха сидит
и подает ему какой-то листок. Поглядел парень, а на этом листочке точь-
в-точь тот самый узор и расцветка показаны, о каких он думал. Вот с той
поры и повелось - как новый хороший узор появится, так. Веселуху и
помянут:
    - Это, беспременно, она показала. Без ее рук не обошлось. Самому
бы ни в жизнь такое не придумать!
    Да вот еще какая заметка была. Самые что ни на есть заводские
питухи дивовались:
    - Ровно мы с кумом оба на вино крепкие. Это хоть кого спроси. А
тут конфуз вышел: охмелели, как несмысленыши какие, еле домой доползли.
Вспомнить стыд. И ведь выпили самую малость. Отчего бы такое? Не иначе
Веселуха над нами подшутила. Вишь, лукавка! Кому вон хоть по стаканчику
из своих рук подносит, а нас и без этого пьяными сделала.
    На деле, может, оно и проще было. После заводской-то пыли-копоти
да кислых паров разморило их на травке под солнышком, а вину на Веселуху
сваливают.
    Заводские девчонки да бабенки тоже по-разному Веселуху поминали.
Кто слезы лил да причитал:
    - Обманула меня Веселуха! Обманула! На всю жизнь загубила!
    Кто опять же хвалился:
    - Хоть не сладко живу, да муж по мыслям. Доброго мне парня тогда
Веселуха подвела. С таким и в бедном житье не скучно.
    Так вот смешица в народе и пошла. Кто ругает Веселуху: она людей
пьянит да мутит, кто хвалит: самую высокую красоту показывает. А про то,
есть ли она на самом деле - и разговору нет. Всяк про нее размазывает,
будто сам ее много раз видел. Такая и сякая, молодая да веселая. И про
то помянуть не забудут, что больно цветисто ходит. А девчонки да и
бабенки, кои помоложе, сами норовят попестрее снарядиться, коли за пруд
собираются. И место это так и прозвали- Веселухин ложок.
    Ну, который крепко на то место осердится, тот ругался, конечно:
    - Веселухино болото! Чтоб ему провалиться!
    От Мосоловых наш завод Лугинину перешел. Этот, сказывают, вовсе
барского покрою был. Веселухин ложок ему приглянулся. Сразу стал там
какое-то свое заведение строить, да незадачливо вышло. Раз построил -
сгорело, другой раз строянку развел - опять сгорело. Третий раз самую
надежную свою стражу к строянке приставил, а до дела не довели.
Построить-то, точно, построили, да только как последний гвоздь забили,
ночью все и сгорело, и барские верные псы изжарились. Какая в том
причина, настояще сказать не умею, а только на Веселуху показывали. Да
то еще старики говорили: Лугинин этот был какой-то особой барской веры и
от народу скрытничал. Ну, а барская вера, это сдавна примечено, -
завсегда девчонкам да молодухам, которые попригожее, горе-горькое.
Веселухе будто это и не полюбилось, она и не допустила, чтоб новый барин
в ее ложке пакость разводил.
    Потом, как завод за казну перешел да придумала чья-то дурова
голова немцев к нам понавезти, опять с Веселухиным ложком поворот вышел.
    Понаехали, значит, немцы. Зовутся мастера, а по делу одно
мастерство видно - брюхо набивать да пивом наливаться. Живо раздобрели
на казенных харчах, от безделья да сытости стали смышлять для себя какую
по мыслям потеху. Заприметили - народ летом по воскресным дням за пруд
ездит. Поглядели. Место вроде поглянулось, только постройки никакой нет.
Разузнали, что зовут это место Веселухин ложок. И про то им сказали, что
строенье тут заводилось три раза, да Веселуха сожгла. Немцы, понятно,
спрашивают:
    - Кто есть Виселук?
    Им в шутку и говорят:
    - Про то лучше всех знает Панкрат, веселухин брат.
    Этот Панкрат мастером при заводе был, по украшенному цеху. По
рисовке из первых и на выдумку по своему делу гораздый. Не один узор да
расцветка панкратовой выдумки в большом спросе ходили. А характеру
самого веселого. Наперебой его на свадьбы дружком звали. С ним, дескать,
всякому весело станет, потому балагур да песенник и плясать без устатку
мог. Недаром его веселухиным братом прозвали. Вот немцы и спрашивают
этого мастера:
    - Твой есть сестра Виселук?
    Панкрат своим обычаем и говорит:
    - Сестра не сестра, а маленько родня, потому - обоих нас со
слезливого мутит, с тоскливого - вовсе тошнит. Нам подавай песни да
пляски, смех да веселье и протчее такое рукоделье.
    Немцы, ясное дело, шутки не поняли, спрашивают, - какая Веселуха
собой?
    Панкрат тоже не стал голоса спускать, шуткой говорит:
    - Бабенка приметная: рот на растопашку, зубы наружу, язык на
плече. В избу зайдет - скамейки заскачут, табуретки в пляс пойдут. А
коли еще хмельного хлебнет, тогда выше всех станет, только ногами жидка.
    Немцы даже испугались.
    - Какой ушасный женьшин! Такой песпоряток делаит. Турма такой
ната! Турма!
    - Найти, - отвечает Панкрат, - мудрено: зимой из-под снегу не
выгребешь, летом - в траве не найдешь.
    Немцы все-таки добиваются: скажи, в каком месте искать и чем она
занимается. Панкрат и говорит:
    - Живет, сказывают, в ложке за прудом, а под которым кустом, это
каждому глядеть самому надо, да не просто так, а на веселый глаз... В
ком веселости мало, можно из бутылки добавигь.
    Это немцам по нраву пришлось, заухмылялись:
    - О, из бутилка можно! Это мы умеем.
    - А ремесло, - говорит Панкрат, - у Веселухи такое. С весны до
осени весь народ радует сплошь, а дальше по выбору. Только тех, у кого
брюхо в подборе, дых легкий, ноги дюжие, волос мягкий, глаз с крючочком
да ухо с прихваткой.
    Немцы про дых да брюхо мимо ушей пропустили, потому - каждый
успел брюхо нарастить и задыхался, как запаленная лошадь. Про мягкий
волос не по губе пришлось, потому у всех на подбор головы ржавой
проволокой утыканы. Зато ногами похвалились. Хлопают себя по ляжкам,
притоптывают:
    - Это есть сильный нога. Как дуб. Крепко стоять могут:
    Панкрат на это и говорит:
    - Не те ноги дюжие, которые неуклюжие. Дюжими у нас такие зовут,
что сорок верст пройдут, в присядку плясать пойдут да еще мелкую дробь
выколачивают.
    Насчет глаза да уха немцы заспорили:
    - Такой бывайть не может.
    Панкрат все-таки на своем стоит:
    - Может, в вашей стороне не бывает, а у нас случается.
    Тогда немцы давай спрашивать, какой это глаз с крючочком и какое
ухо с прихваткой.
    - Глаз, - отвечает, - такой, что на всяком месте что-нибудь
зацепить может: хоть на сорочьем хвосте, хоть на палом листе, на
звериной тропке, в снеговом охлопке. А ухо, которое держит, что ему
полюбилось. Ну, там мало ли: как рожь звенит, сосна шумит, а то и
травинка шуршит.
    Немцы, конечно, этого ни в какую не разумеют. Спрашивают, почему
на сорочий хвост глядеть, какой прибыток от палого листа, коли ты не
садовник. Панкрат хотел им это втолковать, да видит, на порошинку не
понимают, махнул рукой, да и говорит прямо:
    - Коли такое ваше разумение, никогда вам нашей Веселухи не
повидать.
    Немцы на это не согласны, свое твердят: все кусты, дескать,
повыдергаем, все корни выворотим, а найдем. Без этого никак нельзя.
    - Эту Виселук ошень фретный женьшин. Она пожар делаит.
    Панкрат смекает, - вовсе не туда дело пошло. От этих дубоносых
всего жди. Могут и всамделе хорошее место с концом извести. Тогда он и
говорит:
    - Да ведь это вроде шутки. Так, разговор один про Веселуху-то.
    Ну, немцы не верят:
    - Какой есть разговор, когда пожары были.
    - Что ж, - отвечает Панкрат, - пожар всегда случиться может. Не
доглядели за огнем - вот и сгорело. Последний вон раз вся барская стража
пьянехонька была.
    Немцы прицепились к этому слову.
    - Ты откуда это знаешь?
    Панкрат объясняет: в народе так сказывали.
    Немцы свое:
    - Скажи, кто говорил.
    Панкрат подумал - еще подведешь кого ненароком, и говорит:
    - Не упомню.
    Немцам это подозрительно стало. Долго они меж собой долдонили
по-своему. Не то спорили, не то сговаривались Потом и говорят:
    - Скажи, мастер Панкрат, какие приметы этой женщины Веселук.
    Паккрат отвечает:
    - Говорил, дескать, что это разговор только. Так, сказывают, -
молодая бабочка, из себя пригожая, одета цветисто, в одной руке стакан
граненого хрусталя, в другой - бутылка.
    Немцы вроде обрадовались, давай еще спрашивать: какой волос у
женщины, нет ли приметок каких на лице, в которой руке стакан, какая
бутылка. Однем словом,  все до тонкости. Панкрат рассказал, а немцы и
загоготали.
    - Ага! Попался! Теперь видим, что Биселук знаешь. Показывай ее
квартир, а то плохо будет.
     Панкрат, конечно, осерчал и говорит:
    - Коли вы такие чурки с глазами, так не о нем мне с вами
разговаривать Делайте со мной, что придумаете, а от меня слов не ждите.
    Время тогда еще крепостное было. У немцев в заводе сила большая,
потому как все главное начальство из них же было. Вот и начали Панкрата
мытарить. Чуть не каждый день опросы да расспросы да все с приправью.
Других людей тоже потянули. Кто-то возьми и сболтни, что про Веселуху
еще такое сказывают, будто она узоры да расцветку иным показала. И про
Панкрата упомянули, - сам-де сказывал, что расцветку на ноже из
Веселухина ложка принес. Немцы давай и об этом доискиваться. По счастью
еще, что Панкратова расцветка им не потянулась. Не видно, дескать, в
котором месте синий цвет кончается, в котором голубой. Ну, -все-таки
спрашивают:
    - Сколько платиль Виселук за такой глюпый расцветка?
    Панкрат на тех допросах отмалчивался, а тут за живое взяло.
    - Эх, вы, - говорит, - слепыши! Разве можно такое дело пятаком
али рублем мерить? Столько и платил, сколько маялся. Только вам того не
понять, и зря я с вами разговариваю.
    Сказал это и опять замолчал. Сколько немцы ни бились, не могли
больше от Панкрата слова добыть. Стоит белехонек, глаза вприщур, а сам
ухмыляется и ни слова не говорит. Немцы кулаками по столу молотят, ноги
оттопали, грозятся всяко, а он молчит.
    Ну, все-таки на том, видно, решили, что Веселухи никакой нет, и
той же зимой стали подвозить к ложку бревна и другой матерьял. Как
только обтаяло, завели постройку. Место от кустов да деревьев широко
очистили, траву тоже подрезали и, чтоб она больше тут не росла, речным
песком эту росчисть засыпали. Рабочих понагнали довольно и живехонько
построили большущий сарай на столбах. Пол настлали из толстенных плах, а
столы, скамейки и табуретки такие понаделали, что не пообедавши с места
не сдвинешь. На случай, видно, чтоб не заскакали, ежели Весетуха
заявится.
    В заводе тоже по этому делу старались: лодки готовили. Большие
такие. Человек на сорок каждая.
    Ну, вот. Как все поспело, начальство-то оравой и поплыло на
лодках к Веселухину ложку. Дело было в какой-то праздник, не то в
троицу, не то - в семик. Нашего народу по этому случаю в ложке
многонько. Песни, конечно, поют, пляшут. Девчонки, как им в обычае,
хоровод завели. Однем словом, весна. Увидели, что немцы плывут,
сбежались на берег поглядеть, что у них будет.
    Подъехали немцы, скучились на берегу и давай истошным голосом
какое-то свое слово кричать. По-нашему выходит похоже на "дритатай".
Покричали-покричали это "дритатай", да и убрались в свой сарай. Что там
делается, народу не видно, -потому сарай хоть с окошками, да они высоко.
Видно, неохота было немцам свое веселье нашим показывать
    Наши все-таки исхитрились, пристроились к этим окошечкам, сверху
глядели и так сказывали. Сперва, дескать, немцы-мужики пиво пили да
трубки курили, а бабы да девки кофием наливались. Потом, как все
надоволились, плясать вроде стали. Смешно против нашего-то. Толкутся
друг против дружки парами, аж половицы говорят. Мужики стараются один
другого перетопнуть, чтоб, значит, стукнуть ногой покрепче. У баб своя
забота, как бы от поту хоть маленько ухраниться. Все, конечно,
гологруды, голоруки, а комар тоже свое дело знает. По весенней поре
набилось этого гнуса полнехонек сарай, и давай этот комар немок
донимать. Наши от гнуса куревом спасаются, да на воле-то его, бывает, и
ветерком относит. Ну, а тут комару раздолье вышло. Тоже и одежа наша
куда способнее. Весной, небось, никто голошеим да голоруким в лес не
пойдет, а тут на-ко приехали наполовину нагишом! Туго немцам пришлось,
только они все-таки крепятся-желают, видно, доказать, что комар им -
тьфу. Только недаром говорится, что вешний гнус не то что человека -
животину одолеет. Невтерпеж и немцам пришлось. Кинулись к своим лодкам,
а там воды полно. Стали вычерпывать, а не убывает. Что такое? Почему?
Оказалось, все донья решетом сделаны. Какой-то добрый человек
потрудился, - по всем лодкам напарьей дыр понавертел. Вот те и
"дритатай".
    Пришлось немцам кругом пруда пешком плестись. Закутались,
конечно, кто чем мог, да разве от весеннего гнуса ухранишься. А на
дороге-то еще болотина приходится. Ну, молодяжник наш тоже маленько
позабавился, - добавил иным немцам шишек на башках.
    Долго с той поры немцы в сарае не показывались. Потом
насмелились все-таки, на лошадях приехали, и телеги своей, немецкой
работы. Тяжелые такие, в наших краях их долгушами прозвали.
    Время как раз середка лета, когда лошадиный овод полную силу
имеет. На ходу да по дорогам лошади еще так-сяк терпят, а стоять в лесу
в такую пору не могут. Самые смиренные лошаденки, и те дичают, бьются на
привязи, оглобли ломают, повода рвут, себя калечат.
    Пришлось лошадей распрягать, путать да куревом спасать. Ну,
немцам, которые на барском положении приехали, до этого дела нет, -
понадеялись на своих кучеров, а те тоже к этому не привычны. В лес едут
на целый день, а ни пут, ни боталов не захватили. Пришлось припутывать
чем попало и пустить вглухую, без звону значит. Занялись костром, а тоже
сноровки к этому не имеют.
    Остальные немцы опять покричали свое "дритатай" и убрались в
сарай. Там все по порядку пошло. Напились да толкошиться стали, плясать
то есть по-своему, а до лошадей да кучеров им и дела нет.
    Лошади бьются, понятно. Путы поизорвали. Иные с боков обгорели,
потому как эти немецкие кучера вместо курева жаровые костры запалили.
Тут еще опять добрый человек нашелся: по-медвежьи рявкнул. Лошади,
известно, вовсе перепугались - да по лесу. Поищи их вглухую-то, без
боталов! Пришлось не то что кучерам, а и всем немцам из "Дритатая" по
лесу бродить, да толку мало. Половину лошадей так найти и не могли. Они,
оказалось, домой с перепугу убежали. А немцы - видно, про запас от
комаров - много лишней одежи понабрали. Им и довелось либо эту одежу на
себе тащить, либо в свои долгуши, заместо лошадей запрягаться. На своем,
значит, хребте испытали, сколь эта долгуша немецкой выдумки легка на
ходу. Ну, а как по лесу за лошадями бегали, наш молодяжник тоже этого
случаю не пропустил. Не одному немцу по хорошему фонарю поставили:
светлее, дескать, с ним будет.
    Солоно немцам эта поездка досталась. Долго опять в своем сарае
не показывались. В народе даже разговор прошел: не приедут больше. Ну,
нет, не угомонились. В осенях приплыли опять на лодках. Сперва покричали
на берегу свое "дритатай", потом пошли в сарай. У лодок на этот раз
своих караульных оставили. В сарае веселье по порядку пошло. Насосались
пива да кофию и пошли толкошиться друг перед дружкой. Радехоньки, что
комара нет и не жарко - толкутся и толкутся, а того не замечают, что
время вовсе к вечеру подошло. Наш народ, какой в тот день на ложке был,
давно поразъехался, а у немцев и думки об этом нет. Только вдруг
прибежали караульные, которые при лодках поставлены, кричат:
    - Беда! Волки кругом!
    Время, видишь, осеннее. Как раз в той поре, как волку стаями
сбиваться. На человека в ту пору зверь еще наскакивать опасается, а к
жилью по ночам вовсе
    близко подходит. Кому запозднится в лесу али на пруду случится,
тоже от тех не отходит. Сидит близко, глаз не спускает, подвывает да
зубами ляскает: дескать, съел бы, да время не пришло.
    Ну, вот, выскочили немцы из сарая. Глядят - вовсе темно в лесу
стало. Народу нашего по ложочку никем-никого. В одном месте костерок
светленько так горит, а людей тоже не видать. А из лесу со всех сторон
волчьи глаза.
    Немцам, видно, не потянулись фонари да шишки, какие им наш
молодяжник добавлял в те разы. Вот немцы и оборужилис: прихватили не то
для острастки, не то для бою пистолетики. Испугались волков, да и давай
из этих пистолетиков в лес стрелять, а это уж испытанное дело: где один
волк был, там пятерка обозначится. Набегают, что ли, на шум-то, а только
это завсегда так.
    Немцы, конечно, и вовсе перепугались, не знают, что делать. А
тут еще у костерка женщина появилась. К огню-то ее хорошо видно. Из себя
пригожая, одета цветисто. В одной руке стакан граненого хрусталя, в
другой штоф зеленого стекла.
    Стоит эта бабенка, ухмыляется, потом кричит:
    - Ну, дубоносые, подходи моего питья отведать. Погляжу, какое
ваше нутро в полном хмелю бывает.
    Немцы стоят, как окаменелые, а бабенка погрозилась:
    - Коли смелости нехватает ко мне подойти, волками подгоню.
Свистну вот!
    Немцы тут в один голос заорали:
    - То Виселук! Ой, то Виселук!
    В сарай все кинулись, а там немецкие бабы-девки визгом исходят.
Двери в сарай заперли крепко-накрепко да еще столами-скамейками для
верности завалили и целую ночь слушали, как волки со всех сторон
подвывали. Наутро выбрались из сарая, побежали к лодкам, а добрый
человек опять потрудился - все донья напарьей извертел, плыть никак
невозможно.
    Так немцы эти лодки тут и бросили и в сарай свой с той поры
ездить перестали. На память об этом немецком веселье только этот сарай
да лодки-дыроватки и остались. Да вот еще слово немецкое, которое они
кричали, к месту приклеилось. Нет-нет и молвят:
    - Это еще в ту пору, как немцы на Веселухином ложке свой
"дритатай" устроить хотели, да Веселуха не допустила.
    На Панкрата немцы, сказывают, еще наседали, будто он все это
подстраивал. К главному управителю потащили, горного исправника
науськивали, да не вышло.
    - Комаров, - говорит, - не наряжал, с оводами дружбу не веду,
волков не подговаривал. Кто немцев по кустам бил - пусть сами битые
показывают. Только работа не моя. От моей-то бы тукманки навряд ли кто
встал, потому - рука тяжелая, боюсь ее в дело пускать. Кто дыры в лодках
вертел да медведем ревел, тоже не знаю. В те праздники на Таганаях был.
Свидетелей поставить могу.
    Тем и отошел, а сарай долго еще место поганил. Ну, потом его
растащили помаленьку. Опять хороший ложок стал.
 
 

КОРЕННАЯ ТАЙНОСТЬ

 
 
    На память людскую надеяться нельзя, только и дела тоже разной
мерки бывают. Иное, как мокрый снег не по времени. Идет он - видишь, а
прошел - и званья не осталось. А есть и такие дела, что крепко лежат,
как камешок да еще с переливом. Износу такому нет и далеко видно. Сто
годов пройдет, а о нем все разговор. Бывает и так, что через много лет
оглядят такой камешок и подивятся:
    - Вот оно как сделано было, а мы думали по-другому.
    Такое вот самое и случилось с нашей златоустовской булатной
сталью.
    Больше сотни годов прошло с той поры, как в нашем заводе сварили
такую булатную сталь, перед которой все тогдашние булаты в полном
конфузе оказались. В те года на заводе в начальстве и мастерах еще много
немцев сидело. Им, понятно, охота была такую штуку присвоить: мы, мол,
придумали и русских рабочих обучили. Только инженер Аносов этого не
допустил. Он в книжках напечатал, что сталь сварили без немцев. Те еще
плели: по нашим составам. Аносов и на это отворот полный дал и к тому
подвел, что златоустовская булатная сталь и рядом с немецкими не лежала.
Да еще добавил: коли непременно надо родню искать златоустовскому
булату, так она в тех старинных ножах и саблях, кои иной раз попадаются
у башкир, казахов и прочих народов той стороны. И закалка такая же,
нисколь она на немецкую не походит. Немцы видят,- сорвалась их
выдумка, за другое принялись; подхватили разговор о старинном оружии и
давай в ту сторону дудеть. Им, видишь, всего дороже было, чтоб и думки
такой не завелось, будто русские мастера сами могут что путное сделать.
Вот немцы и старались. Да и у наших к той поре еще мода не прошла
верить, будто все, что позанятнее, принесли к нам из какой-нибудь чужой
стороны. Вот и пошел разговор, что Аносов много лет по разным кибиточным
кузнецам ходил да ездил и у одного такого и научился булат варить.
Которые пословоохотливее, те и вовсе огородов нагородили, будто Аносов у
того кибиточного кузнеца сколько-то годов в подручных жил и не то
собирался, не то женился на его дочери. Тем будто и взял мастера и
тайность с булатом разведал.
    Вот и вышла немецкого шитья безрукавка: Аносов не сам до дела
дошел, а перенял чужую тайность, и то вроде как обманом. Про мастеров
заводских и помину нет. Им привезли готовенькое, - они и стали делать.
    Никакой тут ни выдумки, ни заботы. Да и что они могут, темные да
слепые, если кто со стороны не покажет.
    Только безрукавка - безрукавка и есть: руки видны. И диво, что и
теперь есть, кто этому верит. До сих пор рассказывают да еще с
поучением: вот какой Аносов человек был! Пять годов своей жизни не
пожалел, по степям бродяжкой шатался, за молотобойца ворочал, а тайность
с булатом разведал. Того в толк не возьмут, походит ли это на правду.
Все-таки Аносов Горного корпуса инженер был. Таких в ту пору не сотнями,
а десятками считали. При заводе он тоже не без дела состоял. Выехать
такому на месяц, на два, и то надо было у главного начальства
спроситься. А тут, на-ка, убрался в степи и на пять годов! Кто этому
поверит? Да и кто бы отпустил к кибиточным кузнецам, коли тогда вовсе не
по тем выкройкам шили. Если кого посылали учиться в чужие края, так не в
ту сторону.
    Ну, все-таки это разговор на два конца: кому досуг да охота, тот
спорить может, - так ли, не так ли было. А вот есть другая зацепка,
покрепче, понадежнее. С нее уж не сорвешься. Сколько ни крутись, ни
упирайся, а на нашем берегу будешь, на златоустовском. Сам скажешь:
верное дело. Тут она, эта булатная сталь, на этом заводе родилась, тут и
захоронена.
    Которые златоустовские старики это понимают, они вот как
рассказывали.
    Приехал инженер Аносов на завод в те года, когда еще немцев
довольно сидело. Ну, а этот - свой, русский человек. Про немцев он на
людях худого не говорил, а по всему видно, что не больно ему любы.
Заметно, что и не боится их.
    Рабочие, понятно, и обрадовались. Кто помоложе, те в большой
надежде говорят:
    - Этот покажет немцам! Покажет! Того и гляди, к выгонке и
подведет. Молодой, а в чинах! Силу, значит, имеет.
    Другие опять на то надеются:
    - Покажет - не покажет, а заступа нашему брату будет, потому -
свой человек и по заводскому делу вроде как понимает. Понатужиться надо,
чтоб работа без изъяну шла.
    Старики, конечно, сомневаются. Время тогда крепостное было,
старики-то всякого натерпелись. Они и твердят свое:
    - Постараться можно, а только сперва приглядеться надо. Помни
присловье: с барином одной дорожкой иди, а того не забывай, что в концах
разойдешься: он в палаты, а ты на полати, да и то не всякий раз.
    Молодые оговаривают стариков:
    - Что придумали! Да и не такой он человек, чтоб так-то
сторожиться.
    - Лучше бы не надо, кабы не такой, - отвечают старики, - а все
опаска требуется. Кто по мастерству коренную тайность имеет, ту
открывать не след. Погодить надо.
    Молодые этого слушать не хотят, руками машут, кричат:
    - Как вам, старики, не совестно! - а те уперлись:
    - Больше, поди, вашего учены! Знаем, что барин тебя может под
плети положить, под палки поставить, по зеленой улице провести, а ты его
никогда.
    На том все же сошлись, что надо стараться, чтобы лучше прежнего
дело шло. Аносов, и верно, оказался человек обходительный. Не то что с
мастерами, а и с простыми рабочими разговаривает, о том, о другом
спрашивает, и по разговору видно: заводское дело понимает и ко многому
любопытствует.
    Сталь в ту пору по мелочам варили. И был в числе сталеваров
дедушка Швецов. Он в те годы уж вовсе утлый стал, еле ноги передвигал.
Варил он с подручным парнем из своей же семьи Швецовых, как обычай такой
держался, чтоб отец сыну, дед внуку свое мастерство передавал. Старик
всегда варил хорошую сталь, только маленько разных статей. Вроде искал
чего-то. Немецкие начальники это подметили и первым делом нашли
придирку, чтоб убрать у старика его подручного. Загнали парня в дальний
курень, а на его место поставили какого-то немецкого Вили-Филю. Старик
на это свою хитрость поимел: стал варить, лишь бы с рук сбыть. Было это
до приезда Аносова. Вот этот Швецов и приглядывался к Аносову, потом и
говорит:
    - Коли твоей милости угодно, могу хорошую сталь сварить, только
надо мне подручного, которому могу верить на полную силу, а этого
немецкого Вилю-Филю мне никак не надо.
    И рассказал, как было. Аносов выслушал и говорит:
    - Ладно, дед, будь в надежде, охлопочу тебе внучонка, а этого
немца пусть сами учат, чему умеют.
    В скорости шум поднял с немецким начальством. Почему у вас
порядок вверх ногами? Вас сюда не на то привезли, чтоб у наших мастеров
своих ребят учили. Немцы отбиваются, что у старика учиться нечему. Ну,
все-таки уступили. Старик Швецов рад-радехонек, а молодой пуще того. Оба
во всю силу стараются. Сталь пошла не в пример лучше. Аносов
похваливает:
    - Старайся, дедушка!
    А старик в задор вошел:
    - Дай срок, я тебе такую сварю, как в старинных башкирских ножах
бывает. Видал?
    С этого и началось. Аносову этот разговор в самую точку попал,
потому как он ножами да саблями старинной работы давно занимался.
Обрадовался он и объявил:
    - Коли сваришь такую, рассчитывай, что тебя и внука твоего на
волю охлопочу.
        Что и говорить, как при таком обещании люди старались.
Дедушка Швецов из заветного сундучка какие-то камешки достал, растолок
их в ступке и стал подсыпать в каждую плавку. Норовит сделать все-таки
без Аносова. Внучек спрашивает:
    - Что это ты, дедушка, подсыпаешь?
     А дед ему в ответ:
    - Помалкивай до поры. Это тайность коренная, про нее сказать не
могу.
    Парень давай уговаривать старика, чтоб он не таился от Аносова,
а старик объясняет:
    - Верно, парень! Мне и самому вроде это стыдно, а не могу. Тятя
покойный с меня заклятие взял, чтоб сохранить эту тайность до своего
смертного часу. В смертный час ведено другому надежному человеку
передать из крепостных же, а больше никому. Хоть золотой будь!
    Так они и работали, с потайкой от Аносова. Старик на верную
дорожку вышел, да не дотянул. Сварил как-то и говорит внуку:
    - Пойдем поскорее домой. Не выварил, видно, я своей воли,
крепостным умирать привелось.
    Пришли домой. Старик первым делом заклятие со внука взял. Такое
же, как с него отец брал. Одно прибавил:
    - Коли на волю выйдешь, тогда, как знаешь, действуй. Этого
сказать не умею.
    Потом старик открыл свой сундучок заветный, а там у него всякая
руда. Объяснил, где какую искать, коли не хватит, и то рассказал, от
какой руды крепость прибавляется, от какой - гибкость. Однем словом, все
по порядку, а дальше и говорит:
    - Теперь мне этими делами заниматься не годится, беги за попом!
    Внук так и сделал, а старик не задержался, - в тот же вечер
умер. Похоронили старика Швецова, а молодой на его место стал. Парень
могутный, в полной силе, без подручного обходится, а сам по дедушкиной
дорожке все вперед да вперед идет. Аносов тоже не без дела сидел. Он
опять над тем бился, как лучше закалять поделку из швецовских плавок.
Долго не выходило, Ну, попал-таки в точку. Заводский же кузнец надоумил.
Вот тогда и вышел тот самый булат, коим наш завод на весь свет
прославился. Аносов, может, и не заметил, что плавка-то уж после старика
доведена. Все-таки слово свое не забыл, стал вольную хлопотать молодому
мастеру Швецову. Не скоро дали, да еще Аносову пришлось сперва взять
обещание, что ни на какой другой завод Швецов не пойдет. Тот,
разумеется, такое обещание дал, а сам думает: какая-то воля особая, без
выходу. Тут еще спотычка случилась.
    Он, этот молодой Швецов, частенько по делу бывал у Аносова в
доме. Аносов в ту пору уже семейный был. Детишки у него бегали. И была у
них в услужении девушка Луша. С собой ее Аносовы привезли. Вот эта
девушка и приглянулась Швецову. Домашние, понятно, отговаривали парня:
    - В уме ли ты? Она, поди-ка, крепостная Аносовых. С чего они ее
отдадут? Да и на что тебе нездешняя? Мало ли своих заводских девок?
    Разговаривать о таком - все равно, что воду неводом черпать.
Сколько ни работай, толку не будет. Не родился, видно, еще мастер,
который бы эту тайность понял, почему человека к этому тянет, а к
другому нет. Не послушался Швецов своих семейных, сам свататься пошел.
Аносов помялся и говорит:
    - Это как барыня скажет, а я не могу.
    Барыня поблизости случилась, услышала, зафыркала: -
    - Это еще что за выдумки! Чтоб я ему свою Лушу отдала? Да она у
меня в приданое приведена. С девчонок мне служит, и дети к ней привыкли.
- И на мужа накинулась: - Чему ты потворствуешь? Как он смеет к тебе с
таким делом приходить?
    Аносов объясняет: мастер, дескать, такой, он немалое дело
сделал; только барыня свое:
    - Что ж такое? Сталь сварил! Завтра другого поставишь, и он
сварит. А Лушке я покажу, как парней приманивать!
    Тут вот Швецов и понял, что и вольному коренную тайность для
себя похранить надо. Он и хранил всю жизнь. А жизнь ему долгая
досталась. Без малого не дотянул до пятого года. Много на его глазах
прошло.
    Аносов отстоял златоустовский булат от немецкой прихватки, будто
они научили. В книжках до тонкости рассказал, как этому булату закалку
вести. С той поры эта булатная сталь и прозванье получила - аносовская,
а варил ее один мастер - Швецов.
    Потом Аносовы уехали и Лушу с собой увезли. Говорили, что это
немецкое начальство подстроило, но и Аносов себя не уронил: вскорости
генеральский чин получил и томским губернатором сделался. А тут всем
заводским немцам полная выгонка пришла, и Аносов будто в этом большую
подмогу дал. Из старинных начальников про него больше всех заводские
старики поминают, и всегда добрым словом.
    - Каким он губернатором был, - это нам не ведомо, а по нашему
заводу на редкость начальник был и много полезного сделал.
    Аносов недолговеким оказался. При крепостной еще поре умер.
Плетешок этот, что тайность с булатом он у кибиточного кузнеца выведал,
при жизни Аносова начался. Тому, может, лестно показалось, как его
расписывали, он и поддакнул: "Было дело, скупал старинное оружие и на те
базары ездил, где его больше достать можно". На эти слова и намотали
всякой небылицы, а пуще всего немцы старались. После выгонки-то с завода
им это до краю понадобилось. Ну, как же! На том заводе сколько годов
сидели, а самую знаменитую сталь сварить не умеют. Немцы в тех
разговорах и нашли отговорку.
    - Мы, - говорят, - старинным оружием не занимались, а коли надо,
так и лучше сварим.
    И верно, стали делать ножи да сабли вроде наших златоустовских,
по отделке-то. Только в таком деле с фальшью недалеко уедешь, немцам и
пришлось в большой конфуз попасть.
    Была, сказывают, выставка в какой-то не нашей стороне. Все
народы работу свою показывали и оружие в том числе. Наш златоустовский
булат такого места не миновал. А немцы рядом с нашим свою поделку
поставили, да и хвалятся: "наши лучше". Понятно, спор поднялся. Народу
около того места со всей выставки набежало. Тогда наши выкатили
станочек, на коем гибкость пробуют, поставили саблю вверх острием,
захватили в зажим рукоятку и говорят:
    - А ну, руби вашими по нашей. Поглядим, сколько ваших целыми
останется!
    Немцы увиливать стали, а нос кверху держат:
    - Дикость какая! Тут, поди, не ярмарка, не базар, а выставка!
Какая может быть проба? Повешено - гляди..
    Тут, спасибо, другие народы ввязались, особливо из военного
слою.
    - При чем, - кричат,--ярмарка? Сталь не зеркало. В нее не
глядеться! Русские дело говорят. Давай испытывать!
    Выбрали от всех народов, какие тут были, по человеку в судьи, а
на рубку доброволец нашелся. Вышел какой-то военный человек вроде
барина, с сединой уж. Ростом не велик, а кряжист.
    Подали этому чужестранному человеку немецкую саблю. Хватил он с
расчетом концы испытать. Глядь, а у немецкой сабли кончика и не
осталось.
    - Подавай, - кричит, - другую! Эта не годится.
    Подали другую. На этот раз приноровился серединки испробовать, и опять с
первого же разу у немецкой  сабли половина напрочь.
    - Подавай, - кричит, - новую!
    Подали третью. Эту направил так, чтобы сабли близко рукояток
сошлись, а конец такой же: от немецкой сабли у него в руке одна рукоятка
и осталась.
    Все хохочут, кричат:
    - Вот так немецкий булат! Дальше и пробовать не надо. Без судей
всякому видно.
    Наши все-таки настояли, чтоб до конца довели. Укрепили немецкую
саблю в станок, и тот же человек стал по ней нашей златоустовской саблей
рубить. Рубнул раз - кончика не стало, два - половины нет, три - одна
рукоятка в станке, а на нашей сабельке и знаков нет. Тут все шумят, в
ладоши хлопают, на разных языках вроде как ура кричат, а этот рубака
вытащил кинжал старинной работы, с золотой насечкой, укрепил в станке и
спрашивает:
    - А можно мне по такому ударить?
    Наши отвечают:
    - Сделай милость, коли кинжала не жалко. Он и хватил со всего
плеча. И что ты думаешь? На кинжале зазубрина до самого перехвата, а
наша сабелька, какой была, такой и осталась. Тут еще натащили оружия, а
толк один: либо напрочь наш булат то оружие рубит, либо около того. Тут
рубака-то оглядел саблю, поцеловал ее, покрутил над головой и стал по-
своему говорить что-то. Нашим перевели: он, дескать, в своей стороне
самый знаменитый по оружию человек и накоплено у него множество всякого,
а такого булату и видеть не приходилось. Нельзя ли эту саблю купить?
Денег он не пожалеет. Наши, понятно, не поскупились.
    - Прими, - говорят,- за труд памятку о нашем заводе. Хоть эту
возьми, хоть другую выбери. У нас без обману. Один мастер варит, только
в отделке различка есть.
    Мастеру Швецову сказывали, как аносовский булат по всему свету
гремит. Швецов посмеивался и работал, как смолоду, одиночкой. Тут, как у
нас говорится, волю объявили: за усадьбы, за покос, за лесные делянки
деньги потребовали. Швецову к той поре далеко за полсотни перевалило, а
все еще в полной силе. Семью он, конечно, давно завел, да не задалось
ему это. Видно, Маша не Луша, и ребята не те. Приглядывается мастер
Швецов, как жизнь при новом положении пойдет, а хорошего не видит.
Барская сила иструхла, зато деньги большую силу взяли и жадность на них
появилась. Мастерством не дорожат, лишь бы денег побольше добыть. В
своей семье раздор из-за этого пошел. Который-то из сыновей перешел из
литейной в объездные, говорит: тут дороже платят и сорвать можно. Швецов
из-за этого даже от семьи отделился, ушел в малуху жить. Тут немцы
полезли. Они хоть про степных кузнецов много рассказывали, а, видать,
понимали, в каком месте тайность с булатной сталью искать. Подсылать
стали к Швецову когда немцев, когда русских, а повадка у всех одна.
Набросают на стол горку денег и говорят: "Деньги твои, тайность наша".
Швецов только посмеется:
    - Кабы на эту горку петуха поставить, так он бы хоть закричал:
караул! А мне что делать? Не красным же товаром торговать, коли я
смолоду к мастерству прирос. Забирай-ка свое да убирайся с моего. Так и
разделимся, чтоб другой раз не встретиться.
    Прошло еще годов близко сорока, а все мастер Швецов булатную
сталь варит. Остарел, понятно, подручные у него есть: да не может
приглядеть надежного. Был один хороший паренек, да его в тюрьму загнали.
Книжки, говорят, не те читал. Ходил старик по начальству, просил чтоб
похлопотали, так куда тебе, крик даже подняли:
    - Вперед такого и говорить не смей!
     Тут и самого старика изобидели: дедушкину еще росчисть
отобрали. Тебе, говорят, - другой покос отведем. Росчисть не больно
завидная была. В доброе лето па одну коровенку сена поставит, только
привык к ней старик с малых своих лет. Он и пошел опять по начальству
хлопотать. Там и помянул: семь десятков лет на заводе работаю и не на
каком-нибудь малом месте, а варю аносовский булат, про который всему
свету известно. Да еще добавил: и мои, поди, капельки в том булате есть.
Начальство эти слова насмех подняло:
    - Зря, дед, гордишься. Твоего в том деле одна привычка. Все
остальное в книжках написано, да у нас в заводском секрете еще запись
аносовская есть. Кто хочешь по ней эту сталь сварит.
    Старика это вовсе задело. Прямо спросил:
    - Неужели вы меня ни во что ставите?
    - Во столько, - отвечают, - и ставим, сколько поденно получаешь.
    - Коли так, - говорит Швецов, - варите по бумаге, а только
аносовского булату вам больше не видать. С тем и ушел. Начальство еще
посмеялось:
    - Вишь, разгорячился старикан. Тоже птица! Как о себе думает!
    Потом хватились, конечно. Кого ни поставят на это место, а толку
нет. Выходит, как говорится, дальняя родня, с которой век не видались, и
прозванье другое.
    Главный заводский начальник говорит:
    - Послать за стариком!
    А тот ответил:
    - Неохота мне, да и ноги болят.
    - Привезти на моей паре, - распорядился начальник, а сам
посмеивается: Пусть старик потешится.
    У Швецова и на это свой ответ:
    - Начальнику привычнее на лошадках кататься. Пусть сам ко мне
приедет, тогда и поговорим.
    Начальнику это низко показалось. Закричал, забегал:
    - Чтоб я к нему на поклон поехал! Да кто он и кто я? Таких-то у
меня по заводу тысячи, а я им буду кланяться! Никогда такого не
дождется!
    Начали опять пробовать. Бумаги снова перебрали. Сам начальник
тут постоянно вертится, а все то же, - выходит сталь, да не на ту стать.
А уж пошел разговор, что в Златоусте разучились булатную сталь варить.
Начальник вовсе посмяк, стал подлаживаться к мастеру Швецову, пенсию ему
хорошую назначил, сам пришел к старику, деньги большие сулит, а Швецов
на это:
    - Все-то у вас деньги да деньги! Да я этими деньгами мог бы весь
угол завалить, кабы захотел. Только тайность моя коренная. Ее не
продают, а добром отдают, только не всякому. Вот если выручишь из тюрьмы
моего подручного, так будет он вам аносовский булат по-швецовски варить,
а я вам не слуга.
    Хлопотал ли начальник за этого парня, про то неизвестно, только
Швецов так никому и не сказал свою тайность. Томился, сказывают, этим, а
все-таки в заветном сундучке у него пусто оказалось, пыль даже
выколотил, чтобы следов не осталось. Берег, значит, свою тайность от
тех, кто его мастерство поденщиной мерил и работу его жизни ни во что
ставил. Так и унес с собой тайну знаменитого булата, который аносовским
назывался. Обидно, может быть, а как осудишь старика? Наверняка бы ведь
продали по тому времени. Вздохнешь только: "Эх, не дожил старик до
настоящих своих дней!"
    Ныне вон многие народы дивятся, какую силу показало в войне наше
государство, а того не поймут, что советский человек теперь полностью
раскрылся. Ему нет надобности свое самое дорогое в тайниках держать,
Никто не боится, что его труд будет забыт, либо не оценен в полную меру.
Каждый и несет на пользу общую, кто что умеет и знает. Вот и вышла сила,
какой еще не бывало в мире. И тайны уральского булата эта сила найдет.
 
 

АЛМАЗНАЯ СПИЧКА

 
 
    Дело с пустяков началось - с пороховой спички. Она ведь не ахти
как давно придумана. С малым сотня лет наберется ли? Поначалу, как
пороховушка в ход пошла, много над ней мудрили. Которые и вовсе зря.
Кто, скажем, придумал точеную соломку делать, кто опять стал смазывать
спички таким составом, чтобы они горели разными огоньками: малиновым,
зеленым, еще каким. С укупоркой тоже немало чудили. Пряменько сказать,
на большой моде пороховая спичка была.
    Одного нашего заводского мастера эта спичечная мода и задела. А
он сталь варил. Власычем звали. По своему делу первостатейный. Этот
Власыч придумал сварить такую сталь, чтоб сразу трут брала, если той
сталью рядом по кремню черкнуть. Сварил сталь крепче не бывало и наделал
из нее спичечек по полной форме. Понятно, искра не от всякой руки трут
поджигала. Тут, поди-ко, и кремешок надо хорошо подобрать, и трут в
исправности содержать, а главное - большую твердость и сноровку в руке
иметь. У самого Власыча спичка, сказывают, ловко действовала, а другим
редко давалась. Зато во всяких руках эта спичка не хуже алмаза стекло
резала. Власычеву спичку и подхватили по заводу. Прозвали ее алмазной.
Токари заводские выточили Власычу под спички форменную коробушечку и по
стали надпись вывели: "Алмазные спички".
    Власыч эту штуку на заводе делал. Сторожился, конечно, чтоб на
глаза начальству не попасть, а раз оплошал. В самый неурочный час
принесло одного немца. Обер-мастером назывался, а в деле мало смыслил.
Об одном заботился, чтоб все по уставу велось. Хоть того лучше придумай,
ни за что не допустит, если раньше того не было. Звали этого немца Устав
Уставыч, а по фамилии Шпиль. Заводские дивились, до чего кличка ловко
подошла. Голенастый да головастый, и нос вроде спицы - зипуны вешать. Ни
дать, ни взять - барочный шпиль, коим кокоры к бортам пришивают. И ума
не больше, чем в деревянном шпиле. Меж своими немцами и то в дураках
считался.
    Увидел Шпиль у Власыча стальную коробушечку и напустился:
    - Какой тфой праф игральки делайть? С казенни материаль? Ф
казенни фремя? По устаф перешь сто пальки.
     Власыч хотел объяснить, да разве такой поймет. А время тогда
еще крепостное было. Власыч и пожалел свою спину, смирился.
    - Помилосердуй, - говорит, - Устав Уставыч, напредки того не
будет.
    Шпилю, конечно, любо, что самолучший мастер ему кланяется, и то,
видно, в понятие взял, что власычевым мастерством сам держится. Задрал
свою спицу дальше некуда и говорит с важностью:
    - Снай, Флясич, какоф я есть добри нашальник. Фсегда меня
слюшай. Перфая фина прощаль, фторой фина сто пальки.
    Потом стал допытываться, кто коробушечку делал, да Власыч принял
это на себя.
    - Сам мастерил, в домашние часы. А надпись иконный мастер нанес.
Я по готовому выскоблил, как это смолоду умею.
    Смекнул тоже, на кого повернуть. Иконник-то из приезжих был да
еще дворянского сословия. Такому заводское начальство, как пузыри в
ложке: хоть один, хоть два, хоть и вовсе не будь.
    Коробушечку немец отобрал и домой унес, а остатки спичек Власыч
себе прибрал.
    Пришел Шпиль домой, поставил коробушечку на стол и хвалится
перед женой, - какой он приметливый, все сразу увидит, поймет и конец
тому сделает. Жена в таком разе, как поди, у всех народов ведется,
поддакивает да похваливает:
    - Ты у меня что! Маслом мазанный, сахарной крошкой посыпанный.
Недаром за тебя замуж вышла.
    Шпиль разнежился, рассказывает ей по порядку, а она давай его
точить, что человека под палки не поставил. Шпиль объясняет: мастер-де
такой, им только и держусь, а она свое скрипит:
    - Какой ни будь, а ты начальник! На то поставлен, чтоб тебя
боялись. Без палки уважения не будет.
    Скрипела-скрипела, до того мужа довела, что схватил он
коробушечку со спичками и пошел в завод, да тут его к главному
заводскому управителю потребовали. Прибежал, а там кабинетская бумага:
спрашивают про алмазную сталь, -кто ее сварил и почему о том не донесли?
    Дело-то так вышло. Власычевы спички давненько по заводу ходили.
Не столько ими огонь добывали, сколько стекло резали. С одним
стекольщиком спички и пошли по большим дорогам да там и набежали на
какого-то большого начальника. Не дурак, видно, был. Увидел, - небывалая
сталь, стал дознаваться, откуда такая? Стекольщик объявил, - из
Златоустовского, мол, завода. Там мастер один делает. Вот бумага и
пришла.
    Бумага не строгая, только с малым укором. Шпиль перевел все это
в своей дурной башке: заставлю, дескать, Власыча сварить при себе эту
сталь, а скажу на себя и награду за это получу. Вытащил из кармана
коробушечку, подал управителю и обсказал, как придумал. Управитель из
немцев же был. Обрадовался. Ну, как же! Большая подпорка всем привозным
мастерам. Похвалил Шпиля:
    - Молодец! Покажи русским, что без нас им обойтись никак
невозможно.
    И тут же состряпал ответную бумагу. Моим, дескать, стараньем
обер-мастер Шпиль сварил алмазную сталь, а не доносили потому, что
готовили форменную укупорку. Делал ее русский мастер, оттого и задержка.
Велел управитель переписать письмо и с нарочным отправить в сам-
Петербург. И власычева коробушечка со спичками туда же пошла.
    Шпиль от управителя именинником пошел, чуть не приплясывает.
Вечером у себя дома пирушку придумал сделать. Все заводские немцы
сбежались. Завидуют, конечно. Дивятся, как такому дураку удалась этакая
штука, а все-таки поздравляют. Знают, видишь, что всем им от этого
большая выгода.
    На другой день Шпиль как ни в чем не бывало пришел в завод и
говорит Власычу:
    - Фчера глядель тфой игральки. Ошень сапафни штук. Ошень
сапафни. Сфари такой шталь польни тигель. Я расрешай. Сафтра.
    А Власычу все ведомо. Копиист, который бумагу перебелял, себе
копийку снял и кому надо показал. И Власычу о том сказали. Только он
виду не подает, говорит немцу:
    - То и горе, Устав Уставыч, не могу добиться такой стали.
    У немца, конечно, дальше хитрости нехватило. Всполошился, ногами
затопал, закричал:
    - Какой ти смель шутка нашальник кафарийть?
    - Какие, - отвечает, - шутки. Рад бы всей душой, да не могу.
Спички-то, поди, из той стали деланы, кою, помнишь, сам пособлял мне
варить. Еще из бумажки чего-то подсыпал, как главное начальство из сам-
Петербургу наезжало.
    И верно, был такой случай. Приезжало начальство, и Шпиль в ту
пору сильно суетился при варке стали, а Власычу в тигель подсыпал что-то
из бумажки, будто он тайность какую знает. Мастера смеялись потом:
"Понимает, пес, кому подсыпать, знает, что у Власыча оплошки не
случится". Теперь Власыч этим случаем и закрылся. Шпиль, как он и в
немцах дураком считался, поверил тому разговору. Обрадовался сперва,
потом образумился маленько: как быть? Помнит, - точно подсыпал какой-то
аптечный порошок. Так, для видимости, а он, оказывается, вон какую силу
имеет. Только как этот порошочек узнать? Сейчас же побежал домой, собрал
все порошки, какие в доме нашлись, и давай их разглядывать. Мерекал-
мерекал, на том решил, - буду пробовать по порядку. Так и сделал.
Заставил Власыча варить, а сам тут же толкошится и каждый раз какой-
нибудь порошок в варку подсыпает. Ну, скажем, от колотья в грудях, от
рвоты либо удушья, от почечуя там, от кашлю. Да мало ли всякого
снадобья. Власыч свое ведет: одно сварит покрепче, другое нисколько на
сталь не походит, да и судит:
    - Диво, порошочки будто одинаковые были, а в варке такая
различка. Мудреный ты человек, Устав Уставыч!
    Такими разговорами сбил Шпиля с последнего умишка. Окончательно
тот уверился в силе аптечных порошков. Думает, - найду все-таки. Тем
временем из Петербургу новая бумага пришла. Управителю одобрение, Шпилю
- награждение, а заводу - заказ сварить столько-то пудов стали и всю ее
пустить в передел для самого наследника. Сделать саблю, кинжал, столовый
прибор, линейки да треугольники. Одним словом, разное. И все с рисовкой
да с позолотой. И ведено всякую поделку опробовать, чтоб она стекло
резала.
    Управитель обрадовался, собрал всех перед господским домом и
вычитал бумагу. Пусть, дескать, русские знают, как привозной мастер
отличился. Немцы, ясное дело, радуются да похваляются, а русские
посмеиваются, потому знают, как Шпиль свою дурость с порошками
показывает.
    Сталь по тем временам малым весом варилась. Заказ да еще с
переделом большим считался. Поторапливаться приходилось. Передельщики и
заговорили: подавай сталь поскорее. Шпиль, понятно, в поту бьется.
Порошки-то, которые от поносу, давно ему в нутро понадобились. Сам
управитель рысью забегал. Этот, видать, посмышленее был: сразу понял,
что тут Власыч водит, а что поделаешь, коли принародно объявлено, что
алмазная сталь Шпилем придумана и сварена. Велел только управитель Шпилю
одному варить, близко никого не подпускать. А что Шпиль один сделает,
если по-настоящему у рук не бывало? Смех только вышел. Передельщики меж
тем прямо наступать стали:
    - Заказ царский. За канитель в таком деле к ответу потянут.
Подавай сталь, либо пиши бумагу, что все это зряшная хвастня была.
Никакой алмазной стали Шпиль не варивал и сварить не может.
    Управитель видит, круто поворачивается, нашел-таки лазейку.
Велел Шпилю нездоровым прикинуться и написал по начальству: "Прошу
отсрочки по заказу, потому обер-мастер, который сталь варит, крепко
занедужил". А сам за Власыча принялся. Грозил, конечно, улещал тоже, да
Власыч уперся.
    - Не показал мне Устав Уставыч своей тайности. Не умею.
    Тогда управитель другое придумал.
    У Власыча, видишь, все ребята уж выросли, всяк по своей
семейственности жил. При отце один последний остался, а он некудыка -
парень вышел. От матери-то вовсе маленьким остался и рос без догляду.
Старшие братья-сестры, известно, матери не замена, а отец с утра до
вечера на заводе. Парнишко с молодым-то умишком и пошел по кривым
дорожкам. К картишкам пристрастился, винишко до поры похватывать стал.
Колачивал его Власыч, да не поправишь ведь, коли время пропущено. А так
из себя парень приглядный. Что называется, и броваст, и глазаст, и
волосом кудряв. Власыч про него говаривал:
    - На моего Микешку поглядеть - сокол соколом, а до работы
коснись - хуже кривой вороны. Сам дела не видит, а натолкнешь, так его
куда-то в сторону отбросит.
    Ну, все-таки своя кровь, куда денешь? Власыч и пристроил Микешку
себе подручным. Тайности со сталью такому, понятно, не показывал. Женить
даже его опасался: загубит чужой век, да и в доме содом пойдет.
    Этого Микешку управитель и велел перевести в садовые работники
при господском саду. Микешке поначалу это поглянулось: дела нет, а
кормят вдосталь. Одно плохо - винишко добыть трудно, и сомнительно тоже,
зачем его тут поставили, коли все другие из немцев. Сторожится, понятно,
отмалчивается, когда с ним разговаривают. Тут видит: шпилева девка -
Мамальей ли Манильей ее звали - часто в сад бегать стала. Вертится около
Микешки, заговаривает тоже. По-русскому-то она хоть смешненько, а бойко
лопотала, как в нашем заводе выросла. Микешка видит, - заигрывает немка,
сам вид делает - все бы отдал за один погляд на такую красоту. Девка,
понягно, красоты немецкой: сытая, да белобрысая, да в господской одеже.
Манилье, видно, любо, что парень голову потерял, а он, знай, глазом
играет да ус подкручивает. Вот и стали сбегаться по уголкам, где никто
разговору, не помешает.
    Шпилева девка умом-то в отца издалась, сразу выболтала, что ей
надо. Микешка на себя важность накинул, да и говорит:
    - Очень даже хорошо всю тайность со сталью знаю. И время теперь
самое подходящее. Как по болотам пуховые палки кудрявиться станут, так
по Таганаю можно алмазные палки найти. Если такую в порошок стереть да
по рюмке на пуд подсыпать при варке, то беспременно алмазная сталь
выйдет.
    Манилья спрашивает: где такие палки искать?
    - Места, - отвечает, - знаю. Для тебя могу постараться, только
чтоб без постороннего глазу. Да еще уговор. Ходьбы будет много, так
чтобы всякий раз брать по бутылке простого да по бутылке наливки какой,
послаще да покрепче. И закусить тоже было бы чем.
    - Что же, - говорит, - это можно. Наливок-то у мамаши полон
чулан, а простого добыть и того легче.
    Вот и стали они на Таганай похаживать. Чуть не все лето
путались, да, видно, не по тем местам. Шпилям тут что-то крепко не
взлюбилось. Слышно, Манилью-то в две руки своими любезными палками
дубасили да наговаривали:
    - Мы тебе наказывали: себя не потеряй, а ты что? Хвалилась всю
тайность выведать, а до чего себя допустила?
    Управитель опять Микешку под суд подвел, как за провинку по
садовому делу. К палкам же его присудили и так отхлестали, что смотреть
страшно. Еле живого домой приволокли.
    Наши мастера тоже не дремали. В завод как раз пришел тот самый
стекольщик, через которого алмазная спичка большому начальнику попала.
Мастера и пошли разузнать, как оно вышло. Тот рассказал, а мастера и
решили от себя написать тому начальнику. Только ведь грамотеев по тому
времени в рабочих не было, так пошли с этим к иконнику. Тот хоть из бар
был, а против немцев не побоялся. Написал самую полную бумагу. Отдали
бумагу стекольщику, а он говорит:
    - Вижу - дело сурьезное. Ног жалеть не буду, а только вы мне
одолжите спичечек-то. Хоть с десяток.
    Власыч, понятно, отсыпал ему, не поскупился. С тем стекольщик и
ушел, а вот оно и сказалось. В сам-то Петербурге, видно, разобрались и
послали нового управителя. Приехал новый управитель и первым делом
заставил Власыча алмазную сталь сварить. Власыч без отговорки сделал,
как нельзя лучше. Опробовал новый управитель сталь и сразу всех
привозных мастеров к выгонке определил. Чтоб на другой же день и духу их
не было.
    Алмазная-то спичка им вроде рыбьей кости в горло пришлась. Всю
дорогу, небось, перхали да поминали:
    - Хорош рыбный пирожок, да подавиться им можно, - ноги
протянешь.
    А Микешка по времени в дяди Никифоры вышел. Ну, помаялся-
соседские ребятишки сперва-то его образумили. Как он прочухался после
битья да стал по улицам ходить, они и принялись его дразнить. Вслед ему
кричат: "Немкин мужик, немкин мужик", а то песенку запоют: "Немка по
лесу ходила, да подвязки обронила", или еще что. Парень и думает про
себя:
    "Маленькие говорят, - от больших слышат. Хороводился с Мамальей
из баловства да из-за хороших харчей, а оно вон куда загнулось. Вроде за
чужого меня считают".
    Пожаловался старшим, а они отвечают:
    - Так ведь это правильно. Ты вроде привозного немца за чужой
спиной пожить хочешь. Смотри-ко, до густой бороды вырос, а на отцовых
хлебах сидишь.
    Парню эти укоры вовсе непереносны стали. Тут у него поворот
жизни и вышел. Старые свои повадки забросил. За работу принялся, - знай
держись. Случалось, когда и попирует, так не укорено: на свои, трудовые.
    Жениться вот только долго не мог. К которой девушке ни подойдет,
та и в сторону. Иная даже и пожалеет:
    - Кабы ты, Микешка, не немкин был.
    - Не прилипло, поди, ко мне немецкое, - урезонивает Микешка, а
девушка на своем стоит: - Может, и не прилипло, да зазорно мне за
"немкиного мужика" выходить.
    Потом уж женился на какой-то приезжей. И ничего, ладно с ней
жили. Доброго сына да сколько-то дочерей вырастили. Никифор-то частенько
сыну наказывал:
    - Со всяким народом, милый сын, попросту живи, а лодырей
остерегайся. Иной больно высоко себя ставит, а сам об одном заботится,
как бы на чужой спине прокатиться. Ты его и опасайся. А того лучше, гони
от себя куда подальше.
 
 

ЧУГУННАЯ БАБУШКА

 
 
    Против наших каслинских мастеров по фигурному литью никто
выстоять не мог. Сколько заводов кругом, а ни один вровень не поставишь.
    Другим заводчикам это не вовсе по нраву приходилось. Многие
охотились своим литьем каслинцев обогнать, да не вышло.
    Демидовы тагильские сильно косились. Ну как- первый, можно
сказать, по здешним местам завод считался, а тут на-ко - по литью
оплошка. Связываться все-таки не стали, отговорку придумали:
    - Мы бы легонько каслинцев перешагнули, да заниматься не стоит:
выгоды мало.
    С Шуваловыми лысьвенскими смешнее вышло. Те, понимаешь,
врезались в это дело. У себя, на Кусье-Александровском заводе,
сказывают, придумали тоже фигурный литьем заняться. Мастеров с разных
мест понавезли, художников наняли. Не один год этак-то пыжились и денег,
говорят, не жалели, а только видят - в ряд с каслинским это литье не
поставишь. Махнули рукой, да и говорят, как Демидовы:
    - Пускай они своими игрушками тешатся, у нас дело посурьезнее
найдется.
    Наши мастера меж собой пересмеиваются:
    - То-то! Займитесь-ко чем посподручнее, а с нами не спорьте.
Наше литье, поди-ко, по всему свету на отличку идет. Однем словом,
каслинское.
    В чем тут главная точка была, сказать не умею. Кто говорил -
чугун здешний особенный, только, на мой глаз, чугун - чугуном, а руки -
руками. Про это ни в каком деле забывать не след.
    В Каслях, видишь, это фигурное литье с давних годов укоренилось.
Еще при бытности Зотовых, когда они тут рад народом изгальничали,
художники в Каслях живали. Народ, значит, и приобык.
    Тоже ведь фигурка, сколь хорошо ее ни слепит художник, сама в
чугун не заскочит. Умелыми да ловкими руками ее переводить доводится.
    Формовщик хоть и по готовому ведет, а его рука много значит.
Чуть оплошал - уродец родится.
    Дальше чеканка пойдет. Тоже не всякому глазу да руке впору. При
отливке, известно, всегда какой ни на есть изъян случится. Ну, наплывчик
выбежит, шадринки высыплит, вмятины тоже бывают, а чаще всего путцы под
рукой путаются. Это пленочки так по нашему зовутся. Чеканщику и
приходится все эти изъяны подправить: наплывчики загладить, шадринки
сбить, путцы срубить. Со стороны глядя, и то видишь - вовсе тонкое это
дело, не всякой руке доступно.
    Бронзировка да покраска проще кажутся, а изведай - узнаешь, что
и тут всяких хитростей-тонкостей многонько.
    А ведь все это к одному шло. Оно и выходит, что около
каслинского фигурного литья, кроме художников, немало народу ходило. И
набирался этот народ из того десятка, какой не от всякой сотни
поставишь. Многие, конечно, по тем временам вовсе неграмотные были, а
дарованье к этому делу имели.
    Фигурки, по коим литье велось, не все заводские художники
готовили. Больше того их со стороны привозили. Которое, как говорится,
из столицы, которое - из-за границы, а то и просто с толчка. Ну, мало
ли, - приглянется заводским барам какая вещичка, они и посылают ее в
Касли с наказом:
    - Отлейте по этому образцу, к такому-то сроку. Заводские мастера
отольют, а сами про всякую отливку посудачат.
    - Это, не иначе, француз придумал. У них, знаешь, всегда так:
либо веселенький узорчик пустят, либо выдумку почудней. Вроде вон парня
с крылышками на пятках. Кузьмич из красильной еще его торгованом
Меркушкой зовет.
    - Немецкую работу, друг, тоже без ошибки узнать можно. Как
лошадка поглаже да посытее, либо бык пудов этак на сорок, а то барыня
погрузнее, в полном снаряде да еще с собакой, так и знай - без немецкой
руки тут не обошлось. Потому - немец первым делом о сытости думает.
    Ну вот. В числе прочих литейщиков был в те годы Торокин Василий
Федорыч. В пожилых считался. Дядей Васей в литейном его звали.
    Этот дядя Вася с малых лет на формовке работал и, видно, талан к
этому делу имел. Даром что неграмотный, а лучше всех доводил. Самые
тонкие работы ему доверяли.
    За свою-то жизнь дядя Вася не одну тысячу отливок сделал, а сам
дивится:
    - Придумывают тоже! Все какие-то Еркулесы да Лукавоны! А нет
того, чтобы понятное показать.
    С этой думкой стал захаживать по вечерам в мастерскую, где
главный заводский художник учил молодых ребят рисунку и лепке тоже.
    Формовочное дело, известно, с лепкой-то по соседству живет: тоже
приметливого глаза да ловких пальцев требует.
    Поглядел дядя Вася на занятия, да и думает про себя:
    "А ну-ко, попробую сам".
    Только человек возрастной, свои ребята уж большенькие стают -
ему и стыдно в таких годах ученьем заниматься. Так он что придумал?
Вкрадче от своих-то семейных этим делом занялся. Как уснут все, он и
садится за работу. Одна жена знала. От нее, понятно, не ухоронишься.
Углядела, что мужик засиживаться стал, спрашивает;
    - Ты что, отец, полуночничаешь?
    Он сперва отговаривался:
    - Работа, дескать, больно тонкая пришлась, а пальцы одубели, вот
и разминаю их.
    Жена все-таки доспрашивает, да его и самого тянет сказать про
свою затею. Не зря, поди-ко, сказано; сперва подумай с подушкой, потом с
женой. Ну, он и
    рассказал.
    - Так и так... Придумал свой образец для отливки сготовить.
    Жена посомневалась:
    - Барское, поди-ко, это дело. Они к тому ученые, а ты что?
    - Вот то-то, - отвечает, - и горе, что бары придумывают
непонятное, а мне охота простое показать. Самое, значит, житейское.
Скажем, бабку Анисью вылепить, как она прядет. Видела?
    - Как, - отвечает, - не видела, коли чуть не каждый день к ним
забегаю.
    А по соседству с ними Безкресновы жили. У них в семье бабушка
была, вовсе преклонных лет. Внучата у ней выросли, работы по дому сама
хозяйка справляла, и у этой бабки досуг был. Только она - рабочая
косточка - разве может без дела? Она и сидела день-деньской за пряжей, и
все, понимаешь, на одном месте, у кадушки с водой. Дядя Вася эту бабку и
заприметил. Нет-нет и зайдет к соседям будто за делом, а сам на бабку
смотрит. Жене, видно, поглянулась мужнина затея.
    - Что ж, - говорит, - старушка стоющая. Век прожила, худого о
ней никто не скажет. Работящая, характером уветливая, на разговор не
скупая. Только примут ли на заводе?
    - Это, - отвечает, - полбеды, потому - глина некупленная и руки
свои.
    Вот и стал дядя Вася лепить бабку Анисью, со всем, сказать по-
нонешнему, рабочим местом. Тут тебе и кадушка, и ковшичек сбоку
привешен, и бабка сидит, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама
маленько на улыбе, вот-вот ласковое слово скажет.
    Лепил, конечно, по памяти. Старуха об этом и не знала, а васина
жена сильно любопытствовала. Каждую ночь подойдет и свою заметочку
скажет:
    - Потуже ровно надо ее подвязать. Не любит бабка распустихой
ходить, да и не по-старушечьи этак-то платок носить.
    - Ковшик у них будет поменьше. Нарочно давеча поглядела.
    Ну, и прочее такое. Дядя Вася о котором поспорит, которое на
приметку берет.
    Ну, вылепил фигурку. Тут на него раздумье нашло,- показывать ли?
Еще насмех подымут!
    Все-таки решился, пошел сразу к управляющему. На счастье дяди
Васи, управляющий тогда из добрых пришелся, неплохую память о себе в
заводе оставил. Поглядел он торокинскую работу, понял, видно, да и
говорит:
    - Подожди маленько - придется мне посоветоваться.
    Ну, прошло сколько-то времени, пришел дядя Вася домой, подает
жене деньги.
    - Гляди-ко, мать, деньги за модельку выдали! Да еще бумажку
написали, чтоб вперед выдумывал, только никому, кроме своего завода, не
продавал.
    Так и пошла торокинская бабка по свету гулять. Сам же дядя Вася
ее формовал и отливал. И, понимаешь, оказалась ходким товаром. Против
других-то заводских поделок ее вовсе бойко разбирать стали. Дядя Вася
перестал в работе таиться. Придет из литейной и при всех с глиной
вожгается. Придумал на этот раз углевоза слепить, с коробом, с лошадью,
все как на деле бывает.
    На дядю Васю глядя, другие заводские мастера осмелели - тоже
принялись лепить да резать, кому что любо. Подставку, скажем, для
карандашей вроде рабочего бахила, пепельницу на манер капустного листка.
Кто опять придумал вырезать девушку с корзинкой груздей, кто свою
собачонку Шарика лепит-старается. Однем словом, пошло-поехало, живым
потянуло.
    Радуются все. Торокинскую бабку добром поминают.
    - Это она всем нам дорожку показала.
    Только недолго так-то было. Вдруг полный поворот вышел. Вызвал
управляющий дядю Васю и говорит:
    - Вот что, Торокин... Считаю я тебя самолучшим мастером, потому
от работы в заводе не отказываю. Только больше лепить не смей. Оконфузил
ты меня своей моделькой.
    А прочих, которые по торокинской дорожке пошли - лепить да
резать стали, - тех всех до одного с завода прогнал.
    Люди, понятно, как очумелые стали: за что, про что такая
напасть? Кинулись к дяде Васе:
    - Что такое? О чем с тобой управляющий разговаривал?
    Дядя Вася не потаил, рассказал, как было. На другой день его
опять к управляющему потянули. Не в себе вышел, в глаза не глядит,
говорит срыву:
    - Ты, Торокин, лишних слов не говори! Ведено мне тебя в первую
голову с завода вышвырнуть. Так и в бумаге написано. Только семью твою
жалеючи оставляю.
    - Коли так, - отвечает дядя Вася, - могу и сам уйти. Прокормлюсь
как-нибудь на стороне. Управляющему, видно, вовсе стыдно стало.
    - Не могу, - говорит, - этого допустить, потому как сам тебя,
можно сказать, в это дело втравил. Подожди, может, еще переменится.
Только об этом разговоре никому не сказывай.
    Управляющий-то, видишь, сам в этом деле по-другому думал.
    Которые поближе к нему стояли, те сказывали, - за большую себе
обиду этот барский приказ принял, при других жаловался:
    - Кабы не старость, дня бы тут лишнего не прожил.
    Он - управляющий этот - с характером мужик был, вовсе ержистый.
Чуть не по нему, сейчас:
    - Живите, не тужите, обо мне не скучайте! Я по вам и подавно
тосковать не стану, потому владельцев много, а настояще знающих по
заводскому делу нехватка. Найду место, где дураков поменьше, толку
побольше.
    Скажет так и вскорости на другое место уедет. По многим заводам
хорошо знали его. Рабочие везде одобряли, да и владельцы хватались.
Сманивали даже.
    Все, понятно, знали - человек неспокойный, не любит, чтоб его
под локоть толкали, зато умеет много лишних рублей находить на таких
местах, где другие ровным счетом ничего не видят.
    Владельцев заводских это и приманивало.
    Перед Каслями-то этот управляющий на Омутинских заводах служил,
у купцов Пастуховых. Разругался из-за купецкой прижимки в копейках.
Думал - в Каслях попроще с этим будет, а вон что вышло: управляющий
целым округом не может на свой глаз модельку выбрать. Кому это по нраву
придется?
    Управляющий и обижался, а уж, видно, остарел, посмяк характером-
то, побаиваться стал. Вот он и наказывал дяде Васе, чтоб тот помалкивал.
    Дяде Васе как быть? Передал все-таки потихоньку эти слова
товарищам. Те видят - не тут началось, не тут и кончится. Стали
доискиваться, да и разузнали все до тонкости.
    Каслинские заводы, видишь, за наследниками купцов Расторгуевых
значились. А это уж так повелось - где богатое купецкое наследство, там
непременно какой-нибудь немец пристроился. К Расторгуевскому подобрался
фон-барон Меллер да еще Закомельский. Чуешь, - какой коршун? После
пятого году на все государство прославился палачом да вешателем.
    В ту пору этот Меллер-Закомельский еще молодым жеребчиком ходил.
Только что на Расторгуевой женился и вроде как главным хозяином стал.
    Их ведь - наследников-то расторгуевских - не один десяток
считался, а весили они по-разному. У кого частей мало, тот мало и
значил. Меллер больше всех частей получил, - вот и вышел в главного.
    У этого Меллера была в родне какая-то тетка Каролина. Она будто
Меллера и воспитала. Вырастила, значит, дубину на рабочую спину. Тоже,
сказывают, важная барыня - баронша. Приезжала она к нам на завод. Кто
видел, говорили - сильно сытая, вроде стоячей перины, ежели сдаля
поглядеть.
    И почему-то эта тетка Каролина считалась понимающей в фигурном
литье. Как новую модель выбирать, так Меллер завсегда с этой теткой
совет держал. Случалось, она и одна выбирала. В литейном подсмеивались:
    - Подобрано на немецкой тетки глаз - нашему брату не понять.
    Ну, так вот... Уехала эта тетка Каролина куда-то за границу.
Долго там ползала. Кто говорит - лечилась, кто говорит - забавлялась на
старости лет. Это ее дело. Только в ту пору как раз торокинская чугунная
бабушка и выскочила, а за ней и другие такие штучки воробушками вылетать
стали а ходко по рукам пошли.
    Меллеру, видно, не до этого было, либо он на барыши позарился,
только облегчение нашим мастерам и случилось. А как приехала немецкая
тетка домой, так сразу перемена дела вышла.
    Визгом да слюной чуть не изошлась, как увидела чугунную бабушку.
На племянничка своего поднялась, корит его всяко в том смысле: скоро,
дескать, до того дойдешь, что своего кучера либо дворника себе на стол
поставишь. Позор на весь свет!
    Меллер, видно, умишком небогат был, забеспокоился:
    - Простите-извините, любезная тетушка, - не доглядел. Сейчас
дело поправим.
    И пишет выговор управляющему со строгим предписаньем - всех
нововыявленных заводских художников немедленно с завода долой, а модели
их навсегда запретить.
    Так вот и плюнула немецкая тетка Каролинка со своим дорогим
племянничком нашим каслинским мастерам в самую душу. Ну, только чугунная
бабушка за все отплатила.
    Пришла раз Каролинка к важному начальнику, с которым ей
говорить-то с поклоном надо. И видит - на столе у этого начальника, на
самом видном месте, торокинская работа стоит. Каролинка, понятно,
смолчала бы, да хозяин сам спросил:
    - Ваших заводов литье?
    - Наших, - отвечает.
    - Хорошая, - говорит, - вещица. Живым от нее пахнет.
    Пришлось Каролинке поддакивать:
    - О, та! Ошень превосходный рапот.
    Другой раз случай за границей вышел. Чуть ли не в Париже.
Увидела Каролинка торокинскую работу и давай всякую пустяковину молоть:
    - По недогляду, дескать, эта отливка прошла. Ничем эта старушка
не замечательна.
    Каролинке на это вежливенько и говорят:
    - Видать, вы, мадама, без понятия в этом деле. Тут живое
мастерство ценится, а оно всякому понимающему сразу видно.
    Пришлось Каролинке и это проглотить. Приехала домой, а там
любезный племянничек пеняет:
    - Что же вы, дорогая тетушка, меня конфузите да в убыток
вводите. Отливки-то, которые по вашему  выбору, вовсе никто не берет.
Совладельцы даже обижаются, да и в газетах нехорошо пишут.
    И подает ей газетку, а там прописано про наше каслинское
фигурное литье. Отливка, дескать, лучше нельзя, а модели выбраны -
никуда. К тому подведено, что выбор доверен не тому, кому надо.
    - Либо, - говорит, - в Каслях на этом деле сидит какой чудак с
чугунными мозгами, либо оно доверено старой барыне немецких кровей.
    Кто-то, видно, прямо метил в немецкую Каролинку. Может,
заводские художники дотолкали.
    Меллер-Закомельский сильно старался узнать, кто написал, да не
добился. А Каролинку после того случаю пришлось все-таки отстранить от
заводского дела. Другие владельцы настояли. Так она, эта Каролинка, с
той поры прямо тряслась от злости, как случится где увидеть торокинскую
работу.
    Да еще что? Стала эта чугунная бабушка мерещиться Каролинке.
    Как останется в комнате одна, так в дверях и появится эта
фигурка и сразу начнет расти. Жаром от нее несет, как от неостывшего
литья, а она еще упреждает:
    - Ну-ко, ты, перекисло тесто, поберегись, кабы не изжарить.
    Каролинка в угол забьется, визг на весь дом подымет, а прибегут
- никого нет.
    От этого перепугу будто и убралась к чертовой бабушке немецкая
тетушка. Памятник-то ей в нашем заводе отливали. Немецкой, понятно,
выдумки: крылья большие, а легкости нет. Старый Кузьмич перед
бронзировкой поглядел на памятник, поразбирал мудреную надпись, да и
говорит:
    - Ангел яичко снес, да и думает: то ли садиться, то ли
подождать?
    После революции в ту же чортову дыру замели каролинкину родню -
всех Меллеров-Закомельских, которые убежать не успели.
    Полсотни годов прошло, как ушел из жизни с большой обидой
неграмотный художник Василий Федорыч Торокин, а работа его и теперь
живет.
    В разных странах на письменных столах и музейных полках сидит
себе чугунная бабушка, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама
маленько на улыбе- вот-вот ласковое слово скажет:
    - Погляди-ко, погляди, дружок, на бабку Анисью. Давно жила.
Косточки мои, поди, в пыль рассыпались, а нитка моя, может, и посейчас
внукам-правнукам служит. Глядишь, кто и помянет добрым словом. Честно,
дескать, жизнь прожила, и по старости сложа руки не сидела. Али взять
хоть Васю Торокина. С пеленок его знала, потому в родстве мы да и по
суседству. Мальчонком стал в литейную бегать. Добрый мастер вышел. С
дорогим глазом, с золотой рукой. Изобидели его немцы, хотели его
мастерство испоганить, а что вышло? Как живая, поди-ко, сижу, с тобой
разговариваю, памятку о мастере даю - о Василье Федорыче Торокине.
      Так-то, милачок! Работа - она штука долговекая. Человек умрет,
а дело его останется. Вот ты и смекай, как жить-то.
 
 

ХРУСТАЛЬНЫЙ ЛАК

 
 
    Наши старики по Тагилу да по Невьянску тайность одну знали. Не
то чтоб сильно по важному делу, а так, для домашности да для веселья
глазу они рисовку в железо вгоняли.
    Ремесло занятное и себе не в убыток, а вовсе напротив.
Прибыльное, можно сказать, мастерство. Поделка, видишь, из дешевых,
спрос на нее большой, а знающих ту хитрость мало. Семей, поди, с десяток
по Тагилу да столько же, может, по Невьянску. Они и кормились от этого
ремесла. И неплохо, сказать, кормились.
    Дело по видимости простое. Нарисуют кому что любо на железном
подносе, либо того проще - вырежут с печатного картинку какую, наклеят
ее и покроют лаком. А лак такой, что через него все до капельки видно, и
станет та рисовка либо картинка как влитая в железо. Глядишь и не
поймешь, как она туда попала. И держится крепко. Ни жаром, ни морозом ее
не берет. Коли случится какую домашнюю кислоту на поднос пролить либо
вино сплеснуть - вреда подносу нет. На что едучие настойки в старину
бывали, от тех даже пятна не оставалось. Паяльную кислоту, коей железо к
железу крепят, и ту, сказывают, доброго мастерства подносы выдерживали.
Ну, конечно, ежели царской водкой либо купоросным маслом капнуть - дырка
будет. Тут не заспоришь, потому как против них не то что лак, а чугун и
железо выстоять не могут.
    Сила мастерства, значит, в этом лаке и состояла.
    Такой лачок, понятно, не в лавках покупали, а сама варили. А как
да из чего, про то одни главные мастера знали и тайность эту крепко
держали.
    Назывался этот лак, глядя по месту, либо тагильским, либо
невьянским, а больше того - хрустальным.
    Слух об этом хрустальном лаке далеко прошел и до чужих краев,
видно, докатился. И вот объявился в здешних местах вроде, сказать,
проезжающий барин из немцев. Птаха, видать, из больших. От заводского
начальства ему все устроено, а урядник да стражники чуть не стелют
солому под ноги тому немцу.
    Стал этот проезжающий будто заводы да рудники осматривать.
Глядит легонько, с пятого на десятое, а мастерские, в коих подносы
делали, небось, ни одну не пропустил. Да еще та заметка вышла, что в
провожатых в этом разе завсегда урядник ходил.
    В мастерских покупал немец поделку, всяко ее нахваливал, а
больше того допытывался, как такой лак варят.
    Мастера, как на подбор, из староверов были. Сердить урядника им
не с руки, потому - он может прижимку по вере подстроить. Мастера,
значит, и старались мяконько отойти: со всяким обхождением плели немцу
околесицу. И так надо понимать, - спозаранку сговорились, потому - в
одно слово у них выходило.
    Дескать, так и так, варим на постном масле шеллак да сандарак.
На ведро берем одного столько-то, другого - столько да еще голландской
сажи с пригоршни подкидываем. Можно и побольше - это делу не помеха. А
время так замечать надо. Как появится на масле первый пузырь, читай от
этого пузыря молитву исусову три раза, да снимай с огня. Коли ловко
угадаешь, выйдет лак слеза-слезой, коли запозднишься либо заторопишься -
станет сажа-сажей.
    Немец все составы записал, а про время мало любопытствовал.
Рассудил, видно, про себя: были бы составы ведомы, а время по минутам
подогнать можно.
    С тем и уехал. Какой хрусталь у него вышел, про то не сказывал.
Только вскорости объявился в Тагиле опять приезжий. Этот вовсе другой
статьи. Вроде как из лавочных сидельцев, кои навыкли всякого покупателя
оболгать да облапошить. Смолоду, видно, на нашей земле топчется.
    Потому - говорит четко. Из себя пухлявый, а ходу легкого: как
порховка по заводу летает. На немца будто и не походит, и прозванье ему
самое простое - Федор Федорыч. Только глаза у этого Двоефеди белесые,
вовсе бесстыжие, и руки короткопалые. Самая, значит, та примета, которая
вора кажет. Да еще приметливые люди углядели: на правой руке рванинка.
Накосо через всю ладонь прошла. Похоже, либо за нож хватался, либо
рубанули по этому месту, да скользом пришлось. Однем словом, из таких
бывальцев, с коими один на один спать остерегайся.
    Вот живет этот короткопалый Двоефедя в заводе неделю, другую.
Живет месяц. Со всеми торгашами снюхался, к начальству вхож, с
заводскими служаками знакомство свел. Попить-погулять в кабаке не
чурается и денег, видать, не жалеет: не столь у других угощается,
сколько сам угощает. Одно слово, простягу из себя строит. Только и то
замечают люди. Дела у него никакого нет, а разговор к одному клонит: про
подносных мастеров расспрашивает, кто чем дышит, у кого какая
семейственность да какой норов. Ну, все до тонкости. И то, как
говорится, ему скажи, у кого, в котором месте спина свербит, у кого ноги
мокнут.
    Расспрашивает этак-то, а сам по мастерским не ходит, будто к
этому без интересу. Ну, заводские, понятно, видят, о чем немец хлопочет,
меж собой пересмеиваются.
    - Ходит кошка, воробья не видит, а тот близенько поскакивает, да
сам зорко поглядывает.
    Любопытствуют, что дальше будет. Через какую подворотню
короткопалый за хрустальным лаком подлезать станет.
    Дело, конечно, не из легоньких. Староверы, известно, народ
трудный. Без уставной молитвы к ним и в избы не попадешь. На чужое
угощенье не больно зарны. Когда, случается, винишком забавляются, так
своим кругом. С чужаками в таком разе не якшаются, за грех даже такое
почитают. Вот и подойди к ним!
    За деньги тоже никого купить невозможно, - потому - видать, что
за эту тайность у всех мастеров головы позаложены. В случае чего
остальные артелью убить могут.
    Ну, все-таки немец нашел подход.
    В числе прочих мастеров по подносному делу был в Тагиле Артюха
Сергач. Он, конечно, тоже из староверов вышел, да от веры давно
откачнулся. С молодых лет, сказывают, слюбился с одной девчонкой.
Старики давай его усовещать: негоже дело, потому она из церковных, а он
уперся: хочу с этой девахой в закон вступить. Тут, понятно, всего было.
Только Артюха на своем устоял и от старой веры отшатился. А как мужик
задорный, он еще придумал сережку себе в ухо пристроить. Нате-ко, мол,
поглядите! За это Артюху и прозвали Сергачом.
    К той поре Артюха уж в пожилых ходил. Вовсе густобородый мужик,
а задору не потерял. Нет-нет и придумает что-нибудь новенькое либо какую
негодную начальству картинку в поднос вгонит. Из-за этого артюхина
поделка на большой славе была.
    Тайность с лаком он, конечно, не хуже других мастеров знал.
    Вот к этому Артюхе Сергачу и стал немецкий Двоефедя подъезжать с
разговорами, а тот, можно сказать, сам навстречу идет. Не хуже немца на
пустом месте разводы разводит.
    Кто настояще понимал Артюху, те переговариваются:
    - Мужик с выдумкой - покажет он короткопалому коку с сокой.
    А мастера, кои тайность с лаком знали, забеспокоились, грозятся:
    - Гляди, Артемий! Выболтаешь - худо будет. Сергач на это и
говорит по-хорошему:
    - Что вы, старики. Неуж у меня совесть подымется свое родное
немцу продать. Другой, поди-ко, интерес имею. Того немца обманно
тележным лаком спровадили, а этого мне охота в таком виде домой пустить,
чтоб в башке угар, а в кошельке хрусталь. Тогда, небось, другим
неповадно будет своим нюхтилом в наши дела соваться.
    Мастера все-таки свое твердят:
    - Дело твое, а в случае - не пощадим!
    - Какая, - отвечает, - может быть пощада за такие дела! Только
будьте в надежде - не прошибусь. И о деньгах не беспокойтесь. Сколь
выжму из немца, на всех разделю, потому лак не мой, а наш тагильский да
невьянский.
    Мастера недолюбливали Артюху за старое, а все ж таки знали, - в
словах он не верткий: что скажет, то и сделает. Поверили маленько, ушли,
а Сергач после этого разговору в открытую по кабакам с немцем пошел да
еще сам стал о хрустальном лаке заговаривать.
    Немец, понятно, рад-радехонек, словами Артюху всяко
подталкивает. Ну, ясное дело, договорились.
    - Хошь - продам?
    И сразу цену сказал. С большим, конечно, запросом. Немец сперва
хитрил: дескать, раденья к такому делу не имею. Мало погодя рядиться
стал. Столковались за сколько-то там тысяч, только немец уговаривается:
    - За одну словесность ни копейки не дам. Сперва ты мне все
покажи: как варят, как им железо кроют. Когда все своими глазами увижу
да своей рукой опробую, тогда получай сполна.
    Артюха на это смеется.
    - Наша, - говорит, - земля таких дураков не рожает, чтоб сперва
тайность открыть, а лотом расчет выхаживать. Тут, - говорит, - заведено
наоборот: сперва деньги на кон, потом показ будет.
    Немец, понятно, жмется, - боится деньги просадить.
    - Не согласен, - говорит, - на это.
    Тогда Артюха вроде как на уступку пошел.
    - Коли, - говорит, - ты такой боязливый, вот мое последнее
слово. Тысячу рублей задаток отдаешь сейчас, остальные деньги надежному
заручнику. Ежели я что сделаю неправильно - получай эти деньги обратно,
ежели у тебя понятия либо духу не хватит - мои деньги.
    Этот разговор о заручнике пришелся по нраву немцу, он и давай
перебирать своих знакомцев. Этого, дескать, можно бы либо вон того.
Хорошие люди, самостоятельные. И все, понятно, торгашей выставляет.
Послушал Артюха и отрезал прямиком:
    - Не труди-ко язык! Таких мне и близко не надо. Заручником
ставлю дедушку Мирона Саватеича из литейной. Он хоть старой веры, а
правильной тропой ходит. Кого хочешь спроси. Самая подлая душа не
насмелится худое про него сказать. Ему и деньги отдашь. А коли надобно
свидетелей, ставь двоих, каких тебе любо, только с уговором, чтоб при
показе они своих носов не совали.
    К этому не допускаю.
    Немцу делать нечего, - согласился. Вечером сходили к дедушке
Мирону. Он по началу заартачился. Строго так стал доспрашивать Артюху: .
    - Какое твое право тайность продавать, коли ей другие мастера
тоже кормятся? Артюха на это говорит:
    - Наши мастера не без глаз ходят, и я свою голову не в рубле
ставлю. Одна сережка, поди-ко, дороже стоит, потому - золотая да еще с
камнем. А только, знаешь, в игре на каждую сторону заводило полагается.
    Немец, понятно, не уразумел этого разговору, а дедушко Мирон
понял, - мастерам дело известно, с немцем игра на смекалку идет, а
заводилом с нашей стороны поставлен Артюха Сергач.
    Дедушко еще подумал маленько. Перевел, видно, в голове, почему
Артюху заводилом ставят. И то прикинул: мужик с причудой, а надежный, -
говорит твердо:
    - Ладно. Приму деньги при двух свидетелях. А какой уговор будет?
    Артюха и спрашивает:
    - Знаешь наше ремесло?
    - Как, - отвечает, - не знать, коли в этом заводе век живу.
Видал, как подносы выгибают да рисовку на них выводят, либо картинки
наклеивают, а потом в горячих банях ту поделку лаком кроют. А какого
составу тот лак - это ведомо только мастерам.
    - Ну так вот, - говорит Артюха, - берусь я на глазах этого
приезжего сварить лак, и может он мерой и весом записать составы. А
когда лак доспеет, берусь при этом же приезжем покрыть дюжину подносов,
какие он выберет. И может он, коли пожелает и силы хватит, своей рукой
ту работу попробовать. Коли после этого поделка окажется хорошей, отдашь
деньги мне, коли что не выйдет - деньги обратно ему.
    Немец свое выговаривает: сварить лаку не меньше четвертной
бутыли, до дела лак хранить за печатью, и остаток может немец взять с
собой.
    Артюха на это согласен, одно оговорил:
    - Хранить за печатью в стеклянной посуде, чтоб отстой во-время
углядеть.
    Столковались на этом. Дедушко Мирон тогда и говорит немецкому
Двоефеде:
    - Тащи деньги. Зови своих свидетелей. Надо при них уговор
сказать, чтоб потом пустых разговоров не вышло.
    Сбегал немец за деньгами, привел двух своих знакомцев. Артюха
вдругорядь сказал уговор, а немец свое выставляет да еще то выряжает,
чтоб дюжину подносов, кои при пробе выйдут, ему получить бесплатно.
    Артюха усмехнулся и промолвил:
    - Тринадцатый на придачу получишь!
     Немец после этого поежился, похинькал, что денег много
закладывать надо, да дедушко Мирон заворчал:
    - Коли денег жалко, на что тогда людей беспокоишь. Не от
безделья мне с тобой балясничать! Либо отдавай деньги, либо ступай
домой!
    Отдал тогда немец деньги, а Сергач и говорит:
    - С утра приходи, - лак варить буду. На другой день немец
прибежал с весами да какими-то трубочками и четвертную бутыль приволок.
    Артюха, конечно, стал лак варить из тех сортов, про кои
проезжему немецкому барину сказывалось. Короткопалый Двоефедя, видать,
сомневается, а сперва молчал. Ну, как стал Артюха горстями сажу
подкидывать, не утерпел, проговорился:
    - Черный лак из этого выйдет! Артюха прицепился к этому слову:
    - Ты как узнал? Видно, сам варить пробовал?
    Немец отговаривается: по книжкам, дескать, составы знаю, а
самому варить не доводилось. Артюха свое твердит:
    - А я вижу - сам варил!
    Немец тут строгость на себя напустил:
    - Что, дескать, за шутки такие! Собрались по делу, а не для
пустых разговоров!
    Под эти перекоры лак и сварился. Снял Артюха с огня казанок, а
как он чуть поостудился, немец всю варю слил в четвертину и наладился
домой тащить, да Артюха не допустил.
    - Припечатывать, - говорит, - припечатывай, а место лаку в моей
малухе должно быть.
    Немец тут давай улещать Артюху. То да се насказывает, а в конце
концов говорит:
    - По какой причине мне не веришь?
    - А по той, - отвечает, - причине, коя у тебя на ладошке
обозначена.
    Немцу это вроде не по губе пришлось. Сразу ладонь книзу и
говорит:
    - Это делу не касательно.
    Только Артюха не сдает.
    - Человечья рука, - говорит, - ко всякому касательна. По руке о
делах дознаться можно.
    Короткопалый тут вовсе осердился, запыхтел, зафыркал, припечатал
бутыль своей немецкой печатью и погрозил:
    - Перед делом при свидетелях печать огляжу!
    - Это, - отвечает Артюха, - как тебе угодно. Хоть всех своих
знакомцев зови.
    С тем и разошлись. Немец, понятно, каждый день наведывался, - не
пора ли? Только Артюха одно говорил: рано. Мастера тоже приходили лак
поглядеть. Поглядят, ухмыльнутся и уйдут. Дней так через пяток, как в
бутыли отстой обозначаться стал, объявил: можно лакировать.
    На другой день немец свидетелей привел, и дедушко Мирон тоже
пришел. Оглядел печать, подносы немец выбрал, в бане тоже все
досмотрели, нет ли какой фальши.
    Дедушко Мирон для верности спросил немца, дескачь, все ли в
порядке? Немец сперва зафинтил, - может, что не доглядели, а дедушко ему
навстречу:
    - А ты догляди! Не торопим.
    Немец потоптался-потоптался, признал:
    - Фальши не замечаю, а только сильно тут жарко. При работе надо
двери отворить.
    Артюха на это замялся и говорит:
    - Жар еще весь впереди, как на каменку поддавать буду.
    Дедушко Мирон и те, другие-то, свидетели, даром что из торгашей,
это же сказали:
    - Всем, дескать, известно, что лак наводят по баням в самом
горячем пару, - как только может человек выдюжить.
    На этом разговор кончился. Ушли свидетели и дедушко Мирон с
ними. Остался Артюха один на один с немецким Двоефедей и говорит:
    - Давай раэболокаться станем. Без этого на нашей работе не
вытерпеть. И тебе надежнее, что ничего с собой не пронесу.
    А сам посмеивается да бороду поглаживает.
    Баня, и верно, вовсе жарко натоплена была. Дров для такого
случаю Артюха не пожалел, на натурность свою понадеялся. Немец еще в
предбаннике раскис, в баню зашел - вовсе туго стало, а как стал Артюха
полной шайкой на каменку плескать, немец на пол лег и слова вымолвить не
может, только кряхтит да керкает.
    Артюха кричит:
    - Полезай на полок! Там, поди-ко, у нас все наготовлено.
    А куда немец полезет, коли к полу еле жив прижался, головы
поднять не может. Артюха на что привычен, и то чует- перехватил малость.
Усилился все-таки, забрался на полок и давай там подносы перебирать, а
сам покрикивает:
    - Вот гляди! Лаком плесну, кисточкой размахну - и готов поднос.
Понял?
    Немец ползет поближе к дверям да бормочет:
    - Ох, понял.
    Артюха, конечно, живо перебрал подносы, соскочил на пол и давай
окачиваться холодной водой. Баня, известно, не вовсе раздольное место:
брызги на немца летят. Поросенком завизжал и выскочил из бани. Следом
Артюха выбежал, баню на замок запер и говорит:
    - Шесть часов для просушки.
    Немец, как отдышался, припечатал двери своей печатью. Как время
пришло, опять при дедушке Мироне и обоих свидетелях стал Артюха поделку
сдавать. Все, конечно, оказалось в полной исправности, и лаку издержано
самая малость. Дедушко Мирон тогда и говорит:
    - Ну, дело кончено. Получай, Артемий, деньги.
    И подает ему пачку.  Свидетели тоже помалкивают, а немец еще придирку
строит.
    - Тринадцатый, - говорит, - поднос где?
    Артюха отвечает:
    - За этим дело не станет. В уговоре не было, чтоб на этот поднос
в той же партии лак заводить. Я и сделал его особо. Сейчас принесу.
Сразу узнаешь, что для тебя готовлено.
    И вот, понимаешь, приносит поднос, а на нем короткопалая рука
ладонью вверх. На ладони рванинка обозначена. И лежит на этой ладошке
семишник, а сверху четкими буковками надписано:
    "Испить кваску после баньки".
    Покрыт поднос самым первосортным хрустальным лаком. Как влита
рука-то в железо.
    Немец, понятно, зафыркал, заругался, судом грозил да так ни с
чем и отъехал.
    А Сергач после того собрал всех мастеров по подносному делу,
которые в Тагиле жили, и невьянских тоже. Дедушко Мирон к этому случаю
подошел. Артюха тогда и рассказал все по порядку, - как он с немцем
хороводился и что из этого вышло. Потом выложил на стол деньги, которые
через дедушку Мирона получил, и свою тысячу, какую в задаток от Двоефеди
выморщил, туда же прибавил да и говорит:
    - Вот разделите без обиды.
    Мастерам стыдно ни за что, ни про что деньги брать,
отговариваются, - мы, дескать, к этому не причастны, а сами на пачку
поглядывают. Потом разговор к тому клонить стали, чтоб Артюхе двойную
долю выделить, только он наотрез отказался.
    - С меня, - говорит, - и того хватит, что позабавился над этим
немецким Двоефедей.
    Пузырек с хрустальным лаком Артюха, конечно, в бороде тогда
прятал.
 
 

ТАРАКАНЬЕ МЫЛО

 
 
    В наших-то правителях дураков все-таки многонько было. Иной
удумает, так сразу голова заболит, как услышишь. А хуже всего с немцами
приходилось. Другого хоть урезонить можно, а этих - никак. Свое твердят;
    - О! Я ошень понималь!
    Одному такому - не то он в министрах служил, не то еще выше - и
пришло в башку наших горщиков уму-разуму учить. По немецкому положению,
первым делом ученого немца в здешние места привез. Он, дескать, новые
места покажет, где какой камень искать, да еще такие камни отыщет, про
которые никто и не слыхивал.
    Вот приехал этот немец. Из себя худощавый, а видный. Ходит
форсисто, говорит с растяжкой. В очках.
    Стал этот приезжий по нашим горочкам расхаживать. По старым,
конечно, разработкам норовит. Так-то, видно, ему сподручнее показалось.
    Подберет какой камешок, оглядит, подымет руку вверх и скажет с
важностью:
    - Это есть желесный рута!
    - Это есть метный рута!
    Или еще там что.
    Скажет так-то и на всех свысока поглядывает: вот, дескать, я
какой понимающий. Когда с полчаса долдонит,  а сам головой мотает,
руками размахивает. Прямо сказать, до поту старался. Известно, деньги
плачены - он, значит, видимость и оказывал.
    Горное начальство, может, половину того пустоговорья не
понимало, а только про себя смекало: раз этот немец от вышнего
начальства присланный, не прекословить же ему. Начальство, значит,
слушает немца, спины гнет да приговаривает:
    - Так точно, ваше немецкое- благородие. Истинную правду изволите
говорить. Такой камешок тут и добывался.
    Старым горщикам это немцево похождение за обиду пришлось.
    - Как так? Все горы-ложки исходили, исползали, всякий следок-
поводок к камню понимать можем, а тут на-ко - привезли незнамого
человека, и будто он больше нашего в наших местах понимает. Зря деньги
бросили.
    Ну, нашлись и такие, кто на немецкую руку потянул. Известно,
начальству угодить желают. Разговор повели: он-де шибко ученый, в
генеральских чинах да еще из самой середки немецкой земли, а там,
сказывают, народ вовсе дошлый: с тараканов сало сымают да мыло варят.
    За спор у стариков дело пошло, а тут на это время случился Афоня
Хрусталек. Мужичонка еще не старый, а на славе. Он из гранильщиков был.
Места, где дорогой камешок родится, до пятнышка знал. И Хрустальком его
недаром прозвали. Он, видишь, из горных хрусталей, а то и вовсе из
стекла дорогие камешки выгонял. И так ловко сделает, что кто и
понимающий не сразу в этой афониной поделке разберется. Вот за это и
прозвали его Хрустальком.
    Ну, Афоня на то не обижался.
    - Что ж, - говорит, - хрусталек не простая галька: рядом с
дорогим камнем растет, а когда солнышко ловко придется, так и вовсе
заиграет, не хуже настоящего.
    Послушал это Афоня насчет тараканьего мыла, да и говорит:
    - Пущай немец сам тем мылом моется. У нас лучше того придумано.
    - Как так? - спрашивают.
    - Очень, - отвечает, - просто: выпарился в бане докрасна, да
окатился полной шайкой, и ходи всю неделю, как новенький.
    Старики, которые на немца обнадеживались, слышат, к чему Афоня
клонит, говорят ему:
    - Ты, Афоня, заграничную науку не опровергай.
    - Я, - отвечает, - и не опровергаю, а про то говорю, что и мы не
без науки живем, и еще никто не смерил, чья наука выше. В том хитрости
мало, что на старых отвалах руду узнать. А ты попробуй новое место
показать, либо в огранке разобраться, тогда видно будет, сколько ты в
деле понятия имеешь. Пусть-ко твой немец ко мне зайдет. Погляжу я, как
он в камнях разбирается.
    Про этот афонин разговор потом вспомнили, как немец захотел на
память про здешние места топазову печатку заказать. Кто-то возьми и
надоумь:
    - Лучше Афони Хрусталька ни у кого теперь печаточных камней не
найдешь.
    Старики, которые на немецку руку, стали отговаривать:
    - Не было бы тут подделки!
    А немец хвалится:
    - О, мой это карошо знайт! Натураль-камень лютше всех объяснять
могу.
    Раз так выхваляется, что сделаешь - свели к Афоне, а тот и
показал немцу камешки своей чистой работы. Не разобрал ведь немец! Две
топазовые печатки в свою немецкую сторону увез да там и показывает: вот,
дескать, какой настоящий топаз бывает. А Хрусталек все-таки написал ему
письмецо.
    - Так и так, ваше немецкое благородие. Надо бы тебе сперва очки
тараканьим мылом промыть, а то плохо видишь. Печатки-то из жареного
стекла тобой куплены.
    Горный начальник, как прослышал про это письмецо, накинулся на
Афоню:
    - Как ты смел, такой-сякой, ученого немца конфузить!
    Ну, Хрусталек не из пужливых был. На эти слова и говорит:
    - Он сам себя, поди-ко, сконфузил. Взялся здешним горщикам камни
показывать, а у самого толку нет, чтобы натурный камень от бутылочного
стекла отличить.
    Загнали все-таки Афоню в каталажку. Посидел он сколько-то, а
немец-то так и не откликнулся. Тоже, видно, стыд поимел. А наши прозвали
этого немца - Тараканье Мыло.
 
 

ШЕЛКОВАЯ ГОРКА

 
 
    Наше семейство из коренных невьянских будет. На этом самом
заводе начало получило.
    Теперь, конечно, людей нашей фамилии по разным местам можно
встретить, только вот эта усадьба, на которой мы с тобой разговариваем,
наша початочная. До большого невьянского пожару тут, помню, избушечка
стояла. Она покойному родителю от дедушки досталась, а тот не сам ее
строил, - тоже по наследству получил. Небольшая избушка. Ну, рублена из
кондового лесу. Такого по нынешним временам близко жилья не найдешь.
Дивиться надо, как старики такие бревна ворочали. Что ни венец, то и
аршин. На сотни годов ставили.
    Вот и посчитай, сколько времени наше семейство на этом месте
проживает, коли большой невьянский пожар пришелся на голодный 91-й год.
С той поры близко шести десятков прошло, а от начала-то сколько?
    Тоже, поди, за эти годы наши семейные что-нибудь видели. И
глухонемых в роду не бывало. Одни, значит, рассказывали, другие слушали,
а потом сами рассказывали. Если такое собрать, много занятного окажется.
    Это я вот к чему.
    Наш Невьянский завод считается самым старым в здешнем краю. К
двумстам пятидесяти подвигается, как тут выпущен был первый чугун, а
мастера Семен Тумаков да Аверкий Петров проковали первое железо и за
своими мастерскими клеймами отправили на воеводский двор в Верхотурье.
Строитель завода Семен Куприяныч Вакулин - спасибо ему - не забыл об
этом записать, а то мы бы и не знали, кто починал наше железко, коим
весь край живет столько годов.
    Понятно, что всякий, кому понадобится о заводской старине
рассказать, непременно с нашего завода начинает. Случалось мне, читывал.
Не одна книжка про это составлена. Одно плохо, - все больше про хозяев
заводских Демидовых пишут. Сперва побасенку расскажут, как Никита
Демидов царю Петру пистолет починил и за это будто бы в подарок получил
только что отстроенный первый завод, а потом примутся расписывать про
демидовскую жизнь. Кому охота, может по этим книжкам и то узнать, где
какой Демидов женился, каких родов жену взял и какое приданое за ней
получил, в котором месте умер и какой ему памятник поставили: то ли из
итальянского мрамора, то ли из здешнего чугуна. Известно, хозяева
старались высоко себя поставить.
    Не стану хаять первых Демидовых: Никиту да Акинфия. Конечно,
трудно от них народу приходилось, и большие деньги они себе
заграбастали, только и дело большое поставили и умели не то что в
большом, а и в самом маленьком полезную выдумку поймать и в ход пустить.
И за то этих двух Демидовых похвалить можно, что за иноземцев не
хватались, на свой народ надеялись. Ну, все-таки не сами Демидовы руду
искали, не сами плавили да до дела доводили. А ведь тут много зорких
глаз да умелых рук требовалось. Немало и смекалки и выдумки приложено,
чтоб демидовское железо наславу вышло и за границу поехало. Знаменитые,
надо думать, мастера были, да в запись не попали. Думал, - в этих годах
про них по архивам раскопают, да не дождался пока. В книжках, какие в
недавних годах вышли, перебирают старое на новый лад, а толк один: все
Демидовы да Демидовы, будто, и не было тех людей, кои самих Демидовых
столь высоко, подняли, что их стало видно на сотни годов.
    Старину, конечно, зря ворошить не к чему, а бывает, что она
вроде и понадобится. Недавно вот такой случай вышел.
    Моей старшей дочери с вешней Авдотьи, с Плющихи-то, пятидесятый
пошел. Сама давно бабушкой стала. Так вот ее-то внучонок, мой, стало
быть, правнучек, прибежал ко мне. Полакомиться, видно, медком
захотелось, потому как я всегда к пчелкам приверженность имел. Раньше,
как на заводе работал, улей-два держал, а теперь на старости лет одно у
меня занятие - за пчелками ходить. Прибежал Алексейко и говорит:
    - Дедушко, я пособлять тебе пришел, - мед выкачивать.
    Лето нынешнее не больно удалось для пчелиного сбору. Ну, для
такого пособника как не найти кусочка. Вырезал ему сотового медку.
    - Ешь на здоровье! А качать будем, когда время придет.
    Поедает Алексейко медок, а сам старается рассказать все свои
ребячьи новости. Шустрый он у нас мальчонка, разговорчивый и книжку
почитать любит. В этом разговоре вдруг и спрашивает меня:
    - Дедушко, ты слыхал про камень-асбест?
    - Как, - отвечаю, - не слыхал, коли в наших местах его сперва
раскопали и в дело произвели. Алексейко и говорит:
    - Неправильно ты, дедушко, судишь. В Итальянской земле это дело
началось. Там одна женщина Елена, по фамилии Перпенти, самая первая
научилась из асбеста нитки прясть, и Наполеону, когда он был в
Итальянской земле, поднесла, говорят, неопалимый воротник. За эту
выдумку, что она научилась с асбестом обходиться, эту женщину наградили,
медаль особенную выбили для почету. А было это в тысяча восемьсот шестом
году. В книжке так напечатано, а ты говоришь, - в нашем заводе!
    Ребенок, конечно. Чужие слова говорит, а все-таки обидно
слушать. Печатают, а того не сообразят, что Акинфий Демидов чуть не
сотней годов раньше Наполеона жил, а про этого Акинфия рассказывают, что
поделками из каменной кудели он весь дворец царский удивлял. Значит,
тогда уж в нашем заводе научились из асбеста прясть и ткать, плести-
вязать. А как это случилось, мне не раз доводилось слыхать в своем
родстве. Вот и говорю Алексейку:
    - Ты про итальянскую Елену вычитал, а теперь послушай про нашу
невьянскую Марфушу. Она, ежели разобраться, тебе и в родстве придется.
Этакая же, сказывают, курносенькая да рябенькая была и посмеяться
любила. По этой примете ей кличку дали - Марфуша Зубомойка.
    Жила эта Марфуша Зубомойка в давних годах. Тогда еще не то что
Наполеона, а и бабушки его на свете не было. Заводскими делами управлял
тогда в наших местах Акинфий Демидов. Он, конечно, сам рудниками да
заводами занимался, только и мелкое хозяйство на примете держал. В числе
прочего была при барском доме обширная рукодельня. Пряли да ткали там,
шитье тоже, вязанье да плетенье и разное такое рукоделье. В эту
рукодельню брали больше сироток, а когда и девчонок из многодетных
домов. Держали их в рукодельне до выданья замуж, а кои посмышленее
окажутся, тех и вовсе не отпускали. Девчонки знали про это и старались
раденья не оказывать. Ну, их строгостью донимали. Управляла рукодельней
какая-то демидовская сродственница Фетинья Давыдовна. Вовсе еще не
старая, а до того выкомура да придира, что и в старухах редко такую
найдешь. Одно слово, мучительница.
    Меж рукодельниц были и такие, кои себя с малых лет показали.
Этих Фетинья больше всех допекала. Как хорошо ни сделают, она найдет
изъян, уроку надбавит да еще и наколотит. На это у нее больно проста
рука была. Ясное дело, от такого-то житья добрым мастерицам хоть в воду.
Случалось, и в бега пускались, да удачи не выходило: поймают, на конюшне
выпорют да той же Фетинье сдадут, а хозяин еще накажет:
    - Ты гляди за девками-то! Не разевай рот. В случае и самой
плетей отпущу. Не жалко мне.
    После такого хозяйского наказу Фетинья того пуще лютует. Прямо
всем житья не стало, а Марфуше Зубомойке на особицу.
    Эта девушка, говорят, из себя не больно казиста была, а
характеру легкого, веселая и до того на работу ловкая, что любой урок ей
нипочем. Будто играючи его делала. Ну, а давно примечено, что люди вроде
Фетиньи сильно веселых не любят: все им охота прижать до слезы, а
Марфуша не поддавалась да еще своим мастерством маленько загораживалась.
Хозяйка и сам хозяин знали ее за самолучшую мастерицу и, чуть что
похитрее понадобится, говорили Фетинье:
    - Пошли Марфутку. Заказ ей будет. Да, гляди, не путай девку.
Сама пусть нитку сготовит и узор на свой глаз выберет.
    Фетинье эти хозяйские заказы, как окалина в глаз: все время
покою не дает и со слезой не выкатывается, потому - с зазубринками. Тут
еще добавок получился. В демидовской дворне появился новый пришлый. Как
его по-настоящему звали, никто не знал. Он, видишь, из беглых с казенных
заводов был, в руде да каменьях толк понимал. Демидов такого с охотой
принял, велел его кормить в одном застолье с самыми близкими своими
слугами, а насчет старого сказал:
    - Как тебя раньше звали, про то забудь. По моим бумагам будешь
называться Юрко Шмель из Рязанской земли, а годов себе считай с Егорьева
дня тридцать пять.
    Тут еще вычитал по бумаге, что куплен у помещика такого-то, из
такой-то деревни и шуткой добавил:
    - А какой он, этот помещик, - старый ли молодой, лысый ли
кудрявый, большой ли маленький, - это уж как тебе приснится. Ни я, ни ты
его не видывали, а на случай, если спрашивать станут, придумай и этого
держись.
    В ту пору этакое бывало. Демидовские прислужники по разным
местам у помещиков покупали беглых крепостных с условием, - если
поймают, на завод навсегда забрать. На деле вовсе и не думали ловить, а
по этим бумагам всяких пришлых принимали. Старались, конечно, подгонять
по годам, но бывало и так, что молодого зачисляли по стариковским
бумагам. Если заживется, несуразно выходило: считает себе человек чуть
не сотню годов, а на деле и полсотни нет.
    Так вот... Этот Юрко Шмель приглянулся Фетинье, а он давай на
Марфушу заглядываться. Фетинья это приметила и только о том и думала,
как бы девку со свету сжить. Ну, тут случай подошел, что Марфуше удалось
из-под фетиньиной руки выскользнуть. В семье, из которой она в
рукодельню попала, беда приключилась: большие все на одном году померли,
остались одни малолетки. Старшему восьмой годок, младшему - два. Демидов
и велел приказчику:
    - Переведи Марфутку домой. Пускай за ребятами ходит, пока для
заводского дела не подрастут.
    Фетинье это столь не любо показалось, что сунулась к Демидову с
разговором, а тот сразу брови свел.
    - Что за речи? Какое твое в этом деле разуменье? Там, поди-ка,
пятеро парнишек остались. Вырастут- железо ковать станут, не твои дырки
из ниток выплетать. И того не забывай, с хозяином разговаривают, когда
он спрашивает, а не то и Митроху крикнуть можно. Вон он, и кнут при нем!
    А приказчику наказал:
    - Ты им месячину выдавай, как полагается, и вели девке, чтоб
обиходила избу да за ребятами ходила как следует. Своих-то работников
ростить все-таки дешевле обойдется, чем покупать на стороне.
    Фетинья, понятно, язык прикусила, а сама думает: не я буду, коли
эту девку не изведу. И верно, по прошествии малого времени добилась
через хозяйку, чтоб опять Марфуше тонкую работу давать. Что, дескать, ей
вечерами делать, как ребятишки улягутся спать. Чем песни петь да лясы с
соседками точить, пусть-ка на господ маленько поработает. Про себя,
конечно, другое думала. В маленькой избушке да при пятерке малолетков
непременно она работу испортит, тогда и потешусь над ней: подведу под
митрохин кнут да суну этому псу полтину, так он эту девку до смерти
забьет, будто ненароком.
    Хозяйка все-таки спросила у мужа, а тот ухмыльнулся:
    - Это тебя Фетинья за уши водит, - на своем поставить хочет.
Сказал ведь, - работники мне нужнее всякого вашего тонкого рукоделья.
    Потом, мало погодя, говорит:
    - Коли надобность есть, попытай, только сама заказы давай, сама
и принимай.
    Вышло не так, как Фетинья хотела, а все-таки она надежды не
потеряла, по-своему думала: испортит Марфуша припас, так по-другому
хозяин заговорит, потому привык за каждый грош зубами держаться. Только
Марфуша, видно, удачливая была, все у нее гладко проходило. Правду
сказать, эти хозяйские заказы ей к руке пришлись. Сколь ни тяжело
доводилось в новом житье, а по привычной работе Марфуша маленько
тосковала, а тут она, как говорится, сама пришла. Намотается за день с
ребятами, а вечером, глядишь, и посидит часок-другой. Вместо отдыха ей,
а при ее-то руках столько сделает, что другая и за день не одолеет.
Хозяйка ей даже поблажку дала.
    - При лучине-то, - говорит, - одной неспособно, так ты лампадку
зажигай. Масла велю давать безотказно.
    Да еще и пособник у Марфуши оказался. Юрко Шмель нет-нет и
зайдет навестить, как сиротская семья живет. Вечерами, конечно, Марфуша
его не пускала, чтоб зряшного разговору не вышло, а днем - милости
просим. Он прибежит и всю мужичью работу, какая накопилась, живо
справит. Ну, и разговоры всякие меж ними бывали, а про работу в первую
очередь. Известно, чем человек живет, о том и думает. Раз как-то Марфуша
и спросила:
    - На Шелковой горке это какой камень сзелена и мягкий? Если его
поколотить чем тяжелым, так он распушится, как куделя.
    - Не знаю, - говорит, - не случалось видать такой, камень и про
Шелковую горку не слыхал.
    Марфуша и объяснила:
    - За прудом. Вовсе недалеко. Летом по ягоды туда ходят.
Небольшая горка, а заметная. Сдаля поглядеть, так на ней ровно шелковые
платки разбросаны. А все это тот камень действует: на солнышке-то
блестит и зеленым отливает.
    Юрко говорит:
    - Надо поглядеть. По рассказу на слюду похоже, только зеленое
тут ни к чему. Завтра же сбегаю на твою Шелковую горку, благо день
воскресный.
    Марфуша рассказала, как Шелковую горку найти, и на другой день
Юрко приволок целый мешок камней.
    - Видать, - говорит, - камень любопытный. Хозяину про него
сперва не скажу, сам испытывать буду и у других поспрошаю, не знают ли
насчет этого.
    Стал тут перебирать камешки, а Марфуша подошла. Занятно
показалось. Поколотишь с уголка, а он и распушится - куделя куделей.
Марфуша, как она с малых лет привыкла с нитками обходиться, попробовала
прясть, да не скручиваются эти волоконца. Ребятишки, кои побольше, тоже
потянулись из камешков куделю делать. Насорили, понятно, по полу, по
лавкам, по всей середе. Потом, как Юрко ушел, Марфуша подмела пол и сор
в печку бросила, а сама еще подумала:
    "Нет худа без добра: сору много, зато растопки завтра не надо".
    Утром, как водится, затопила печку. Протопилась она, а сор как
был, так и остался. Марфуша сказала Юрку:
    - Не горит ведь эта каменная куделя!
    - И по моему испытанию это же выходит, - отвечает Юрко. - На
огонь пробовал, на кислоту пробовал, одно понял, - какой-то вовсе
незнакомый камень. Буду дальше его испытывать.
    У Марфуши свое на уме: научиться бы прясть эту каменную куделю.
Вот бы диво, кабы из таких ниток что-нибудь связать, либо кружева
сплести.
    Что ни делает, а эта думка покою не дает. Истолкла в ступке
сколько-то камешков, мелочь отобрала, пыль отсеяла, - стала у нее куделя
вроде настоящей, а не скручивается в нитку. Так и сяк перепробовала: с
хлебным клеем, овчинным, с рыбьей кишкой, с кровью - нет, не выходит. С
простой куделей идет, да нитка толста и не то выходит, что надо. Ну,
все-таки дошла, что с деревянным маслом прясть можно. Не больно крепкая
нитка, а для вязанья да плетенья годится. Сказала Юрку. Тот рад-
радехонек.
    - Свяжи, - говорит, - хозяину кошелек да хозяйке сколько-нибудь
кружев сплети, тогда, может, нам жениться дозволят.
    Юрко об этом уж спрашивал у Демидова, да не в час попал, буркнул
только в ответ:
    - Выбирай какую из спелых девок, эта у меня к другому делу
поставлена. Ты туда и дорожку забудь.
    Юрко, понятно, дорогу не забыл, а все-таки таиться пришлось,
заходить с оглядкой, чтоб кто из барских наушников не увидел. Фетинья,
конечно, это разнюхала и побежала сказать хозяину, да тоже, видно, не в
час попала. Строго поглядел:
    - Без тебя знаю. Срок придет, сделаю, что надо, а ты за
рукодельней своей доглядывай.
    Демидов, видишь, и то знал через своих доглядчиков, что Юрко
Шмель испытывает какой-то новый камень. Мешать этому не велел, а только
приказал:
    - Глядите, чтоб оба в бега не кинулись. Прозеваете, худо будет.
    Фетинья из хозяйского разговору поняла, что Юрку кнута не
миновать. Обрадовалась этому, потом эабеспокоилась, как бы Марфуша от
расправы не ускользнула. До того себя этим растравила, что решила подвод
сделать. Выждала время, когда Марфуше надо было за месячиной в
господские амбары итти, и прибежала к ней в избушку. На то рассчитывала,
чтоб хозяйский заказ испортить, либо унести. А у Марфуши такой порядок
велся: когда случалось ребятишек одних оставлять, она хозяйский заказ в
сундучок запирала, а свою работу из негорючей-то нитки поднимала на
полатный брус, чтоб ребята не достали. Фетинья огляделась, видит, - на
брусу коклюшечная подушка, и кружев на ней готовых много наколото. Того
не смекнула, что из какой-то небывалой пряжи плетенье. Думала, -
хозяйский заказ. Сорвала готовое, сунула под шаль и убежала. Прибежала в
рукодельню - а зимой дело было, и печи топились - и сразу к печке, будто
погреться, да незаметно и бросила что-то в огонь из-под шали. Девчонки,
которые поближе сидели, заметили, конечно, только виду не показали, а
Фетинья отошла от печки и говорит:
    - Теперь пусть-ка вывернется, удачливая.
     Пришла Марфуша домой. Старшие ребятишки ей рассказали, что была
тетенька из рукодельни и с брусу подушку брала. Марфуше обидно: столько
билась над пряжей, а ее нет. Побежала хозяйке жаловаться, да против
самой рукодельни и набежала на хозяина. Тот в молотовую шел, и палач
Митроха, как привычно, поблизости от хозяина. Марфуша насмелилась, да и
говорит:
    - Батюшка Акинфий Никитич, заступись за сироту.
    Демидов остановился:
    - Ну, что у тебя?
    Марфуша стала рассказывать. Демидов, как услышал, что разговор о
кружевах, зверем заревел:
    - Что? Ты ополоумела, девка? Стану я ваши бабьи дела разбирать.
Митроха!
    Палач по своей собачьей должности тут как тут;
    - Что прикажете?
    - Волоки эту девку в рукодельню. Дай ей плетью половину
начальной бабьей меры, чтоб запомнила, как с хозяином о пустяках
говорить, и прочим для острастка!
    С Митрохой какой разговор? За шиворот взял да пробурчал:
    - Пойдем, девка!
    Пришла в рукодельню. Фетинья радуется, что так скоро по ее
желанию сбылось. Велела скамейку на средину вытащить. Марфуша, как
увидела Фетинью, закричала:
    - А все-таки мы с Юрком негорючую пряжу придумали. Тебе и сейчас
не дознаться, как она сделана,
    Марфуша, видишь, подумала, что Фетинья хочет чужую выдумку за
свою выдать. Демидов опять, как про Юрка она помянула, другое подумал:
не про тот ли камень разговор, что Юрко тайком от хозяина испытывает?
Махнул рукой Митрохе: - погоди! - и спрашивает:
    - Какая негорючая пряжа? О чем бормочешь? Юрко тут с которой
стороны пристегнулся?
    Марфуша и рассказала все по порядку, только того не сказала, как
прясть каменную куделю. Демидов тогда и - спрашивает Фетинью:
    - Была у нее?
    Фетинья зачастила:
    - Была, батюшка Акинфий Никитич, была. Узнать хотела, скоро ли
заказ сготовит... Да разве ее застанешь. Шатается где-то, а ребята одни-
одинехоньки. Не мыты, не прибраны. Глядеть тошно, плюнула да скорей из
избы.
    - Кто посылал?
    Фетинья тут замялась. Тогда Демидов и говорит:
    - Подавай кружева!
    Фетинья заклялась - забожилась, - не ведаю, а Демидов еще
строже:
    - Подавай, говорю!
    Та опять клянется-божится, а Демидов мотнул головой Митрохе:
    - Полысай кнутом с полной руки, пока не признается.
     Фетинья видит, - не миновать беды, озлилась и завизжала:
    - Ее-то негорючие кружева вон в той печке сгорели.
     Девчонка, которая видела, как Фетинья что-то в печку бросила,
живо отпахнула заслонку и говорит:
    - Тут они. Сверху лежат.
    Демидов велел вытащить. Оказалось, целехоньки кружева. Демидов
тогда и вовсе залюбопытствовал.
    - Пойдем, Марфутка. Кажи, из какого камня и как делала. Юрка
Шмеля туда же позвать. Без промедления! Митрохе велел:
    - Ты доведи Фетинью до полного разума, чтоб навек забыла совать
свой нос в большое дело!
    Митроха и порадел хозяйской родне: так употчевал, что едва жива
осталась. Потом Демидов ворчал на Митроху:
    - Вовсе без разума хлещешь. Баба при деле была, а теперь куда
ее.
    Митроха своим обычаем отговаривался:
    - Разум - дело хозяйское. Сколь он укажет, столько и отпущу.
    А дело - и верно - с каменной куделей большое оказалось.
    Демидов, как разузнал все до тонкости, свою рукодельню повернул
на поделку из каменной кудели и накрепко заказал, чтоб на сторону это не
выносить.
    В рукодельне и пряли, и ткали, плели и вязали из каменной
кудели, а как случится Демидову в столицу ехать, он всю эту поделку с
собой увозил. Мужик, конечно, хитрый был: знал, кому и зачем подарить
диковину, коя в огне не горит. Большую, сказывают, выгоду себе от этих
подарков получил.
    Марфуше только то и досталось, что свою долю с Юрком Шмелем они
получили. Дозволил им Демидов пожениться, усадьбу отвел да сказал:
    - Старая изба за ребятами останется, а на этом месте можете
строиться.
    По времени они и поставили тут избушку. От этого вот Юрка Шмеля
да Марфуши Зубомойки и пошла наша фамилия Шмелевых.
    Демидовское подаренье, видишь, не больно дорого ему обошлось.
Только и разорился, что велел жене:
    - Выдай Марфутке полушалок с узорными концами. Пускай все видят
барскую награду за старанье.
    Нынешнюю награду с демидовской, небось, не сравнишь, потому как
только теперь старинная работа в полную силу оценена. Всяк разумеет, что
с маленькой Шелковой горки большую видать, и эта самая Марфуша по-
другому кажется.
    Заводские владельцы да царские чиновники, видишь, любили себя
выхвалять, про мастеров да мастериц им и заботушки не было. Про
иноземцев и говорить не остается. Эти по самохвальству первые мастера.
Их послушать, так всегда они вперед других все придумали, а стань
раскапывать, и выйдет - придумала итальянская Елена то, что твоя дальняя
прабабка крепостная Марфуша умела делать на восемьдесят годов раньше.
    Ты эту Шелковую горку и попомни, как случится про старину
читать, особенно про нашу заводскую. Она, наша-то заводская старина,
черным демидовским тулупом прикрыта да сверх того еще перевязана
иноземными шнурками. Кто проходом идет, тот одно увидит, - лежит
демидовское наследство в иноземной обвязке. А развяжи да раскрой - и
выйдет наша Марфуша. Такая же, как ты, курносенькая да рябенькая, с
белыми зубами да веселыми глазами. До того живая, что вот-вот придет на
завод, по-старинному низенько поклонится и скажет:
    - Здоровенько живете, мои дорогие. Вижу, - на высокую гору
поднялись. Желаю еще выше взобраться. При случае и нас с малых горок
вспоминайте. Демидовской крепостной девкой звалась, а ведь не так это.
Демидов, правда, от моей выдумки поживился, так от того я свое имя-
прозванье не потеряла. Хоть Демидов и не подумал в мое имя медаль
выбивать, и в запись я не попала, а по сей день мои-то пра-правнуки
поминают Марфушу Зубомойку да ее муженька Юрка Шмеля. Выходит, не
демидовские мы, а ваши. По всем статьям: по крови, по работе, по
выдумке.
 
 

ЖИВИНКА В ДЕЛЕ

 
 
    Это еще мои старики сказывали. Годков-то, значит, порядком
прошло. Ну, все-таки после крепости было.
    Жил в те годы в нашем заводе Тимоха Малоручко. Прозванье такое
ему на старости лет дали.
    На деле руки у него в полной исправности были. Как говорится,
дай бог всякому. При таких руках на медведя с ножом ходить можно. И в
остальном изъяну не замечалось: плечо широкое, грудь крутая, ноги дюжие,
шею оглоблей не сразу согнешь. Таких людей по старине, как праздничным
делом стенка на стенку ходили, звали стукачами: где стукнет, там и
пролом. Самолучшие бойцы от этого Тимохи сторонились, - как бы он в
азарт не вошел. Хорошо, что он на эти штуки не зарный был. Недаром,
видно, слово молвлено: который силен, тот драчлив не живет.
    По работе Тимоха вовсе емкий был, много поднимал и смекалку имел
большую. Только покажи, живо переймет и не хуже тебя сделает.
    По нашим местам ремесло, известно, разное.
    Кто руду добывает, кто ее до дела доводит. Золото моют,
платинешку выковыривают, бутовой да горновой камень ломают, цветной
выволакивают. Кто опять веселые галечки выискивает да в огранку пускает.
Лесу валить да плавить приходится немалое число. Уголь тоже для
заводского дела жгут, зверем промышляют, рыбой занимаются. Случалось и
так, что в одной избе у печки ножи да вилки в узор разделывают, у окошка
камень точат да шлифуют, а под полатями рогожи ткут. От хлебушка да
скотинки тоже не отворачивались. Где гора дозволяла, там непременно либо
покос, либо пашня. Одним словом, пестренькое дело, и ко всякому сноровка
требуется, да еще и своя живинка полагается.
    Про эту живинку и посейчас не все толком разумеют, а с Тимохой
занятный случай в житье вышел. На примету людям.
    Он, этот Тимоха, - то ли от молодого ума, то ли червоточина
какая в мозгах завелась, - придумал всякое здешнее мастерство своей
рукой опробовать да еще похваляется:
    - В каждом до точки дойду.
    Семейные и свои дружки-ровня стали отговаривать:
    - Ни к чему это. Лучше одно знать до тонкости. Да и житья не
хватит, чтобы всякое мастерство своей рукой изведать.
    Тимоха на своем стоит, спорит да по-своему считает.
    - На лесовала - две зимы, на сплавщика - две весны, на старателя
- два лета, на рудобоя - год, на фабричное дело - годов десяток. А там
пойдут углежоги да пахари, охотники да рыбаки. Это вроде забавы одолеть.
К пожилым годам камешками заняться можно, али модельщиком каким
поступить, либо в шорники на пожарной пристроиться. Сиди в тепле да
крути колеско, фуганочком пофуркивай, либо шильцем колупайся.
    Старики, понятно, смеются:
    - Не хвастай, голенастый! Сперва тело изведи.
    Тимохе неймется.
    - На всякое, - кричит, - дерево влезу и за вершинку подержусь.
    Старики еще хотели его урезонить:
    - Вершинка, дескать, мера не надежная: была вершинкой, а станет
серединкой, да и разные они бывают - одна ниже, другая выше.
    Только видят, - не понимает парень. Отступились:
    - Твое дело. Чур, на нас не пенять, что во-время не отговорили.
    Вот и стал Тимоха ремесла здешние своей рукой пробовать.
    Парень ядреный, к работе усерден - кто такому откажет. Хоть лес
валить, хоть руду дробить - милости просим. И к тонкому делу пропуск без
отказу, потому-  парень со смекалкой и пальцы у него не деревянные, а с
большим понятием.
    Много Тимоха перепробовал заводского мастерства и нигде,
понимаешь, не оплошал. Не хуже людей у него выходило.
    Женатый уж был, ребятишек полон угол с женой накопили, а своему
обычаю не попускался. Дойдет до мастера по одному делу и сейчас же
поступит в выученики по другому. Убыточно это, а терпел, будто так и
надо. По заводу к этому привыкли, при встречах подшучивали:
    - Ну, как Тимофей Иванович, все еще в слесарях при механической
ходишь али в шорники на пожарную подался?
    Тимоха к этому без обиды. Отшучивается:
    - Придет срок - ни одно ремесло наших рук не минует.
    В эти вот годы Тимоха и объявил жене: хочу в углежоги податься.
Жена чуть не в голос взвыла:
    - Что ты, мужик! Неуж ничего хуже придумать не мог? Всю избу
прокоптишь! Рубах у тебя не достираешься. Да и какое это дело! Чему тут
учиться?
    Это она, конечно, без понятия говорила. По нонешним временам,
при печах-то, с этим попроще стало, а раньше, как уголь в кучах томили,
вовсе мудреное это дело было. Иной всю жизнь колотится, а до настоящего
сорта уголь довести не может. Домашние поварчивают:
    - Наш тятенька всех на работе замордовал, передышки не дает, а
все у него трухляк да мертвяк выходит. У соседей вон песенки попевают, а
уголь звон-звоном. Ни недогару, ни перегару у них нет и квелого самая
малость.
    Сколько ни причитала тимохина жена, уговорить не могла. В одном
обнадежил:
    - Недолго, поди-ко, замазанным ходить буду.
     Тимоха, конечно, цену себе знал. И как случится ремесло менять,
первым делом о том заботился, чтоб было у кого поучиться. Выбирал,
значит, мастера.
    По угольному делу тогда на большой славе считался дедушко Нефед.
Лучше всех уголь доводил. Так и назывался - нефедовский уголь. В сараях
этот уголек отдельно ссыпали. На самую тонкую работу выдача была.
    К этому дедушке Нефеду Тимоха и заявился. Тот, конечно, про
тимохино чудачество слыхал и говорит:
    - Принять в выученики могу, без утайки все показывать стану,
только с уговором. От меня тогда уйдешь, как лучше моего уголь доводить
навыкнешь.
    Тимоха понадеялся на свою удачливость и говорит:
    - Даю в том крепкое слово.
    На этом, значит, порешили и вскорости в курень поехали.
    Дедушко Нефед- он, видишь, из таких был... обо всяком деле
думал, как его лучше сделать. На что просто чурак на плахи расколоть, а
у него и тут разговор.
    - Гляди-ко! Сила у меня стариковская, совсем на исходе, а колю
не хуже твоего. Почему, думаешь, так-то?
    Тимоха отвечает: топор направлен и рука привычная.
    - Не в одном, - отвечает, - топоре да привычке тут дело, а я
ловкие точечки выискиваю.
    Тимоха тоже стал эти ловкие точечки искать. Дедушко Нефед все
объясняет по совести, да и то видит - правда в Нефедовых словах есть да
и самому забавно. Иной чурак так разлетится, что любо станет, а думка
все же останется: может, еще бы лучше по другой точечке стукнуть.
    Так Тимоха сперва на эти ловкие точечки и поймался. Как стали
плахи в кучи устанавливать, дело вовсе хитрое пошло. Мало того, что
всякое дерево по-своему ставить доводится, а и с одним деревом случаев
не сосчитаешь. С мокрого места сосна - один наклон, с сухого - другой.
Раньше рублена - так, позже - иначе. Потолще плахи - продухи такие,
пожиже - другие, жердовому расколу -особо. Вот и разбирайся. И в засыпке
землей тоже.
    Дедушко Нефед все это объясняет по совести, - да и то
вспоминает, у кого чему научился.
    - Охотник один научил к дымку принюхиваться. Они - охотники-то -
на это дошлые. А польза сказалась. Как учую - кислым потянуло, сейчас
тягу посильнее пущу. Оно и ладно.
    Набеглая женщина надоумила. Остановилась как-то около кучи
погреться, да и говорит: "С этого боку жарче горит".
    - Как, - спрашиваю, - узнала?
    - А вот обойди, - говорит, - кругом, - сам почуешь. Обошел я,
чую - верно сказала. Ну, подсыпку сделал, поправил дело. С той поры
этого бабьего совету никогда не забываю. Она, по бабьему положению, весь
век у печки толкошится, привычку имеет жар разбирать.
    Рассказывает так-то, а сам нет-нет про живинку напомнит:
    - По этим вот ходочкам в полных потемочках наша живинка-
паленушка и поскакивает, а ты угадывай, чтоб она огневкой не
перекинулась, либо пустодымкой не обернулась. Чуть не доглядел, - либо
перегар, либо недогар будет. А коли все дорожки ловко улажены, уголь
выйдет звон звоном.
    Тимохе все это любопытно. Видит - дело не простое, попотеть
придется, а про живинку все-таки не думает.
    Уголь у них с дедушкой Нефедом, конечно, первосортный выходил, а
все же, как станут разбирать угольные кучи, одна в одну никогда не
придется.
    - А почему так? - спрашивает дедушко Нефед, а Тимоха и сам это
же думает: в каком месте оплошку сделал?
    Научился Тимоха и один всю работу доводить. Не раз случалось,
что уголь у него и лучше Нефедова бывал, а все-таки это ремесло не
бросил. Старик посмеивается:
    - Теперь, брат, никуда не уйдешь: поймала тебя живинка, до
смерти не отпустит.
    Тимоха и сам дивился - почему раньше такого с ним никогда не
случалось.
    - А потому, - объясняет дедушко Нефед, - что ты книзу глядел, -
на то, значит, что сделано; а как кверху поглядел - как лучше делать
надо, тут живинка тебя и подцепила. Она, понимаешь, во всяком деле есть,
впереди мастерства бежит и человека за собой тянет. Так-то, друг!
    По этому слову и вышло. Остался Тимоха углежогом, да еще и
прозвище себе придумал. Он, видишь, любил молодых наставлять и все про
себя рассказывал, как он хотел смолоду все ремесла одолеть, да в
углежогах застрял.
    - Никак, - говорит, - не могу в своем деле живинку поймать.
Шустрая она у нас. Руки, понимаешь, малы.
    А сам ручинами-то своими разводит. Людям, понятно, смех. Вот
Тимоху и прозвали Малоручком. В шутку, конечно, а так мужик вовсе на
доброй славе по заводу был.
    Как дедушко Нефед умер, так малоручков уголь в первых стал. Тоже
его отдельно в сараях ссыпали. Прямо сказать, мастер в своем деле был.
    Его-то внуки-правнуки посейчас в наших местах живут... Тоже
которые живинку - всяк на своем деле - ищут, только на руки не жалуются.
Понимают, поди-ко, что наукой можно человечьи руки наростить выше
облака.
 
 

ВАСИНА ГОРА

 
 
    Ровным-то местом мы тут не больно богаты. Все у нас горы да
ложки, ложки да горы. Не обойдешь их, не объедешь. Гора, конечно, горе
рознь. Иную никто и в примету не берет, а другую не то что в своей
округе, а и дальние люди знают: на слуху она, на славе.
    Одна такая гора у самого нашего завода пришлась. Сперва с
версту, а то и больше такой тянигуж, что и крепкая лошадка налегке идет,
и та в мыле, а дальше еще надо взлобышек одолеть, вроде гребешка самого
трудного подъему. Что говорить, приметная горка. Раз пройдешь, либо
проедешь, надолго запомнишь и другим сказывать станешь.
    По самому гребню этой горы проходила грань: кончался наш
заводский выгон, и начиналась казенная лесная дача. Тут, ясное дело,
загородка была поставлена и проездные ворота имелись. Только эти ворота
- одна видимость. По старому трактовому положению их и на минуту
запереть было нельзя. Железных дорог в ту пору по здешним краям не было,
и по главному Сибирскому тракту шли и ехали, можно сказать, без
передышки днем и ночью.
    Скотину в ту сторону пропустить хуже всего, потому - сразу от
загородки шел вековой ельник, самое глухое место. Какая коровенка либо
овечка проберется, - не найдешь ее, а скаты горы не зря звались Волчьими
падями. Зимами и люди мимо них с опаской ходили, даром что рядом
Сибирский тракт гудел.
    Сторожить у проездных ворот в таком месте не всякому доверишь.
Надежный человек требуется. Наши общественники долго такого искали. Ну,
нашли все-таки. Из служилых был, Василием звали, а как по отчеству да по
прозванью, - не знаю. Из здешних родом. В молодых годах его на военную
службу взяли, да он скоро отвоевался: пришел домой на деревяшке.
    Близких родных, видно, у этого Василия не было. Свою семью не
завел. Так и жил бобылем в своей избушке, а она как раз в той стороне,
где эта самая гора. Пенсион солдатский по старому положению в копейках
на год считался, на хлеб не хватало, а кормиться чем-то надо. Василий и
приспособился, по-нашему говорится, к сидячему ремеслу: чеботарил по
малости, хомуты тоже поправлял, корзинки на продажу плел, разную мелочь
ко кроснам налаживал. Работа все копеечная, не разживешься с такой.
Василий хоть не жаловался, а все видели, - бьется мужик. Тогда
общественники и говорят:
    - Чем тебе тут сидеть, переходи-ка в избушку при проездных
воротах на горе. Приплачивать будем за караул.
    - Почему, - отвечает, - миру не послужить? Только мне на
деревяге не больно способно скотину отгонять. Коли какого мальчонку в
подручные ставить будете, так и разговору конец.
    Общественники согласились, и вскоре этот служивый перебрался в
избушку при проездных воротах. Избушка, понятно, маленькая, полевая, да
много ли бобылю надо: печурку, чтоб похлебку либо кашу сварить, нары для
спанья да место под окошком, где чеботарскую седулку поставить. Василий
и прижился тут на долгие годы. Сперва его дядей Васей звали, потом стал
дед Василий. И за горой его имя укоренилось. Не то что наши заводские, а
и чужедальние, кому часто приходилось ездить либо с обозами ходить по
Сибирскому тракту, знали Васину гору. Многие проезжающие знали и самого
старика. Иной раз покупали у него разную мелочь, подшучивали:
    - Ты бы, дед, хоть по вершку в год гору снимал, все-таки легче
бы стало. Дед на это одно говорил:
    - Не снимать, а наращивать бы надо, потому эта гора человеку на
пользу.
    Проезжающие начинают допрашиваться, почему так, а дед Василий
эти разговоры отводил:
    - Поедешь дальше, дела-то в дороге немного, ты и подумай.
    Подручных ребятишек у деда Василия перебывало много. Поставят
какого-нибудь мальчонку десятилетка из сироток, он и ходит при этом деле
год либо два, пока не подрастет для другой работы, а дальше к деду Васе
другого нарядят. А ведь годы-то наши, как вешний ручей с горы, бегут,
крутятся, что и глазом не уследишь. Через десяток годов, глядишь, первый
подручный сам семьей обзавелся, а через другой десяток у него свои
парнишки в подручные к деду Василию поспели. Так и накопилось в нашем
заводе этаких выучеников Васиной горы не один десяток. Разных, понятно,
лет. Одни еще вовсе молодые, другие настоящие взрослые, в самой поре, а
были и такие, что до седых волос уж дотянулись, а примета у всех у них
одна: на работу не боязливы и при трудном случае руками не разводят. Да
еще приметили, что эти люди норовят своих ребятишек хоть на один год к
деду Василию в подручные определить, и не от сиротства либо каких
недостатков, а при полной даже хозяйственности. Случалось, перекорялись
из-за этого один с другим: моя очередь, твой-то парнишка годик и
подождать может, а моему самая пора.
    Люди, конечно, любопытствовали, в чем тут штука, а эти выученики
Васиной горы и не таились. В досужий час сами любили порассказать, как
они в подручных у деда Василия ходили и чему научились.
    Всяк, понятно, говорил своим словом, а на одно выходило.
    Место у проездных ворот на Васиной горе вовсе хлопотливое было.
Не то что за скотом, а и за обозниками доглядывать требовалось: на
большой дороге, известно, без баловства не проходит. Иной обозник где-
нибудь на выезде из завода прихватит барашка, да и ведет его потихоньку
за своим возом. Забивать, конечно, опасались, потому тогда и до
смертного случаю достукаться можно. Наши заводские тоже ведь на большой
дороге выросли, им в таком разе обозников щадить не доводилось. С живым
бараном куда легче. Всегда отговориться было можно: подобрали
приблудного, сам увязался за хлебушком, видно, - отогнать не можем. А
отдашь, и вовсе люди вязаться не станут, поругаются только вдогонку да
погрозят. Караулу, выходит, крепко посматривать надо было.
    Ну, все-таки сколь ни беспокойно было при этих проездных
воротах, а досуг тоже был. Старик в такие часы за работой своей сидел, а
подручному мальчонке что делать? Отлучаться в лес, либо на сторону
старик не дозволял. Известно, солдатская косточка, приучен к службе. С
караула разве можно? Строго на этот счет у него было. Парнишке, значит,
в такие досужие часы одна забава оставалась- на прохожих да на проезжих
глядеть. А тракт в том месте как по линейке вытянулся. С вершины в ту и
другую сторону далеко видно, кто подымается, кто спускается. Поглядит
этак, поглядит мальчонка, да и спрашивает у старика:
    - Дедо, я вот что приметил. Подымется человек на нашу гору хоть
с этой стороны и непременно оглянется, а дальше разница выходит. Один
будто и силы небольшой, и на возрасте, пойдет вперед веселехонек, как в
живой воде искупался, а другой - случается, по виду могутный - вдруг
голову повесит и под гору плетется, как ушиб его кто. Почему такое?
    Дед Василий и говорит:
    - А ты сам спроси у них, чего они позади себя ищут, тогда и
узнаешь.
    Мальчонка так и делает, начинает у прохожих спрашивать, зачем
они на перевале горы оглядываются. Иной, понятно, и цыкнет, а другие
отвечали честь-честью. Только вот диво - ответы тоже на два конца. Те,
кто идет дальше веселым, говорят:
    - Ну, как не поглядеть. Экую гору одолел, дальше и бояться
нечего. Все одолею. Потому и весело мне.
    Другие опять стонут:
    - Вон на какую гору взобрался, самая бы пора отдохнуть, а еще
итти надо.
    Эти вот и плетутся, как связанные, смотреть на них тошно.
    Расскажет мальчонка про эти разговоры старику, а тот и
объясняет:
    - Вот видишь, - гора-то на дороге силу людскую показывает. Иной
по ровному месту, может, весь свой век пройдет, а так своей силы и не
узнает. А как случится ему на гору подняться вроде нашей, с гребешком,
да поглядит он назад, тогда и поймет, что он сделать может. От этого,
глядишь, такому человеку в работе подмога и жить веселее. Ну, и слабого
человека гора в полную меру показывает: трухляк, дескать, кислая кошма,
на подметки не годится.
    Мальчонке, понятно, неохота в трухляки попасть, он и хвалится:
    - Дедо, я на эту гору ежедень бегом подыматься стану. Вот
погляди.
    Старик посмеивается:
    - Ну, что ж, худого в этом нет. Может, и пригодится когда.
Только то помни, что не всякая гора наружу выходит. Главная гора -
работа. Коли ее пугаться не станешь, то вовсе ладно будет.
    Так вот и учил дедушко Василий своих подручных, а те своим
ребятишкам это передали. И до того это в наших местах укоренилось, что
Васина гора силу человека показывает, что парни нарочно туда бегали,
подкарауливали своих невест. Узнают, скажем, что девки ушли за гору по
ягоды либо по грибы, ну, и ждут, чтобы посмотреть на свою невесту на
самом гребешке: то ли она голову повесит, то ли песню запоет.
    Невесты тоже в долгу не оставались. Каждая при ловком случае
старалась поглядеть, как ее суженый себя покажет на гребешке Васиной
горы.
    И посейчас у нас эта гора не забыта. Частенько ее поминают и не
для рассказа про старое, а прямо к теперешнему прикладывают:
    - Вот война-то была. Это такая гора, что и поглядеть страшно, а
ведь одолели. Сами не знали, что в народе столько силы найдется, а гора
показала. Все равно, как новый широкий путь народу открыла. Коли такое
сделал, так и много больше того сделать можешь.
 
 

ДАЛЕВОЕ ГЛЯДЕЛЬЦЕ

 
 
    Знаменитых горщиков по нашим местам немало бывало. Случались и
такие, что по-настоящему ученые люди, академики их профессорами величали
и не в шутку дивились, как они тонко горы узнали, даром что неграмотные.
    Дело, понятно, не простое, - не ягодку с куста сорвать. Не зря
одного такого прозвали Тяжелой Котомкой. Немало он всякого камня на
своей спине перетаскал. А сколько было похожено, сколь породы
перекайлено да переворочено, - это и сосчитать нельзя.
    Только и то сказать, этот горщик - Тяжелая-то Котомка, - не из
первых был. Сам у кого-то учился, кто-то его натолкнул и на дорогу
поставил. В Мурзинке будто эта зацепка случилась.
    По нынешним временам про Мурзинку мало слышно, а раньше не так
было. Слободой она считалась. От нее и другие селенья пошли, а сама она,
сказывают, в Ермакову пору обосновалась, - вроде крепости по тем
временам. Не раз ее сжигали да разоряли. Да ведь русский корень! Разве
его кто вырвать может, коли он за землю ухватился. Мало того, что
отстроится слобода, а еще во все стороны деревни выдвинет, вроде,
сказать, заслонов.
    Другая отличка Мурзинской слободы в том, что около нее нашли
первое в нашем государстве цветное каменье. Нашел-то камни Тумашев, в
государеву казну представил и награду получил. Так по письменности
значится, а на деле, может, кто из слободских Тумашеву место показал.
Ну, это дело давнее, никому толком не ведомо, одно ясно, что с Мурзинки
у нас и началась охота за веселыми галечками, - каменное горе али
каменная радость. Это уж кому как любо называй.
    Ремесло-то это поисковое совсем особое. Конечно, каждый норовит
на камешках кусок хлеба заработать. Только есть меж поисковиков и такие,
что ни за какие деньги не отдадут камешок, который им полюбится. Вроде и
ни к чему им, а до смерти хранят.
    - С ним, - говорят, - жить веселее.
    Ну, а корысти тут и вовсе без числа. Потому около камешков в
одночасье человек разбогатеть может. Таких скоробогатиков и набралось
порядком в самой Мурзинке и по деревням, близ коих добыча велась. На
перекупке больше наживались. Главное тут было угадать в сыром камне его
настоящую цену.
    Горщик, которого потом Тяжелой Котомкой прозвали, в те годы
парнишкой был. Родом он то ли из Колташей, то ли из Черемисской,
неподалеку от Мурзинки. Рос в сиротстве со своей бабушкой. Старушка
старательная, без дела не сидела, только ведь старушечьим ремеслом -
пряжей да вязаньем - не больно прокормишься. Парнишке и пришлось с малых
лет кусок добывать. По сиротскому положению, ясное дело, не приходится
работу выбирать: что случится, то и делал. Подпаском бывал, у богатых
мужиков в работниках жил, на поденные работы хаживал. И звали его в ту
пору Трошей Легоньким.
    Раз Троша попал на каменные работы в горе, и оказалось, что
парнишка на редкость приметливый на породу. Увидит где пласты и говорит:
"А я этакое же видал в том-то месте". Проверят - правильно. И в сыром
камне живо наловчился разбираться. Через малое число годов старые
старатели стали спрашивать:
    - Погляди, Троша, камешок. Сколько, по-твоему, он стоит?
    Так этот Троша Легонький и прижился в артели по каменному делу,
только в Мурзинке ему ни разу бывать не приходилось. А там тоже
приметили Трошу. Приметил самоглавный тамошний богатей. Он, видишь,
больше всех на перекупке раздулся, а остарел, плохо видеть стал -
оплошка в покупке дошла. Он и придумал:
    - Возьму-ка я этого Легонького к себе в дом да для верности женю
на Аниске, а то вовсе изболталась девка, сладу с ней нет.
    Дочь-то у него, и верно, полудурье была, да и не вовсе. В
порядке себя держала. Ни один добрый парень из своих мурзинских никогда
бы на такой не женился. Вот и стали подманивать со стороны.
    У богатых, известно, пособников всегда много. Эти поддужные и
давай напевать Троше про невесту:
    - Краля писаная! С одного боку тепло, с другого того лучше.
Характеру веселого, и одна разъединая дочь... По времени полным хозяином
станешь. А ведь дом-то какой? По всей округе на славе!
    Бабушке трошиной, видно, надоело всю жизнь в бедности
колотиться, она и поддакнула:
    - Коли люди с добром, почему нам отворачиваться?
     У Троши по этой части настоящей думки не было, он и говорит:
    - Раз пришла пора жениться, надо невест глядеть.
     Поддужные радехоньки, что парень этак легонько на приманку
пошел, поторапливают:
    - Тогда и тянуть с этим нечего. В воскресенье приезжай с
бабушкой. Смотрины устроим, как полагается. Об одежде да справе не
беспокой себя. Там знают, что из сиротского положения ты. Взыску не
будет.
    Уговорились так-то. Сказали Троше, в котором доме ему сперва
остановиться надо, и уехали. Как пришло воскресенье, Троша оделся почище
да утречком пораньше и пошел в Мурзинку, а бабушка отказалась:
    - Еще испугаются меня, старухи, и тебе доли не будет! В
самоцветах разбирать научился, неуж невесту не разглядишь?
    Трошу в те годы не зря Легоньким звали. Он живо дошагал до
Мурзинки. Нашел там дом, в котором ему остановиться велели. Там,
конечно, приветили, чайком попоили и говорят:
    - Отдохни покамест, потому смотрины вечером будут. Парень про то
не подумал, что тут какая уловка есть, а только отдыхать ему не
захотелось. "Пойду, - думает,- погляжу Мурзинку".
    Камешки тогда по многим деревням добывали. В Южаковой там, в
Сизиковой, по всей речке Амбарке, а все-таки Мурзинка заглавное место
была. Тут и самые большие каменные богатеи жили и старателей много
считалось.
    В числе прочих старателей был Яша Кочеток. Груздок, как
говорится, из маленьких, а ядреный, глядел весело, говорил бойко и при
случае постоять за себя мог. От выпивки тоже не чурался. Прямо сказать,
этим боком хоть и не поворачивай, не тем будь помянут покойна головушка.
В одном у него строгая мера была: ни пьяный, ни трезвый своего заветного
из рук не выпустит. А повадку имел такую: все камешки, какие добудет, на
три доли делил: едовую, гулевую и душевную. В душевную, конечно, самая
малость попадала, зато камень редкостный. Деньги, которые за едовую долю
получал, все до копейки жене отдавал и больше в них не вязался:
"Хозяйствуй, как умеешь!" Гулевые деньги себе забирал, а душевную долю
никому не продавал и показывать не любил.
    - Душа - не рубаха, что ее выворачивать! Под худой глаз попадет,
так еще пятно останется, а мне охота ее в чистоте держать. Да и по делу
это требуется.
    Начнут спрашивать, какое такое дело, а он в отворот:
    - Душевное дело - каменному родня. Тоже в крепком занорыше
сидит. К нему подобраться не столь просто,  как табаку на трубочку
попросить.
    Одним словом, чудаковатый мужичок.
    Про него Троша дома слыхал, и про то ему было ведомо, что в
Мурзинке чуть не через дом старатели жили. Троша и залюбопытствовал: не
удастся ли с кем поговорить, как у них тут с камешками, не нашли ли чего
новенького. Троша и пошел разгуляться, людей поглядеть, себя показать.
Видит, в одном месте на бревнах народу многонько сидит, о чем-то
разговаривают. Он и подошел послушать.
    Как раз оказались старатели и разговаривали о своем деле.
Жаловались больше, что время скупое подошло: на Ватихе давно доброго
занорыша не находили, на Тальяне да и по другим ямам тоже большой удачи
не было. Разговор не бойко шел. Все к тому клонился - выпить бы по
случаю праздника, да денег нет.
    Тут видит Троша: подходит еще какой-то новый человек. Один из
старателей и говорит:
    - Вон Яша Кочеток идет. Поднести, поди, не поднесет, а всех
расшевелит да еще спор заведет.
    - Без того не обойдется, - поддакнул другой, а сам навстречу
Якову давай наговаривать: - Как, Яков Кирьяныч, живешь-поживаешь со
вчерашнего дня? Что по хозяйству? Не окривел ли петушок, здорова ли
кошечка? Как сам спал-почивал, какой легкий сон видел?
    - Да ничего, - отвечает, - все по-хорошему. Петух заказывал тебе
по-суседски поклончик, а кошка жалуется: больно много сосед мышей развел
- справиться сил нет. А сон, и точно, занятный видел. Будто в Сизиковой
бог по дворам с казной ходил, всех уговаривал: "Берите, мужики, кому
сколько надо. Без отдачи! Лучше, поди-ка, это, чем полтинничные
аметистишки по одному из горы выковыривать".
    - Ну и что? - засмеялись старатели.
    - Отказались мужики. "Что ты, - говорят, - боже, куда это гоже,
чтоб незаробленяое брать! Непривычны мы к этому". Так и не сошлось у
них.
    - Ты скажешь!
    - Сказать просто, коли язык не присох. Тут который сперва-то с
Кочетком заговорил, -он, видно, маленько в обиде за петуший поклон
оказался, - он и ввернул словцо в задор:
    - И понять не хитро, что у тебя всегда одно пустобайство.
    Кочеток к этому и привязался:
    - По себе, видно, судишь! Неуж все на даровщину польстятся? За
кого ты людей считаешь? К барышникам приравнял! Совесть-то, поди, не у
всякого застыла.
    Другие старатели ввязались, и пошло-поехало, спор поднялся,
потому - дело близкое. Бог хоть ни к кому с казной не придет, а богатый
камешок под руку попасть может. Стали перебирать богатеев, кто от какого
случая разъелся. Выходило, что у всех не без фальши богатство пришло:
кто от артели утаил, кто чужое захватил, а больше того на перекупке
нажился. Купит за пятерку, а продаст за сотню, а то и за тысячу. Эти
каменные барышники тошней всего приходились старателям. И про то
посудачили, есть ли кому позавидовать из богатеев. Тоже вышло - некому.
У одного сын дурак-дураком вырос, у другого бабенка на стороне
поигрывает, того и гляди усоборует своего мужика и сама каторги не
минует, потому дело явное и давно на примете. Этот опять с перепою опух,
на человека не походит. Про невесту хваленую Троша такого наслушался,
что хоть уши затыкай. Потом, как за ним прибежали: пора, дескать, на
смотрины итти, - он отмахнулся:
    - Не пойду! Пускай свой самоцвет кому другому сбывает, а мне с
любой придачей не надо!
    Поспорили этак старатели, посудачили, к тому пришли: нет копейки
надежнее той, коя потом полита. Кабы только этих копеек побольше да без
барышников! Известно, трудовики по трудовому и вывели. Меж тем темненько
уж стало. Спор давно на мирную беседу повернул. Один Кочеток не
унимается.
    - Это, - кричит, - разговор один! А помани кого боговой казной
либо камешком в тысчонку-две ростом, всяк руки протянет!
    - Ты откажешься? Сам, небось, заветное хранишь, продешевить
боишься!
    Кочеток от этого слова весь задор потерял и говорит совсем по-
другому:
    - Насчет моего заветного ты напрасное слово молвил. Берегу не
для корысти, а для душевной радости. Поглядишь на эту красоту - и ровно
весной запахнет. А что правда, то правда: подвернись случай с богатым
камешком - не откажусь. Крышу вон мне давно перекрыть надо, ребятишки
разуты-раздеты. Да мало ли забот!
    Другой старатель подхватил:
    - А я бы лошадку завел. Гнеденькую! Как у Самохина. Пускай не
задается!
    -Мне баню поставить - первое дело, - отозвался еще один.
    За ним остальные про свое сказали. Оказалось, у каждого думка к
большому фарту припасена.
    Кочеток на это и говорит:
    - Вот видите: у каждого своя корысть есть. Это- и мешает нам
найти дорогу к далевому глядельцу.
    Старатели на это руками замахали и один по одному расходиться
стали, а сами ворчат:
    - Заладила сорока Якова одно про всякого! Далось ему это далевое
глядельце!
    - Слыхали мы эту стариковскую побаску, да ни к чему она!
    - Что ее, гору-то, насквозь проглядывать! Тамошнего богатства
все едино себе не заберешь. Только себя растравишь!
    - Куда нам на даля глядеть! Хоть бы под ногами видеть, чтоб нос
не разбить.
    Разошлись все. Пошел и Кочеток домой, а Троша с ним рядом.
Дорогой Яша спрашивает у парня: чей да откуда, каким случаем в Мурзинку
попал, какие камешки находить случалось, по каким местам да приметам.
Троша все отвечает толково и без утайки, потом и сам спрашивает:
    - Дядя Яков, о каком ты далевом глядельце поминал и почему это
старателям не любо показалось?
    Яков видит: парень молодой, к камешкам приверженность имеет и
спрашивает не для пустого разговору, доверился ему и рассказал:
    - Сказывали наши старики, что в здешних горах глядельце есть.
Там все пласты горы сходятся. А далевым оно потому зовется, что каждый
пласт, будь то железная руда али золото, уголь али медь, дикарь-камень
али дорогой самоцвет, насквозь видно. Все спуски, подъемы, все выходы и
веточки заприметить можно на многие версты. Глядельце это не снаружи, а
в самой горе. Добраться до него человеку нельзя, а видеть можно.
    - Как так?
    - А через терпеливый камешок.
    - Это еще какой? - спрашивает Троша
    - Тут, видишь, штука какая, - объясняет Кочеток, - глядельце
открывается только тому, кто себе выгоды не ждет, а хочет посмотреть
красоту горы и народу сказать, что где полезное лежит. А как узнаешь,
что человек о своем не думает? Вот и положено испытание: найдешь
камешок, который тебе больше других приглянется, и храни его. Не
продавай, не меняй и даже в мыслях не прикидывай, сколько за него
получить можно. Через такой камешок и увидишь далевое глядельце. Как к
глазу тебе его поднесут. Не сразу, понятно, такой камешок тебе в руки
придет. Не один, может, десяток накопить придется, Терпенье тут
требуется. Потому камень и зовется терпеливым. А какой он, этот камешок,
цветом - голубой ли, зеленый, малиновый ли красный - это неведомо. Одно
помнить надо, чтоб его какой своей корыстью не замутить.
    - Почему старателям не любо слышать разговор об этом? По моему
понятию, тут вот что выходит: трудовому человеку, ежели он не хитник, не
барышник, охота, поди, поглядеть на красоту горы, а всяк лезет в яму с
какой-нибудь своей думкой. Слышал вон разговор: кому лошадь нужна, кому
баня, кого другая нужда одолевает. Ну, и досадуют, что им даже думка о
далевом глядельце заказана.
    Тут Кочеток вовсе доверился парню и рассказал:
     - У меня вон есть терпеливые камешки, да не действуют. Замутил,
видно, их своими заботами о том, о другом. Ты парень молодой и камешкам
приверженный, вот и запомни этот разговор. Может, тебе и посчастливит -
увидишь далевое глядельце.
    - Ладно, - отвечает, - не забуду твои слова.
    В этих разговорах они подошли к кочетковой избушке. Троша тогда
и попросил:
    - Нельзя ли, дядя Яков, у тебя переночевать? Больно мне неохота
к этим богатеевым хвостам ворочаться, а итти домой в потемках
несподручно.
    - Что ж, - говорит Яков, - время летнее, в сенцах места хватит,
а помягче хочешь, ступай на сеновал. Сена хоть и нелишка, а все-таки
есть.
    Так и остался Троша у Кочетка ночевать. Забрался он на сеновал,
а уснуть не может. День-то у него неспокойный выдался. Растревожило
парня, что чуть оплошку не сделал с хваленой-то невестой. Ну, и этот
разговор с Кочетком сильно задел. Так и проворочался до свету. Хотел уж
домой пойти, да подумал: "Нехорошо выйдет, надо подождать, как хозяева
проснутся". Стал поджидать, да и уснул крепко-накрепко. Пробудился
близко к полудню. Спустился с сеновала, а во двор заходит девчонка с
ведрами. Ростом невеличка, а ладная. Ведра полнехоньки, а несет не
сплеснет. Привычна, видать, и силу имеет. Троше тут поворот судьбы и
обозначился. Это ведь и самый добрый лекарь не скажет, отчего такое
бывает: поглядит парень на девушку, она на него взглянет, и оба покой
потеряют. Только о том и думают, как бы еще ненароком встретиться, друг
на дружку поглядеть, словом перемолвиться, и оба краснеют, так что
всякому видно, кто о ком думает.
    Это вот самое тут и случилось: приглянулась Троите Легонькому
кочеткова дочь Доня, а он ей ясным соколом на сердце пал.
    Такое дело, конечно, не сразу делается. Троша и придумал
заделье, стал спрашивать у девчонки, в каком месте отец старается. Та
обсказала все честь-честью. Троша и пошел будто поглядеть. Нашел по
приметам яму, где Кочеток старался, и объяснил, зачем он пришел, и сам
за каелку взялся. Потом как зашабашили, спрашивает у артельщиков, нельзя
ли ему тут остаться на работах. Артельщики сразу приметили, что парень
старательный и сноровку по каменной работе имеет, говорят:
    - Милости просим, коли уговор наш тебе подойдет, - и рассказали,
с каким уговором они принимают в артель.
    Парень, понятно, согласился и стал работать в этой артели, а по
субботам уходил в Мурзинку вместе с Кочетком. У него как постой имел.
Сколько там прошло, не знаю, а кончилось свадьбой. Гладенько у них это
сладилось. Как свататься Троша стал, Кочеток с женой в одно слово
сказали, что лучше такого жениха для своей Донюшки не ждали. И вся
артель попировала на свадьбе. К тому времени как раз яма их позабавила:
нашли хороший занорыш, и у всех на гулевые маленько осталось.
    Трошина бабушка уж в обиде была, что внучек с богатой женой
забыл старуху. Хотела сама в Мурзинку итти, а Троша и объявился с
молодой женой, только не с той, за которой пошел. Рассказал бабушке про
свою оплошку с богатой невестой, а старуха посмеивается.
    - Вижу, - говорит, - что и эта не бесприданница. Жемчугов полон
рот, шелку до пояса и глазок веселый, а это всего дороже. В семейном
положении главная хитрость в том, чтобы головы не вешать, коли тебя
стукнет.
    С той поры много годов прошло. Стал Троша Легонький знаменитым
горщиком, и звали его уж по-другому - Тяжелой Котомкой. Немало он новых
мест открыл. Работал честно, не хитничал, не барышничал. Терпеливых
камешков целый мешок накопил, а далевого глядельца так увидеть ему и не
пришлось.
    Бывало, жаловался на свою неудачу Донюшке, а та не привыкла
унывать, говорит:
    - Ну, ты не увидел, - может, внуки наши увидят.
    Теперь Трофим Тяжелая Котомка - глубокий старик. Давно по своему
делу не работает, глазами ослабел, а как услышит, что новое в наших
горах открыли, всегда дивится:
    - Сколь ходко ныне горное дело пошло!
    Его внук, горный инженер, объясняет:
    - Наука теперь, дедушка, не та, и, главное, ищем по-другому.
Раньше каждый искал, что ему надо, а ныне смотрят, что где лежит и на
что понадобиться может. Видишь, вон на карте раскраска разная. Это глина
для кирпичного завода, тут- руда для домны, здесь- место для золотого
запаса, тут - уголек хороший для паровозных топок, а это твоя жила,
которую на Адуе открыл, вынырнула. Дорогое место!
    Старик смотрит на карту и кивает головой: так, так. Потом,
хитренько улыбнувшись, спрашивает шопотом:
    - Скажи по совести: далевое глядельце нашли? В котором месте?
    Внук тоже улыбается:
    - Эх, дед, не понимаешь ты этого. Тридцатый уж год пошел, как
твое далевое глядельце открыто всякому, кто смотрит не через свои очки.
Зоркому глазу через это глядельце не то что горы, а будущие годы видно.
    - Вот-вот, - соглашается старик. - Правильно мне покойный
тестюшка Яков Кирьяныч сказывал: в дадевом глядельце главная сила.
 
 

РУДЯНОЙ ПЕРЕВАЛ

 
 
    Будто и недавно было, а стань считать, набежит близко шести
десятков, как привелось мне в первый раз услышать про этот рудяной
перевал. Разговор вроде и маловажный, а запомнился накрепко. А теперь
вот, как подольше на земле потоптался, вижу: не вовсе зря говорилось.
Пожалуй, и нынешним молодым послушать это не в забаву.
    Родитель мой из забойщиков был. На казенном руднике с молодых
лет руду долбил. Неподалеку от нашего завода тот рудник. Не больше семи
верст по старой мере считалось. Тятя на неделе не по одному разу домой
ночевать прибегал, а в субботу вечером и весь воскресный день непременно
дома.
    Жили мы в ту пору, не похвалюсь, что вовсе хорошо, а все-таки
лучше многих соседей. Так подошлось, что в нашей семье работники с
едоками чуть не выравнялись. Отец еще не старый, мать в его же годах.
Тоже в полной силе. А старший брат уж женился и в листобойном работу
имел. Братова жена - не любил я ее за ехидство, не тем будь помянута
покойница - без дела сидеть не умела. Работница - не похаешь. Не в
полных годах мы с сестренкой были. Ей четырнадцать стукнуло. Самая та
пора, чтоб с малыми ребятами водиться. Ее в семье так нянькой и звали.
Мне двенадцатый шел. Таких парнишек в нашей бытности величали малой
подмогой. Невелика, понятно, подмога, а все-таки не один рот, сколько-то
и руки значили: то, другое сделать могли, а ноги на посылках лучше, чем
у больших. Голых-то едоков у нас было только двое братовых ребятишек.
Один грудной, а другой уж ходить стал.
    При таком-то положении, ясное дело, семья отдышку получила, да
не больно надолго. Мамоньке нашей нежданная боль прикинулась. Кто
говорил, ногу она наколола, кто опять сказывал, будто какой-то конский
волос впился, как она на пруду рубахи полоскала, а только нога сразу
посинела, и мамоньку в жар бросило прямо до беспамятства. Фельдшер
заводский говорил, отнять надо ногу, а то смерть неминучая. По-
теперешнему, может, так бы и сделали, а тогда ведь в потемках жили.
Соседские старушонки в один голос твердили:
    - Не слушай-ка, Парфеновна, фельдшера. Им ведь за то и деньги
платят, чтоб резать. Рады человека изувечить. А ты подумай, как без ноги
жить. Пошли лучше за Бабанихой. Она тебе в пять либо десять бань всякую
боль выгонит. С большим понятием старуха.
    Герасим с Авдотьей - это большак-то с женой-хоть молодые, а к
этому старушечьему разговору склонились. Нас с сестренкой никто и
спрашивать не подумал, да и что бы мы сказали, когда оба не в полных
годах были.
    Ну, пришла эта Бабаниха, занялась лечить, а через сутки мамонька
умерла. И так это вкруте обернулось, что отец прибежал с рудника, как
она уж часовать стала. В большой обиде на нас родитель остался, что за
ним раньше не прибежали.
    Похоронили мы мамоньку, и вся наша жизнь вразвал пошла. Тятя, не
в пример прочим рудничным, на вино воздержанный был и тут себе ослабы не
дал, только домой стал ходить редко. В субботу когда прибежит, а в
воскресенье, как еще все спят, утянется на рудник. Раз вот так пришел,
попарился в бане и говорит брату:
    - Вот что, Герасим! Тоскливо мне в своей избе стало. В рудничной
казарме будто повеселее маленько, потому- там на людях. Правьтесь уж вы
с Авдотьей, как умеете, а мне домой ходить - только себя расстраивать.
Из своих получек буду вам помогать, а вы здесь моих ребят не обижайте.
    Тут надо сказать, что Авдотья после маменькиной смерти частенько
на меня взъедаться стала: то ей неладно, другим не угодил. Да еще - на
меня же и жалуется, а тятя меня строжит.
    Мне такое слушать надоело. Я, как этот разговор при мне был, и
говорю:
    - Возьми меня, тятя, с собой на рудник!
    Родитель оглядел меня, будто давно не видывал, подумал маленько
и говорит:
    - Ладное слово сказал. Так-то, может, и лучше. Парнишка уж не
маленький. Чем по улице собак гонять да с Авдотьей ссориться, там хоть к
рудничному делу приобыкнешь.
    Так я по двенадцатому году и попал на рудник, да и приобык к
этому делу, надо думать, до могилы. Седьмой десяток вот доходит, а я,
сам видишь, хоть на стариковской работе, а при руднике. Смолоду сходил
только в военную, отсчитал восемь годочков на персидской границе,
погрелся на тамошнем солнышке и опять под землю прохлаждаться пошел. В
гражданскую тоже года два под ружьем был, пока колчаковцев из наших мест
не вытурили, а остальные годы все на рудниках. В разных, понятно,
местах, а ремесло тятино - забойщик. По-старому умею и по-новому знаю.
Как перфораторные молотки пошли, так мне первому директор эту машину
доверил:
    - Получай, Иваныч! Покажи, что старые забойщики от нового не
чураются.
    И что ты думаешь? Доказал! В газете про меня печатали. Да я
теперь, хоть по старости от забоя отстранен, все новенькое, не
беспокойся, понимаю: как, скажем, с врубовкой обходиться, как кровлю
обрушить по-новому, чтобы сразу руду вагонами добывать. Да и как без
этого, коли тут мое коренное ремесло, по наследству от родителя
досталось. Одна у нас с тятей забота была: как бы побольше из горы
добыть - себе заработать и людям полезное дать. А насчет того, что наши
горы оскудеть могут, у меня и думки не бывало. С первых годов, как в
рудничную казарму попал, понял это. По-ребячьи будто, а подумаешь, так
тут и от правды немалая часть найдется.
    Чтобы это понятнее было, сперва о старых порядках маленько
расскажу.
    Про нынешних шахтеров вон говорят, что чище их никто не ходит,
потому- каждый день, как из шахты, так в баню. А раньше не так велось.
На три казармы была одна банешка, но топили ее только по субботам да
накануне больших праздников. В будни, дескать, и без этого проживут. Да
и банешка была вроде тех, какие при каждом хозяйстве по огородам
ставили. Чуть разве побольше. Человек тридцать, от силы пятьдесят, в
вечер перемыться могут. Поневоле людям приходилось на стороне где-то
баню искать.
    Об еде для рудничных у начальства тоже заботушки не было.
Кормитесь сами, как кому причтется. Не то что столовой, а и
провиянтского амбара сами не держали и торгашей не допускали. Даже
кабатчикам дороги не было. Боялись, надо думать, что тогда золото больше
будет утекать к тайным купцам.
    В рудничной казарме тоже сладкого немного было. С нынешними
общежитиями, небось, не сравнишь. Кроватей либо там тумбочек да
цветочков никто тебе не наготовил, плакатов да портретов тоже не
развешали и об уборке не заботились. Казарменный дедко на этот счет так
говорил:
    - Мое дело печи зимами топить, баню по субботам готовить да
присматривать, чтоб кто вашим чем не покорыстовался, а чистоту
самосильно наводите.
    Ну, самосильно и наводили: свой сор соседям отгребали, а те
наоборот. Как вовсе невтерпеж станет, примутся все казарму подметать.
Чистоты от этого мало прибавлялось, а пыли густо. Казарма, видишь, вроде
большого сарая. Из бревен все-таки, и пол деревянный, потому - места у
нас лесные, недорого дерево стоит. В сарае нары в два ряда и три больших
печи с очагами. Над очагами веревки, чтоб онучи сушить. Как все-то
развешают, столь ядреный душок пойдет, что теперь вспомнишь, и то мутит.
Ну, зимами тепло было. Дедка казарменный не ленился печи топить, а в
случае и сами подбрасывали. На дрова рудничное начальство не скупилось.
Всегда запас дров был. Теплом-то, может, они людей и держали. По моей
примете, немалое это дело - тепло-то. Придут вечером с работы - смотреть
тошно. Что измазаны да промокли до нитки - это еще полгоря. Хуже, что за
день всяк измотался на крепкой породе до краю. Того и гляди, свалится. А
разуются, разболокутся, сполоснут руки у рукомойника - сразу повеселеют,
а похлебают горяченького либо хоть всухомятку пожуются - и вовсе
отойдут. Без шуток-прибауток да разговоров разных спать не лягут.
Конечно, и пустяковины всякой нагородят, что малолеткам и слушать не
годится. Только и занятного много бывало. Если бы все это записать, так
не одна бы, я думаю, книга вышла. А любопытнее всего приходилось
вечерами по субботам да по воскресеньям с утра, пока из завода не
прибегут с кабацким зельем.
    Тут, видишь, в чем разница была. В каждой казарме жило человек
по сту, а то и больше. Добрая половина из них заводские. Эти не то что
на праздники да воскресные дни, а и по будням, случалось, домой бегали.
Пришлые, которые из дальних мест, тоже не привязаны сидели. Каждому надо
было себе провиянту на неделю запасти, кому, может, надобность была
золотишко смотнуть да испировать, дружков навестить. В субботу, глядишь,
как подымутся из шахты, все и разбегутся. В казарме останется человек
десяток-полтора. Эти в баню сходят, попарятся и займутся всяк своим
делом. Накопится за неделю-то. Кому надо рубахи в корыте перебрать, кому
подметку подбить, латку поставить, пуговку пришить. Да мало ли найдется!
Вот и сидят в казарме либо, когда погода дозволяет, кучатся у крылечка.
Без разговору в таком разе не обходилось. Судили, о чем придется: про
рудничные дела, про свое житейское. Иной раскошелится, так всю свою
жизнь расскажет, а кто и сказку разведет. Вечерами, как из завода
винишка притащат, шумовато бывало. Порой и до драки доходило, а до того
все трезвые и разговор спокойный. Малолетков оберегали: за зряшные слова
оговаривали.
    Один вот такой разговор мне и запомнился. В нашей казарме в
числе прочих был рудобой Оноха. Работник из самых средственных. Как
говорится, ни похвалить, ни похаять. Одна у него отличка была,
заботился, чем внуки-правнуки жить будут, как тут леса повырубят, рыбу
повыловят, дикого зверя перебьют и все богатство из земли добудут. Сам
еще вовсе молодой, а вот привязалась к нему эта забота. Его, понятно,
уговаривали, а ему все неймется. По такой дурнинке ему кличку дали Оноха
Пустоглазко. Он из наших заводских был и на праздники всегда домой
бегал, а тут каким-то случаем остался. Ногу, должно, зашиб. Без того
Оноха не мог, чтоб про свое не поговорить. Он и принялся скулить:
старики, дескать, комьями золото собирали, нам крупинки оставили, а что
будет, как мы это остатнее выберем.
    При разговоре случился старичок из соседней казармы. Забыл его
прозванье. Не то Квасков, не то Бражкин. От питейного как-то. Оно ему и
подходило, потому как слабость имел. Из-за этого и в рудничную казарму
попал. Раньше-то, сказывали, штегарем был, сам другим указывал, да
сплоховал в чем-то перед хозяевами, его и перевели в простые рудобой.
При крепостной поре это было - не откажешься, что велели, то и делай.
Только и потом, как крепость отпала, он в том же званье остался. Видно,
что мое же дело - привык к одному. Куда от него уйдешь? Рудничное
начальство не больно старика жаловало, а все-таки от работы не
отказывало, видело: практикованный человек, полезный. А рудничные
рабочие уважали, первым человеком по жильному золоту считали и в случае
какой заминки - нежданный пласт, скажем, подойдет, либо жила завихляет -
всегда советовались со стариком.
    Этот дедушко Квасков долго слушал онохино плетенье, потом и
говорит:
    - Эх, Оноха, Оноха, пустое твое око! Правильное тебе прозванье
дали. Видишь, как дерево валят, а того не замечаешь, что на его месте
десяток молоденьких подымается. Из них ведь и шест, и жердь, и бревно
будет. Про рыбу и говорить не надо. Кабы ее не ловить, так она от
тесноты задыхаться бы в наших прудах стала. А дикого зверя выбьют, кому
от того горе? Больше скота сохранится.
    Оноха, понятно, не сдает.
    - Ты, - спрашивает, - лучше скажи: откуда земельное богатство
возьмется, когда мы это все выберем? Тоже вырастет?
    - На это, - отвечает, - скажу, что понятие твое о земельном
богатстве хуже, чем у малого ребенка. Да еще выдумываешь, чего сроду не
бывало.
    Оноха в задор пошел:
    - А ты докажи, что я выдумал! Ну-ка, докажи!
    - Что, - отвечает, - тут доказывать, коли просто рассказать могу
и свидетелей поставить. Говоришь вот, что старики комьями золото
добывали, а я на сорок годов раньше твоего к этому делу пришел, так сам
видел эту добычу. Комышки в верховых пластах, верно, бывали, а на месяц
все-таки сдача фунтами считалась, а мы теперь пудами сдаем. Про нынешнюю
сдачу все вы сами знаете, а про старую спросите у любого старика,
который к этому делу касался. Всяк скажет, что и я: фунтами сдачу
считали. Редкость, когда за пуд выбежит.
    Онохе податься некуда, а все за свое держится:
    - Нет, ты скажи, что добывать будут, как мы эта твои пуды
выберем.
    - Сотнями, может, пудов месячную добычу считать станут.
    - В котором это месте?
    - Может, в этом самом. Видал, главная жила вглубь пошла? Мы за
ней спуститься боимся: с водой и теперь не пособились. Ну, а придумают
водоотлив половчей, тогда и подойдут вглубь, как по большой дороге.
    - Когда еще такое будет! -посомневался Оноха.
    - Это, - отвечает, - сказать не берусь, а только на моих памятях
в рудничном деле большая перемена случилась. Вспомнишь, так себе не
веришь. Застал еще то время, как породу черемухой долбили. Лом такой
был. Пудов на пятнадцать весом. Чтоб не одному браться, у него в ручке
развилки были. Вот этакой штукой и долбили. Потом порохом рвать стали, а
теперь, сам знаешь, динамитом расшибаем. Несравнимо с черемухой-то.
Велика ли штука насос-подергуша, а и тот не везде был. На малых работах
бадьей воду откачивали. Вот и сообрази, сколь податно у стариков работа
шла. Только тем и выкрывались, что когда комышек найдут. Не столь
работой, сколь удачей брали. Да и много ли они мест знали!
    Тут дед Квасков стал рассказывать, сколько на его памятях
открыли новых приисков и рудников, потом и говорит:
    - И то помнить надо, что земельное богатство по-разному
считается: что человеку больше надобно, то и дороже. Давно ли платину ни
за что считали, а ныне за нее в первую голову ловятся. Такое же может и
с другим слупиться. Если дедовские отвалы перебрать, так много полезного
найдем, а внуки станут наши перебирать и подивятся, что мы самое дорогое
в отброс пускали.
    - Сказал тоже! - ворчит Оноха.
    - Сказал, да не зря. Про платину я уж тебе говорил, а про
порошок, какой знающие при варке стали подсыпают, как думаешь? На мое
понятие, он много дороже золота и платины, потому - для большого дела
идет, и редко кто знает, где его искать, а он может, вот в этом
голубеньком камешке. Вот и выходит, что земельное богатство не от горы,
а от человека считать надо: до чего люди дойдут, то л в горе найдут. И
не в одном каком месте, а в разных да в каждом с особинкой, потому -
рудяной перевал не одной силы бывает и по-разному закручивает.
    Оноха и привязался к этому слову:
    - Какой-такой рудяной перевал? Не малые дети мы, чтоб твои
сказки слушать. Выдумываешь вовсе несуразное!
    - Нет, - отвечает, - не выдумка, а могу на деле тебе показать.
Возьмем, скажем, наши отвалы. Думаешь, так они навек голым камнем и
останутся? Как бы не так! Забрось-ка их на много лет, так и места не
признаешь. В ту вон субботу зашел я к сестре - за покойным Афоней
Макаровым была, по Новой улице у них избушка. Сидим, разговариваем с
сестрой... В это время прибежали из лесу две ее внучки, девчонки-
подлетки, и хвалятся:
    - Гляди, бабушка, полнехонька корзинка княженики!
     Потом у меня спрашивают:
    - Что это за место такое? В густом лесу набежали мы на горущку.
Тоже вся лесом заросла, только лес помоложе. И до того эта горушка
крутая, что подняться трудно. Стали обходить и видим: в одном месте как
проход сделан и там полянка круглая. Горушкой она, как кольцом, опоясана
и вся усеяна княженикой.
    По приметам я хоть понял, в котором это месте, а все-таки на
другой день сходил, не поленился поглядеть эту горушку. Так и оказалось,
как думал, - Климовский это рудник. Когда я еще парнишкой - был, там
тоже жильное золото добывали, шахта глубокая считалась, а отвалы -
чистая галька. А тут, гляжу, откуда-то на отвалах земля взялась, и лег
вырос. Ровнячок сосна. Жердник уж перешла, до полного бревна не
дотянулась, а на мелкую постройку рубить можно. Шахта, конечно, сверху
забросана была жердником да чащей, чтобы какая скотина не завалилась, а
никакого завала не видно. Все накрепко задернело, только в том месте,
где шахта, бугорок маленький. Кто не знал про старый рудник, тот не
подумает, что под полянкой шахта глубиной сажен на тридцать. И на всей
этой полянке княженика, а кругом нигде этой ягоды не найдешь. Вот и
отгадай загадку, кто ее тут посеял и почему она на этом месте привилась?
А по-моему, земля тут оказалась не такая, как за горушкой. Ну, а стань
копаться в этих отвалах, наверняка найдешь такое, чего раньше в помине
не бывало. Известно, в одном месте водой вымыло, ветром выдуло, в другом
опять комом намыло да нанесло, где песок в камень сжало, где, наоборот,
камень в песок раздавило. Выходит, было одно, стало другое, а которое
дороже, об этом те рассудят, кому после нас это место перебирать
доведется.
    Только это верховой перевал. Его всякому, кто поохотится, можно
поглядеть. А есть низовой перевал...
    Тут Оноха руками замахал: "Что еще скажешь! Слушать не охота!" -
и убежал.
    Все, которые тут сидели, посмеялись:
    - Беги-ка, беги, раз в угол тебя дедко загнал! А ты, дедушка,
рассказывай. Любопытно.
    - Да тут, - говорит, - и рассказывать-то мало осталось. Слыхали,
небось, про сады хозяйки горы, как там деревья меняются. Было синее,
стало красное; было желтое, стало зеленое. Это хоть сказка, да не зря
сложена. Пустоглазко, может, этого не разберет, а кто правильно глядит,
тот и сам заметит, если ему случилось в горе немало годов поворочать.
Скажем, на нашем руднике жила идет большим ручьем, а вдруг на ней
пересечка. Откуда она взялась? И почему в пересечках разное находят? По
этим пересечкам и видно, что земля не вовсе угомонилась. В ней
передвижка бывает. Рудяной перевал называется. После такого перевала,
сказывают, в горе такое окажется, чего раньше не добывали. На старом вон
руднике про такой случай старики рассказывали. Обвалилась штольня, а в
конце-то люди были по забоям. Три человека. При крепостном положении,
известно, не больно о человеке тужили. Воля, дескать, божья, и
откапывать не стали, а эти люди на другой день сами вышли и вовсе не
там, где рудничные работы велись. Так вот эти люди рассказывали, что
видели этот рудяной перевал.
    Сперва, как обвал случился, кинулись откапываться. Им ведь
неизвестно было, что вся штольня завалилась. Ну, намахались и чуют,
дыханье спирать стало. Тут они поняли, что дело вовсе плохо, конец
пришел. Пригорюнились, конечно: всякому ведь умирать неохота. Сидят,
руки опустили, а дыханье вовсе спирать стало. Вдруг видят, в одной
стороне запосверкивало, и огоньки разные: желтый, зеленый, красный,
синий. Потом все они смешались, как радуга стала, только не дугой, а
вроде прямой просеки в гору. С час они на эту подземную работу глядели,
а как стемнело, сразу почуяли, что дыханье облегчило. Рудобои привычные
были, смекнули, что щель на волю открылась. Дай, думают, попытаем,
нельзя ли и самим выбраться. Пошли. Щель вовсе широкая оказалась и много
выше человеческого роста. Дорожка, конечно, не больно гладкая, а все-
таки вышли по ней в лес, почитай, в версте от рудника.
    Рудничное начальство, как узнало об этом, первым делом занялось
посмотреть, нет ли чего нового в этой щели. Оказалось, в тех же породах
много сурьмяной руды, а ее до той поры на рудниках никогда не добывали.
Вот и смекай, к чему подземная радуга привела.
    На этом разговор и кончился.
    Из завода трое выпивших пришли, вина с собой притащили, угощать
старика стали:
    - Дедко, уважь! Выкушай от меня стаканчик!
    Старик на это слабость имел, и речи другие пошли. Оноха и после
этого разговора вздыхать не перестал. В ненастье, видно, родился, - не
проняло его.
    Только теперь, как начнет своим обычаем пристанывать, ему кто-
нибудь непременно напомнит:
    - Ты лучше скажи, как от дедушки Кваскова бегом убежал.
    Оноха сердился, кричал:
    - Нашли кого слушать! Самые пустые его речи! Ну, а мне и другим
этот разговор дедушки Кваскова в наученье пошел. Теперь, как погляжу да
послушаю, что у нас добывать стали, вспоминаю об этом разговоре. Насчет
подземной радуги сомневаюсь. Может, она померещилась людям, как они
задыхаться стали. А насчет остального правильно старик говорил. Сам
вижу, что внукам и то понадобилось, на что мы вовсе не глядели.
    Недавно вон мой дружок-горщик хвалился кварцевой галькой со
слабым просветом. Пьезо-кварц называется. Дорогой, говорит, камешок, для
радио требуется. А я помню, тачками такую гальку на отвалы возил, потому
- в огранку не шла и никому не требовалась.