Главная
Исцеление
Питание
Растения
Галерея
Карта сайта
Контакт
©  2011-18 Целитель Природа

Поэмы и драмы А. Пушкина

Анджело

Борис Годунов

Домик в Коломне

Каменный гость

Кавказский пленник

Медный всадник

Монах

Драма Русалка

Скупой рыцарь 

Цыгане

Полтава

Евгений Онегин. Роман

 

 

АНДЖЕЛО

Поэма. А. Пушкин

 

Основные сведения

 

«Анджело» - поэма Александра Пушкина, оконченная 27 октября 1833 года и напечатанная в альманахе «Новоселье» в 1834 году.

По настоянию министра Уварова из поэмы было исключено несколько стихов. И во втором издании, несмотря на энергичные протесты Пушкина, места эти не были восстановлены.

Поэма соединяет оригинальное повествование в духе старинных итальянских хроник на сюжет драмы Шекспира «Мера за меру» с довольно близким переводом сцен этой драмы. Первоначально Пушкин собирался перевести драму Шекспира размером подлинника (белым 5-стопным ямбом), сохранилось начало перевода. Центральная идея поэмы — превосходство духа милосердия над буквой закона.

 

Критика встретила поэму отрицательно, видя в ней признаки падения таланта Пушкина. По этому поводу Пушкин говорил Нащокину: «Наши критики не обратили внимания на эту пьесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучшего я не написал».

 

В одном из городов Италии счастливой

Когда-то властвовал предобрый, старый Дук,

Народа своего отец чадолюбивый,

Друг мира, истины, художеств и наук.

Но власть верховная не терпит слабых рук,

А доброте своей он слишком предавался.

Народ любил его и вовсе не боялся.

В суде его дремал карающий закон,

Как дряхлый зверь уже к ловитве неспособный.

Дук это чувствовал в душе своей незлобной

И часто сетовал. Сам ясно видел он,

Что хуже дедушек с дня на день были внуки,

Что грудь кормилицы ребенок уж кусал,

Что правосудие сидело сложа руки

И по носу его ленивый не щелкал.

 

                  II

 

Нередко добрый Дук, раскаяньем смущенный,

Хотел восстановить порядок упущенный;

Но как? Зло явное, терпимое давно,

Молчанием суда уже дозволено,

И вдруг его казнить совсем несправедливо

И странно было бы - тому же особливо,

Кто первый сам его потворством ободрял.

Что делать? долго Дук терпел и размышлял;

Размыслив наконец, решился он на время

Предать иным рукам верховной власти бремя,

Чтоб новый властелин расправой новой мог

Порядок вдруг завесть и был бы крут и строг.

 

                  III

 

Был некто Анджело, муж опытный, не новый

В искусстве властвовать, обычаем суровый,

Бледнеющий в трудах, ученье и посте,

За нравы строгие прославленный везде,

Стеснивший весь себя оградою законной,

С нахмуренным лицом и с волей непреклонной;

Его-то старый Дук наместником нарек,

И в ужас ополчил и милостью облек,

Неограниченны права ему вручая.

А сам, докучного вниманья избегая,

С народом не простясь, incognito, один

Пустился странствовать, как древний паладин.

 

                  IV

 

Лишь только Анджело вступил во управленье,

И все тотчас другим порядком потекло,

Пружины ржавые опять пришли в движенье,

Законы поднялись, хватая в когти зло,

На полных площадях, безмолвных от боязни,

По пятницам пошли разыгрываться казни,

И ухо стал себе почесывать народ

И говорить: "Эхе! да этот уж не тот".

 

                  V

 

Между законами забытыми в ту пору

Жестокий был один: закон сей изрекал

Прелюбодею смерть. Такого приговору

В том городе никто не помнил, не слыхал.

Угрюмый Анджело в громаде уложенья

Отрыл его - и в страх повесам городским

Опять его на свет пустил для исполненья,

Сурово говоря помощникам своим:

"Пора нам зло пугнуть. В балованном народе

Преобратилися привычки уж в права

И шмыгают кругом закона на свободе,

Как мыши около зевающего льва.

Закон не должен быть пужало из тряпицы,

На коем наконец уже садятся птицы".

 

                  VI

 

Так Анджело на всех навел невольно дрожь,

Роптали вообще, смеялась молодежь

И в шутках строгого вельможи не щадила,

Меж тем как ветрено над бездною скользила,

И первый под топор беспечной головой

Попался Клавдио, патриций молодой.

В надежде всю беду со временем исправить

И не любовницу, супругу в свет представить,

Джюльету нежную успел он обольстить

И к таинствам любви безбрачной преклонить.

Но их последствия к несчастью явны стали;

Младых любовников свидетели застали,

Ославили в суде взаимный их позор,

И юноше прочли законный приговор.

 

                 VII

 

Несчастный, выслушав жестокое решенье,

С поникшей головой обратно шел в тюрьму,

Невольно каждому внушая сожаленье

И горько сетуя. На встречу вдруг ему

Попался Луцио, гуляка беззаботный,

Повеса, вздорный враль, но малый доброхотный.

"Друг, - молвил Клавдио, - молю! не откажи:

Сходи ты в монастырь к сестре моей. Скажи,

Что должен я на смерть идти; чтоб поспешила

Она спасти меня, друзей бы упросила,

Иль даже бы пошла к наместнику сама.

В ней много, Луцио, искусства и ума,

Бог дал ее речам уверчивость и сладость,

К тому ж и без речей рыдающая младость

Мягчит сердца людей". - "Изволь! поговорю",

Гуляка отвечал, и сам к монастырю

Тотчас отправился.

 

                 VIII

 

          Младая Изабела

В то время с важною монахиней сидела.

Постричься через день она должна была

И разговор о том со старицей вела.

Вдруг Луцио звонит и входит. У решетки

Его приветствует, перебирая четки,

Полузатворница: "Кого угодно вам?"

- Девица (и судя по розовым щекам,

Уверен я, что вы девица в самом деле),

Не льзя ли доложить прекрасной Изабеле,

Что к ней меня прислал ее несчастный брат?

"Несчастный?.. почему? что с ним? скажите смело:

Я Клавдио сестра". - Нет, право? очень рад.

Он кланяется вам сердечно. Вот в чем дело:

Ваш брат в тюрьме. - "За что?" - За то, за что бы я

Благодарил его, красавица моя,

И не было б ему иного наказанья. -

(Тут он в подробные пустился описанья,

Немного жесткие своею наготой

Для девственных ушей отшельницы младой,

Но со вниманием все выслушала дева

Без приторных причуд стыдливости и гнева.

Она чиста была душою как эфир.

Ее смутить не мог неведомый ей мир

Своею суетой и праздными речами.)

- Теперь, - примолвил он, - осталось лишь мольбами

Вам тронуть Анджело, и вот о чем просил

Вас братец. - "Боже мой, - девица отвечала, -

Когда б от слов моих я пользы ожидала!..

Но сомневаюся; во мне не станет сил..."

- Сомненья нам враги, - тот с жаром возразил, -

Нас неудачею предатели стращают

И благо верное достать не допущают.

Ступайте к Анджело, и знайте от меня,

Что если девица, колена преклоня

Перед мужчиною, и просит и рыдает,

Как бог он все дает, чего ни пожелает.

 

                 IX

 

Девица, отпросясь у матери честной,

С усердным Луцио к вельможе поспешила

И, на колена встав, смиренною мольбой

За брата своего наместника молила.

"Девица, - отвечал суровый человек, -

Спасти его нельзя; твой брат свой отжил век;

Он должен умереть". Заплакав, Изабела

Склонилась перед ним и прочь идти хотела,

Но добрый Луцио девицу удержал.

"Не отступайтесь так, - он тихо ей сказал, -

Просите вновь его; бросайтесь на колени,

Хватайтеся за плащ, рыдайте; слезы, пени,

Все средства женского искусства вы должны

Теперь употребить. Вы слишком холодны,

Как будто речь идет меж вами про иголку.

Конечно, если так, не будет, верно, толку.

Не отставайте же! еще!"

 

                 X

 

             Она опять

Усердною мольбой стыдливо умолять

Жестокосердого блюстителя закона.

"Поверь мне, - говорит, - ни царская корона,

Ни меч наместника, ни бархат судии,

Ни полководца жезл - все почести сии -

Земных властителей ничто не украшает,

Как милосердие. Оно их возвышает.

Когда б во власть твою мой брат был облечен,

А ты был Клавдио, ты мог бы пасть как он,

Но брат бы не был строг, как ты".

 

                 XI

 

                Ее укором

Смущен был Анджело. Сверкая мрачным взором,

"Оставь меня, прошу", - сказал он тихо ей.

Но дева скромная и жарче и смелей

Была час от часу. "Подумай, - говорила, -

Подумай, если тот, чья праведная сила

Прощает и целит, судил бы грешных нас

Без милосердия; скажи: что было б с нами?

Подумай - и любви услышишь в сердце глас,

И милость нежная твоими дхнет устами,

И новый человек ты будешь".

 

                 XII

             Он в ответ:

"Поди; твои мольбы пустая слов утрата.

Не я, закон казнит. Спасти нельзя мне брата,

И завтра он умрет".

 

Изабела

 

          Как завтра! что? нет, нет.

Он не готов еще, казнить его не можно...

Ужели господу пошлем неосторожно

Мы жертву наскоро. Мы даже и цыплят

Не бьем до времени. Так скоро не казнят.

Спаси, спаси его: подумай в самом деле,

Ты знаешь, государь, несчастный осужден

За преступление, которое доселе

Прощалось каждому; постраждет первый он.

 

Анджело

 

Закон не умирал, но был лишь в усыпленье,

Теперь проснулся он.

 

Изабела

 

          Будь милостив!

 

Анджело

 

                Нельзя.

Потворствовать греху есть то же преступленье,

Карая одного, спасаю многих я.

 

Изабела

 

Ты ль первый изречешь сей приговор ужасный?

И первой жертвою мой будет брат несчастный.

Нет, нет! будь милостив. Ужель душа твоя

Совсем безвинная? спросись у ней: ужели

И мысли грешные в ней отроду не тлели?

 

                 XIII

 

Невольно он вздрогнул, поникнул головой

И прочь идти хотел. Она: "Постой, постой!

Послушай, воротись. Великими дарами

Я задарю тебя... прими мои дары,

Они не суетны, но честны и добры,

И будешь ими ты делиться с небесами:

Я одарю тебя молитвами души

Пред утренней зарей, в полунощной тиши,

Молитвами любви, смирения и мира,

Молитвами святых, угодных небу дев,

В уединении умерших уж для мира,

Живых для господа".

          Смущен и присмирев,

Он ей свидание на завтра назначает

И в отдаленные покои поспешает.

 

День целый Анджело, безмолвный и угрюмый,

Сидел, уединясь, объят одною думой,

Одним желанием; всю ночь не тронул сон

Усталых вежд его. "Что ж это? - мыслит он, -

Ужель ее люблю, когда хочу так сильно

Услышать вновь ее и взор мой усладить

Девичьей прелестью? По ней грустит умильно

Душа... или когда святого уловить

Захочет бес, тогда приманкою святою

И манит он на крюк? Нескромной красотою

Я не был отроду к соблазнам увлечен,

И чистой девою теперь я побежден.

Влюбленный человек доселе мне казался

Смешным, и я его безумству удивлялся.

А ныне!.."

 

                  II

 

    Размышлять, молиться хочет он,

Но мыслит, молится рассеянно. Словами

Он небу говорит, а волей и мечтами

Стремится к ней одной. В унынье погружен,

Устами праздными жевал он имя бога,

А в сердце грех кипел. Душевная тревога

Его осилила. Правленье для него,

Как дельная, давно затверженная книга,

Несносным сделалось. Скучал он; как от ига,

Отречься был готов от сана своего;

А важность мудрую, которой столь гордился,

Которой весь народ бессмысленно дивился,

Ценил он ни во что и сравнивал с пером,

Носимым в воздухе летучим ветерком...

 

. . . . . . . . . . . . . . . . .

 

По утру к Анджело явилась Изабела

И странный разговор с наместником имела.

 

                  III

 

Анджело

 

Что скажешь?

 

Изабела

 

    Волю я твою пришла узнать.

 

Анджело

 

Ах, если бы ее могла ты угадать!..

Твой брат не должен жить... а мог бы.

 

Изабела

 

             Почему же

Простить нельзя его?

 

Анджело

 

          Простить? что в мире хуже

Столь гнусного греха? убийство легче.

 

Изабела

 

                Да,

Так судят в небесах, но на земле когда?

 

Анджело

 

Ты думаешь? так вот тебе предположенье:

Что если б отдали тебе на разрешенье

Оставить брата влечь ко плахе на убой,

Иль искупить его, пожертвовав собой

И плоть предав греху?

 

Изабела

 

          Скорее, чем душою,

Я плотью жертвовать готова.

 

Анджело

 

             Я с тобою

Теперь не о душе толкую... дело в том:

Брат осужден на казнь; его спасти грехом

Не милосердие ль?

 

Изабела

 

          Пред богом я готова

Душою отвечать: греха в том никакого,

Поверь, и нет. Спаси ты брата моего!

Тут милость, а не грех.

 

Анджело

 

          Спасешь ли ты его,

Коль милость на весах равно с грехом потянет?

 

Изабела

 

О пусть моим грехом спасенье брата станет!

(Коль только это грех.) О том готова я

Молиться день и ночь.

 

Анджело

 

          Нет, выслушай меня,

Или ты слов моих совсем не понимаешь,

Или понять меня нарочно избегаешь,

Я проще изъяснюсь: твой брат приговорен.

 

Изабела

 

Так.

 

Анджело

 

    Смерть изрек ему решительно закон.

 

Изабела

 

Так точно.

 

Анджело

 

    Средство есть одно к его спасенью.

(Все это клонится к тому предположенью,

И только есть вопрос и больше ничего.)

Положим: тот, кто б мог один спасти его

(Наперсник судии, иль сам по сану властный

Законы толковать, мягчить их смысл ужасный),

К тебе желаньем был преступным воспален

И требовал, чтоб ты казнь брата искупила

Своим падением; не то - решит закон.

Что скажешь? как бы ты в уме своем решила?

 

Изабела

 

Для брата, для себя решилась бы скорей,

Поверь, как яхонты носить рубцы бичей

И лечь в кровавый гроб спокойно, как на ложе,

Чем осквернить себя.

 

Анджело

 

          Твой брат умрет.

 

Изабела

 

                Так что же?

Он лучший путь себе, конечно, изберет.

Бесчестием сестры души он не спасет.

Брат лучше раз умри, чем гибнуть мне навечно.

 

Анджело

 

За что ж казалося тебе бесчеловечно

Решение суда? Ты обвиняла нас

В жестокосердии. Давно ль еще? Сейчас

Ты праведный закон тираном называла,

А братний грех едва ль не шуткой почитала.

 

Изабела

 

Прости, прости меня. Невольно я душой

Тогда лукавила. Увы! себе самой

Противуречила я, милое спасая

И ненавистное притворно извиняя.

Мы слабы.

 

Анджело

 

    Я твоим признаньем ободрен.

Так женщина слаба, я в этом убежден

И говорю тебе: будь женщина, не боле -

Иль будешь ничего. Так покорися воле

Судьбы своей.

 

Изабела

 

       Тебя я не могу понять.

 

Анджело

 

Поймешь: люблю тебя.

 

Изабела

 

          Увы! что мне сказать?

Джюльету брат любил, и он умрет, несчастный.

 

Анджело

 

Люби меня, и жив он будет.

 

Изабела

 

             Знаю: властный

Испытывать других, ты хочешь...

 

Анджело

 

             Нет, клянусь,

От слова моего теперь не отопрусь;

Клянуся честию.

 

Изабела

 

          О много, много чести!

И дело честное!.. Обманщик! Демон лести!

Сей час мне Клавдио свободу подпиши,

Или поступок твой и черноту души

Я всюду разглашу - и полно лицемерить

Тебе перед людьми.

 

Анджело

 

          И кто же станет верить?

По строгости моей известен свету я;

Молва всеобщая, мой сан, вся жизнь моя

И самый приговор над братней головою

Представят твой донос безумной клеветою.

Теперь я волю дал стремлению страстей.

Подумай и смирись пред волею моей;

Брось эти глупости: и слезы, и моленья,

И краску робкую. От смерти, от мученья

Тем брата не спасешь. Покорностью одной

Искупишь ты его от плахи роковой.

До завтра от тебя я стану ждать ответа.

И знай, что твоего я не боюсь извета.

Что хочешь говори, не пошатнуся я.

Всю истину твою низвергнет ложь моя.

 

                  IV

 

Сказал и вышел вон, невинную девицу

Оставя в ужасе. Поднявши к небесам

Молящий, ясный взор и чистую десницу,

От мерзостных палат спешит она в темницу.

Дверь отворилась ей; и брат ее глазам

Представился.

 

                  V

 

       В цепях, в унынии глубоком,

О светских радостях стараясь не жалеть,

Еще надеясь жить, готовясь умереть,

Безмолвен он сидел, и с ним в плаще широком

Под черным куколем с распятием в руках

Согбенный старостью беседовал монах.

Старик доказывал страдальцу молодому,

Что смерть и бытие равны одна другому,

Что здесь и там одна бессмертная душа

И что подлунный мир не стоит ни гроша.

С ним бедный Клавдио печально соглашался,

А в сердце милою Джюльетой занимался.

Отшельница вошла: "Мир вам!" - очнулся он

И смотрит на сестру, мгновенно оживлен.

"Отец мой, - говорит монаху Изабела, -

Я с братом говорить одна бы здесь хотела".

Монах оставил их.

 

                  VI

 

Клавдио

 

          Что ж, милая сестра,

Что скажешь?

 

Изабела

 

    Милый брат, пришла тебе пора.

 

Клавдио

 

Так нет спасенья?

 

Изабела

 

       Нет, иль разве поплатиться

Душой за голову?

 

Клавдио

 

          Так средство есть одно?

 

Изабела

 

Так, есть. Ты мог бы жить. Судья готов смягчиться.

В нем милосердие бесовское: оно

Тебе дарует жизнь за узы муки вечной.

 

Клавдио

 

Что? вечная тюрьма?

 

Изабела

 

          Тюрьма - хоть без оград,

Без цепи.

 

Клавдио

 

Изъяснись, что ж это?

 

Изабела

 

          Друг сердечный,

Брат милый! Я боюсь ... Послушай, милый брат,

Семь, восемь лишних лет ужель тебе дороже

Всегдашней чести? Брат, боишься ль умереть?

Что чувство смерти? миг. И много ли терпеть?

Раздавленный червяк при смерти терпит то же,

Что терпит великан.

 

Клавдио

 

          Сестра! или я трус?

Или идти на смерть во мне не станет силы?

Поверь, без трепета от мира отрешусь,

Коль должен умереть; и встречу ночь могилы,

Как деву милую.

 

Изабела

 

          Вот брат мой! узнаю;

Из гроба слышу я отцовский голос. Точно:

Ты должен умереть; умри же беспорочно.

Послушай, ничего тебе не утаю:

Тот грозный судия, святоша тот жестокий,

Чьи взоры строгие во всех родят боязнь,

Чья избранная речь шлет отроков на казнь,

Сам демон; сердце в нем черно, как ад глубокий,

И полно мерзостью.

 

Клавдио

 

          Наместник?

 

Изабела

 

             Ад облек

Его в свою броню. Лукавый человек!..

Знай: если б я его бесстыдное желанье

Решилась утолить, тогда бы мог ты жить.

 

Клавдио

 

О нет, не надобно.

 

Изабела

 

          На гнусное свиданье,

Сказал он, нынче в ночь должна я поспешить,

Иль завтра ты умрешь.

 

Клавдио

 

          Нейди, сестра.

 

Изабела

 

                Брат милый!

Бог видит: ежели одной моей могилой

Могла бы я тебя от казни искупить,

Не стала б более иголки дорожить

Я жизнию моей.

 

Клавдио

 

          Благодарю, друг милый!

 

Изабела

 

Так завтра, Клавдио, ты к смерти будь готов.

 

Клавдио

 

Да, так... и страсти в нем кипят с такою силой!

Иль в этом нет греха; иль из семи грехов

Грех это меньший?

 

Изабела

 

       Как?

 

Клавдио

 

          Такого прегрешенья

Там, верно, не казнят. Для одного мгновенья

Ужель себя сгубить решился б он навек?

Нет, я не думаю. Он умный человек.

Ах, Изабела!

 

Изабела

 

       Что? что скажешь?

 

Клавдио

 

             Смерть ужасна!

 

Изабела

 

И стыд ужасен.

 

Клавдио

 

       Так - однако ж... умереть,

Идти неведомо куда, во гробе тлеть

В холодной тесноте... Увы! земля прекрасна

И жизнь мила. А тут: войти в немую мглу,

Стремглав низвергнуться в кипящую смолу,

Или во льду застыть, иль с ветром быстротечным

Носиться в пустоте пространством бесконечным...

И все, что грезится отчаянной мечте...

Нет, нет: земная жизнь в болезни, в нищете,

В печалях, в старости, в неволе... будет раем

В сравненье с тем, чего за гробом ожидаем.

Изабела

 

О боже!

 

Клавдио

 

    Друг ты мой! Сестра! позволь мне жить.

Уж если будет грех спасти от смерти брата,

Природа извинит.

 

Изабела

 

          Что смеешь говорить?

Трус! тварь бездушная! от сестрина разврата

Себе ты жизни ждешь!.. Кровосмеситель! нет,

Я думать не могу, нельзя, чтоб жизнь и свет

Моим отцом тебе даны. Прости мне, боже!

Нет, осквернила мать отеческое ложе,

Коль понесла тебя! Умри. Когда бы я

Спасти тебя могла лишь волею моею,

То все-таки б теперь свершилась казнь твоя.

Я тысячу молитв за смерть твою имею,

За жизнь - уж ни одной...

 

Клавдио

 

          Сестра, постой, постой!

Сестра, прости меня!

                 VII

         И узник молодой

Удерживал ее за платье. Изабела

От гнева своего насилу охладела,

И брата бедного простила, и опять,

Лаская, начала страдальца утешать.

 

 

Монах стоял меж тем за дверью отпертою

И слышал разговор меж братом и сестрою.

Пора мне вам сказать, что старый сей монах

Не что иное был, как Дук переодетый.

Пока народ считал его в чужих краях

И сравнивал, шутя, с бродящею кометой,

Скрывался он в толпе, все видел, наблюдал

И соглядатаем незримым посещал

Палаты, площади, монастыри, больницы,

Развратные дома, театры и темницы.

Воображение живое Дук имел;

Романы он любил, и может быть, хотел

Халифу подражать Гаруну Аль-Рашиду.

Младой отшельницы подслушав весь рассказ,

В растроганном уме решил он тот же час

Не только наказать жестокость и обиду,

Но сладить кое-что... Он тихо в дверь вошел,

Девицу отозвал и в уголок отвел.

"Я слышал все, - сказал, - ты похвалы достойна,

Свой долг исполнила ты свято; но теперь

Предайся ж ты моим советам. Будь покойна,

Все к лучшему придет; послушна будь и верь".

Тут он ей объяснил свое предположенье

И дал прощальное свое благословенье.

 

                  II

 

Друзья! поверите ль, чтоб мрачное чело,

Угрюмой, злой души печальное зерцало,

Желанья женские навеки привязало

И нежной красоте понравиться могло?

Не чудно ли? Но так. Сей Анджело надменный,

Сей злобный человек, сей грешник - был любим

Душою нежною, печальной и смиренной,

Душой, отверженной мучителем своим.

Он был давно женат. Летунья легкокрила,

Младой его жены молва не пощадила,

Без доказательства насмешливо коря;

И он ее прогнал, надменно говоря:

"Пускай себе молвы неправо обвиненье,

Нет нужды. Не должно коснуться подозренье

К супруге кесаря". С тех пор она жила

Одна в предместии, печально изнывая.

Об ней-то вспомнил Дук, и дева молодая

По наставлению монаха к ней пошла.

 

                  III

 

Марьяна под окном за пряжею сидела

И тихо плакала. Как ангел, Изабела

Пред ней нечаянно явилась у дверей.

Отшельница была давно знакома с ней

И часто утешать несчастную ходила.

Монаха мысль она ей тотчас объяснила.

Марьяна, только лишь настанет ночи мгла,

К палатам Анджело идти должна была,

В саду с ним встретиться под каменной оградой

И, наградив его условленной наградой,

Чуть внятным шепотом, прощаяся, шепнуть

Лишь только то: теперь о брате не забудь.

Марьяна бедная сквозь слезы улыбалась,

Готовилась дрожа - и дева с ней рассталась.

 

                  IV

 

Всю ночь в темнице Дук последствий ожидал

И, сидя с Клавдио, страдальца утешал.

Пред светом снова к ним явилась Изабела.

Все шло как надобно: сейчас у ней сидела

Марьяна бледная, с успехом возвратясь

И мужа обманув. Денница занялась -

Вдруг запечатанный приказ приносит вестник

Начальнику тюрьмы. Читают: что ж? Наместник

Немедля узника приказывал казнить

И голову его в палаты предъявить.

 

                  V

 

Замыслив новую затею, Дук представил

Начальнику тюрьмы свой перстень и печать

И казнь остановил, а к Анджело отправил

Другую голову, велев обрить и снять

Ее с широких плеч разбойника морского,

Горячкой в ту же ночь умершего в тюрьме,

А сам отправился, дабы вельможу злого,

Столь гнусные дела творящего во тьме,

Пред светом обличить.

 

                  VI

 

          Едва молва невнятно

О казни Клавдио успела пробежать,

Пришла другая весть. Узнали, что обратно

Ко граду едет Дук. Народ его встречать

Толпами кинулся. И Анджело смущенный,

Грызомый совестью, предчувствием стесненный,

Туда же поспешил. Улыбкой добрый Дук

Приветствует народ, теснящийся вокруг,

И дружно к Анджело протягивает руку.

И вдруг раздался крик - и прямо в ноги Дуку

Девица падает. "Помилуй, государь!

Ты щит невинности, ты милости алтарь,

Помилуй!.." - Анджело бледнеет и трепещет

И взоры дикие на Изабелу мещет...

Но победил себя. Оправиться успев,

"Она помешана, - сказал он, - видев брата,

Приговоренного на смерть. Сия утрата

В ней разум потрясла..."

          Но обнаружа гнев

И долго скрытое в душе негодованье,

"Все знаю, - молвил Дук; - все знаю! наконец

Злодейство на земле получит воздаянье.

Девица, Анджело! за мною, во дворец!"

 

                  VII

 

У трона во дворце стояла Мариана

И бедный Клавдио. Злодей, увидев их,

Затрепетал, челом поникнул и утих;

Все объяснилося, и правда из тумана

Возникла; Дук тогда: "Что, Анджело, скажи,

Чего достоин ты?" Без слез и без боязни,

С угрюмой твердостью тот отвечает: "Казни.

И об одном молю: скорее прикажи

Вести меня на смерть".

          "Иди, - сказал властитель, -

Да гибнет судия - торгаш и обольститель".

Но бедная жена, к ногам его упав,

"Помилуй, - молвила, - ты, мужа мне отдав,

Не отымай опять; не смейся надо мною".

- Не я, но Анджело смеялся над тобою, -

Ей Дук ответствует, - но о твоей судьбе

Сам буду я пещись. Останутся тебе

Его сокровища, и будешь ты награда

Супругу лучшему. - "Мне лучшего не надо.

Помилуй, государь! не будь неумолим,

Твоя рука меня соединила с ним!

Ужели для того так долго я вдовела?

Он человечеству свою принес лишь дань.

Сестра! спаси меня! друг милый, Изабела!

Проси ты за него, хоть на колени стань,

Хоть руки подыми ты молча!"

 

             Изабела

 

Душой о грешнике, как ангел, пожалела

И, пред властителем колена преклоня,

"Помилуй, государь, - сказала. - За меня

Не осуждай его. Он (сколько мне известно,

И как я думаю) жил праведно и честно,

Покаместь на меня очей не устремил.

Прости же ты его!"

          И Дук его простил

 

Бахчисарайский фонтан

Поэма. А. Пушкин

 

Многие,  так  же  как  и  я, 

посещали  сей  фонтан; но иных

уже нет, другие странствуют далече.

 

                                      

 Сади

 

Гирей сидел потупя взор;

Янтарь в устах его дымился;

Безмолвно раболепный двор

Вкруг хана грозного теснился.

Все было тихо во дворце;

Благоговея, все читали

Приметы гнева и печали

На сумрачном его лице.

Но повелитель горделивый

Махнул рукой нетерпеливой:

И все, склонившись, идут вон.

 

Один в своих чертогах он;

Свободней грудь его вздыхает,

Живее строгое чело

Волненье сердца выражает.

Так бурны тучи отражает

Залива зыбкое стекло.

 

Что движет гордою душою?

Какою мыслью занят он?

На Русь ли вновь идет войною,

Несет ли Польше свой закон,

Горит ли местию кровавой,

Открыл ли в войске заговор,

Страшится ли народов гор,

Иль козней Генуи лукавой?

 

Нет, он скучает бранной славой,

Устала грозная рука;

Война от мыслей далека.

 

Ужель в его гарем измена

Стезей преступною вошла,

И дочь неволи, нег и плена

Гяуру сердце отдала?

 

Нет, жены робкие Гирея,

Ни думать, ни желать не смея,

Цветут в унылой тишине;

Под стражей бдительной и хладной

На лоне скуки безотрадной

Измен не ведают оне.

В тени хранительной темницы

Утаены их красоты:

Так аравийские цветы

Живут за стеклами теплицы.

Для них унылой чередой

Дни, месяцы, лета проходят

И неприметно за собой

И младость и любовь уводят.

Однообразен каждый день,

И медленно часов теченье.

В гареме жизнью правит лень;

Мелькает редко наслажденье.

Младые жены, как-нибудь

Желая сердце обмануть,

Меняют пышные уборы,

Заводят игры, разговоры,

Или при шуме вод живых,

Над их прозрачными струями

В прохладе яворов густых

Гуляют легкими роями.

Меж ними ходит злой эвнух,

И убегать его напрасно:

Его ревнивый взор и слух

За всеми следует всечасно.

Его стараньем заведен

Порядок вечный. Воля хана

Ему единственный закон;

Святую заповедь Корана

Не строже наблюдает он.

Его душа любви не просит;

Как истукан, он переносит

Насмешки, ненависть, укор,

Обиды шалости нескромной,

Презренье, просьбы, робкий взор,

И тихий вздох, и ропот томный.

Ему известен женский нрав;

Он испытал, сколь он лукав

И на свободе и в неволе:

Взор нежный, слез упрек немой

Не властны над его душой;

Он им уже не верит боле.

 

Раскинув легкие власы,

Как идут пленницы младые

Купаться в жаркие часы,

И льются волны ключевые

На их волшебные красы,

Забав их сторож неотлучный,

Он тут; он видит, равнодушный,

Прелестниц обнаженный рой;

Он по гарему в тьме ночной

Неслышными шагами бродит;

Ступая тихо по коврам,

К послушным крадется дверям,

От ложа к ложу переходит;

В заботе вечной, ханских жен

Роскошный наблюдает сон,

Ночной подслушивает лепет;

Дыханье, вздох, малейший трепет -

Все жадно примечает он;

И горе той, чей шепот сонный

Чужое имя призывал

Или подруге благосклонной

Порочны мысли доверял!

 

Что ж полон грусти ум Гирея?

Чубук в руках его потух;

Недвижим, и дохнуть не смея,

У двери знака ждет эвнух .

Встает задумчивый властитель;

Пред ним дверь настежь. Молча он

Идет в заветную обитель

Еще недавно милых жен.

 

Беспечно ожидая хана,

Вокруг игривого фонтана

На шелковых коврах оне

Толпою резвою сидели

И с детской радостью глядели,

Как рыба в ясной глубине

На мраморном ходила дне.

Нарочно к ней на дно иные

Роняли серьги золотые.

Кругом невольницы меж тем

Шербет носили ароматный

И песнью звонкой и приятной

Вдруг огласили весь гарем:

Татарская песня

          1

 

"Дарует небо человеку

Замену слез и частых бед:

Блажен факир, узревший Мекку

На старости печальных лет.

 

          2

 

Блажен, кто славный брег Дуная

Своею смертью освятит:

К нему навстречу дева рая

С улыбкой страстной полетит.

 

          3

 

Но тот блаженней, о Зарема,

Кто, мир и негу возлюбя,

Как розу, в тишине гарема

Лелеет, милая, тебя".

 

 

 

Они поют. Но где Зарема,

Звезда любви, краса гарема? -

Увы! печальна и бледна,

Похвал не слушает она.

Как пальма, смятая грозою,

Поникла юной головою;

Ничто, ничто не мило ей:

Зарему разлюбил Гирей.

 

Он изменил!.. Но кто с тобою,

Грузинка, равен красотою?

Вокруг лилейного чела

Ты косу дважды обвила;

Твои пленительные очи

Яснее дня, чернее ночи;

Чей голос выразит сильней

Порывы пламенных желаний?

Чей страстный поцелуй живей

Твоих язвительных лобзаний?

Как сердце, полное тобой,

Забьется для красы чужой?

Но, равнодушный и жестокий,

Гирей презрел твои красы

И ночи хладные часы

Проводит мрачный, одинокий

С тех пор, как польская княжна

В его гарем заключена.

 

Недавно юная Мария

Узрела небеса чужие;

Недавно милою красой

Она цвела в стране родной.

Седой отец гордился ею

И звал отрадою своею.

Для старика была закон

Ее младенческая воля.

Одну заботу ведал он:

Чтоб дочери любимой доля

Была, как вешний день, ясна,

Чтоб и минутные печали

Ее души не помрачали,

Чтоб даже замужем она

Воспоминала с умиленьем

Девичье время, дни забав,

Мелькнувших легким сновиденьем.

Все в ней пленяло: тихий нрав,

Движенья стройные, живые

И очи томно-голубые.

Природы милые дары

Она искусством украшала;

Она домашние пиры

Волшебной арфой оживляла;

Толпы вельмож и богачей

Руки Марииной искали,

И много юношей по ней

В страданье тайном изнывали.

Но в тишине души своей

Она любви еще не знала

И независимый досуг

В отцовском замке меж подруг

Одним забавам посвящала.

 

Давно ль? И что же! Тьмы татар

На Польшу хлынули рекою:

Не с столь ужасной быстротою

По жатве стелется пожар.

Обезображенный войною,

Цветущий край осиротел;

Исчезли мирные забавы;

Уныли селы и дубравы,

И пышный замок опустел.

Тиха Мариина светлица...

В домовой церкви, где кругом

Почиют мощи хладным сном,

С короной, с княжеским гербом

Воздвиглась новая гробница...

Отец в могиле, дочь в плену,

Скупой наследник в замке правит

И тягостным ярмом бесславит

Опустошенную страну.

 

Увы! Дворец Бахчисарая

Скрывает юную княжну.

В неволе тихой увядая,

Мария плачет и грустит.

Гирей несчастную щадит:

Ее унынье, слезы, стоны

Тревожат хана краткий сон,

И для нее смягчает он

Гарема строгие законы.

Угрюмый сторож ханских жен

Ни днем, ни ночью к ней не входит;

Рукой заботливой не он

На ложе сна ее возводит;

Не смеет устремиться к ней

Обидный взор его очей;

Она в купальне потаенной

Одна с невольницей своей;

Сам хан боится девы пленной

Печальный возмущать покой;

Гарема в дальнем отделенье

Позволено ей жить одной:

И, мнится, в том уединенье

Сокрылся некто неземной.

Там день и ночь горит лампада

Пред ликом девы пресвятой;

Души тоскующей отрада,

Там упованье в тишине

С смиренной верой обитает,

И сердцу все напоминает

О близкой, лучшей стороне;

Там дева слезы проливает

Вдали завистливых подруг;

И между тем, как все вокруг

В безумной неге утопает,

Святыню строгую скрывает

Спасенный чудом уголок.

Так сердце, жертва заблуждений,

Среди порочных упоений

Хранит один святой залог,

Одно божественное чувство...

 

 . . . . . . . . . . . . . .

 

. . . . . . . . . . . . . .

 

Настала ночь; покрылись тенью

Тавриды сладостной поля;

Вдали, под тихой лавров сенью

Я слышу пенье соловья;

За хором звезд луна восходит;

Она с безоблачных небес

На долы, на холмы, на лес

Сиянье томное наводит.

Покрыты белой пеленой,

Как тени легкие мелькая,

По улицам Бахчисарая,

Из дома в дом, одна к другой,

Простых татар спешат супруги

Делить вечерние досуги.

Дворец утих; уснул гарем,

Объятый негой безмятежной;

Не прерывается ничем

Спокойство ночи. Страж надежный,

Дозором обошел эвнух.

Теперь он спит; но страх прилежный

Тревожит в нем и спящий дух.

Измен всечасных ожиданье

Покоя не дает уму.

То чей-то шорох, то шептанье,

То крики чудятся ему;

Обманутый неверным слухом,

Он пробуждается, дрожит,

Напуганным приникнув ухом...

Но все кругом его молчит;

Одни фонтаны сладкозвучны

Из мраморной темницы бьют,

И, с милой розой неразлучны,

Во мраке соловьи поют;

Эвнух еще им долго внемлет,

И снова сон его объемлет.

 

Как милы темные красы

Ночей роскошного Востока!

Как сладко льются их часы

Для обожателей Пророка!

Какая нега в их домах,

В очаровательных садах,

В тиши гаремов безопасных,

Где под влиянием луны

Все полно тайн и тишины

И вдохновений сладострастных!

 

. . . . . . . . . . . . . . .

 

Все жены спят. Не спит одна.

Едва дыша, встает она;

Идет; рукою торопливой

Открыла дверь; во тьме ночной

Ступает легкою ногой...

В дремоте чуткой и пугливой

Пред ней лежит эвнух седой.

Ах, сердце в нем неумолимо:

Обманчив сна его покой!..

Как дух, она проходит мимо.

 

. . . . . . . . . . . . . . .

 

Пред нею дверь; с недоуменьем

Ее дрожащая рука

Коснулась верного замка...

Вошла, взирает с изумленьем...

И тайный страх в нее проник.

Лампады свет уединенный,

Кивот, печально озаренный,

Пречистой девы кроткий лик

И крест, любви символ священный,

Грузинка! все в душе твоей

Родное что-то пробудило,

Все звуками забытых дней

Невнятно вдруг заговорило.

Пред ней покоилась княжна,

И жаром девственного сна

Ее ланиты оживлялись

И, слез являя свежий след,

Улыбкой томной озарялись.

Так озаряет лунный свет

Дождем отягощенный цвет.

Спорхнувший с неба сын эдема,

Казалось, ангел почивал

И сонный слезы проливал

О бедной пленнице гарема...

Увы, Зарема, что с тобой?

Стеснилась грудь ее тоской,

Невольно клонятся колени,

И молит: "Сжалься надо мной,

Не отвергай моих молений!.."

Ее слова, движенье, стон

Прервали девы тихий сон.

Княжна со страхом пред собою

Младую незнакомку зрит;

В смятенье, трепетной рукою

Ее подъемля, говорит:

"Кто ты?.. Одна, порой ночною, -

Зачем ты здесь?" - "Я шла к тебе,

Спаси меня; в моей судьбе

Одна надежда мне осталась...

Я долго счастьем наслаждалась,

Была беспечней день от дня...

И тень блаженства миновалась;

Я гибну. Выслушай меня.

 

Родилась я не здесь, далеко,

Далеко... но минувших дней

Предметы в памяти моей

Доныне врезаны глубоко.

Я помню горы в небесах,

Потоки жаркие в горах,

Непроходимые дубравы,

Другой закон, другие нравы;

Но почему, какой судьбой

Я край оставила родной,

Не знаю; помню только море

И человека в вышине

Над парусами...

       Страх и горе

Доныне чужды были мне;

Я в безмятежной тишине

В тени гарема расцветала

И первых опытов любви

Послушным сердцем ожидала.

Желанья тайные мои

Сбылись. Гирей для мирной неги

Войну кровавую презрел,

Пресек ужасные набеги

И свой гарем опять узрел.

Пред хана в смутном ожиданье

Предстали мы. Он светлый взор

Остановил на мне в молчанье,

Позвал меня... и с этих пор

Мы в беспрерывном упоенье

Дышали счастьем; и ни раз

Ни клевета, ни подозренье,

Ни злобной ревности мученье,

Ни скука не смущала нас.

Мария! ты пред ним явилась...

Увы, с тех пор его душа

Преступной думой омрачилась!

Гирей, изменою дыша,

Моих не слушает укоров,

Ему докучен сердца стон;

Ни прежних чувств, ни разговоров

Со мною не находит он.

Ты преступленью не причастна;

Я знаю: не твоя вина...

Итак, послушай: я прекрасна;

Во всем гареме ты одна

Могла б еще мне быть опасна;

Но я для страсти рождена,

Но ты любить, как я, не можешь;

Зачем же хладной красотой

Ты сердце слабое тревожишь?

Оставь Гирея мне: он мой;

На мне горят его лобзанья,

Он клятвы страшные мне дал,

Давно все думы, все желанья

Гирей с моими сочетал;

Меня убьет его измена...

Я плачу; видишь, я колена

Теперь склоняю пред тобой,

Молю, винить тебя не смея,

Отдай мне радость и покой,

Отдай мне прежнего Гирея...

Не возражай мне ничего;

Он мой! он ослеплен тобою.

Презреньем, просьбою, тоскою,

Чем хочешь, отврати его;

Клянись... (хоть я для Алкорана,

Между невольницами хана,

Забыла веру прежних дней;

Но вера матери моей

Была твоя) клянись мне ею

Зарему возвратить Гирею...

Но слушай: если я должна

Тебе... кинжалом я владею,

Я близ Кавказа рождена".

 

Сказав, исчезла вдруг. За нею

Не смеет следовать княжна.

Невинной деве непонятен

Язык мучительных страстей,

Но голос их ей смутно внятен;

Он странен, он ужасен ей.

Какие слезы и моленья

Ее спасут от посрамленья?

Что ждет ее? Ужели ей

Остаток горьких юных дней

Провесть наложницей презренной?

О боже! если бы Гирей

В ее темнице отдаленной

Забыл несчастную навек

Или кончиной ускоренной

Унылы дни ее пресек, -

С какою б радостью Мария

Оставила печальный свет!

Мгновенья жизни дорогие

Давно прошли, давно их нет!

Что делать ей в пустыне мира?

Уж ей пора, Марию ждут

И в небеса, на лоно мира,

Родной улыбкою зовут.

 

. . . . . . . . . . . . . .

 

Промчались дни; Марии нет.

Мгновенно сирота почила.

Она давно желанный свет,

Как новый ангел, озарила.

Но что же в гроб ее свело?

Тоска ль неволи безнадежной,

Болезнь, или другое зло?..

Кто знает? Нет Марии нежной!..

Дворец угрюмый опустел;

Его Гирей опять оставил;

С толпой татар в чужой предел

Он злой набег опять направил;

Он снова в бурях боевых

Несется мрачный, кровожадный:

Но в сердце хана чувств иных

Таится пламень безотрадный.

Он часто в сечах роковых

Подъемлет саблю, и с размаха

Недвижим остается вдруг,

Глядит с безумием вокруг,

Бледнеет, будто полный страха,

И что-то шепчет, и порой

Горючи слезы льет рекой.

 

Забытый, преданный презренью,

Гарем не зрит его лица;

Там, обреченные мученью,

Под стражей хладного скопца

Стареют жены. Между ними

Давно грузинки нет; она

Гарема стражами немыми

В пучину вод опущена.

В ту ночь, как умерла княжна,

Свершилось и ее страданье.

Какая б ни была вина,

Ужасно было наказанье! -

 

Опустошив огнем войны

Кавказу близкие страны

И селы мирные России,

В Тавриду возвратился хан

И в память горестной Марии

Воздвигнул мраморный фонтан,

В углу дворца уединенный.

Над ним крестом осенена

Магометанская луна

(Символ, конечно, дерзновенный,

Незнанья жалкая вина).

Есть надпись: едкими годами

Еще не сгладилась она.

За чуждыми ее чертами

Журчит во мраморе вода

И каплет хладными слезами,

Не умолкая никогда.

Так плачет мать во дни печали

О сыне, падшем на войне.

Младые девы в той стране

Преданье старины узнали,

И мрачный памятник оне

Фонтаном слез именовали.

 

Покинув север наконец,

Пиры надолго забывая,

Я посетил Бахчисарая

В забвенье дремлющий дворец.

Среди безмолвных переходов

Бродил я там, где бич народов,

Татарин буйный пировал

И после ужасов набега

В роскошной лени утопал.

Еще поныне дышит нега

В пустых покоях и садах;

Играют воды, рдеют розы,

И вьются виноградны лозы,

И злато блещет на стенах.

Я видел ветхие решетки,

За коими, в своей весне,

Янтарны разбирая четки,

Вздыхали жены в тишине.

Я видел ханское кладбище,

Владык последнее жилище.

Сии надгробные столбы,

Венчанны мраморной чалмою,

Казалось мне, завет судьбы

Гласили внятною молвою.

Где скрылись ханы? Где гарем?

Кругом все тихо, все уныло,

Все изменилось... но не тем

В то время сердце полно было:

Дыханье роз, фонтанов шум

Влекли к невольному забвенью,

Невольно предавался ум

Неизъяснимому волненью,

И по дворцу летучей тенью

Мелькала дева предо мной!..

 

. . . . . . . . . . . . . . .

 

Чью тень, о други, видел я?

Скажите мне: чей образ нежный

Тогда преследовал меня,

Неотразимый, неизбежный?

Марии ль чистая душа

Являлась мне, или Зарема

Носилась, ревностью дыша,

Средь опустелого гарема?

 

Я помню столь же милый взгляд

И красоту еще земную,

Все думы сердца к ней летят,

Об ней в изгнании тоскую...

Безумец! полно! перестань,

Не оживляй тоски напрасной,

Мятежным снам любви несчастной

Заплачена тобою дань -

Опомнись; долго ль, узник томный,

Тебе оковы лобызать

И в свете лирою нескромной

Свое безумство разглашать?

 

Поклонник муз, поклонник мира,

Забыв и славу и любовь,

О, скоро вас увижу вновь,

Брега веселые Салгира!

Приду на склон приморских гор,

Воспоминаний тайных полный, -

И вновь таврические волны

Обрадуют мой жадный взор.

Волшебный край! очей отрада!

Все живо там: холмы, леса,

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса,

И струй и тополей прохлада...

Все чувство путника манит,

Когда, в час утра безмятежный,

В горах, дорогою прибрежной,

Привычный конь его бежит,

И зеленеющая влага

Пред ним и блещет и шумит

Вокруг утесов Аю-дага...

 

История создания

 

«Бахчисарайский фонтан» - поэма Александра Пушкина, написанная им в 1821—1823 годах.

Поэма «Бахчисарайский Фонтан» была начата весной 1821 года. Основная часть поэмы написана в течение 1822 года. Осенью 1823 года поэма получила окончательную отделку и была подготовлена к печати. Первое издание поэмы «Бахчисарайский Фонтан» было напечатано 10 марта 1824 года.

 

7 сентября 1820 года Пушкин с семьёй генерала Раевского посещал Ханский дворец в Бахчисарае. В его письме к Дельвигу есть описание посещения дворца: "В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К ** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище."

 

По своему характеру поэма "Бахчисарайский фонтан" прямо противоположна одновременно писавшимся "Братьям-разбойникам". Поэма более всего приближается к канону романтической поэмы отрывочностью формы, иногда намеренной несвязностью хода рассказа, некоторой нарочитой неясностью содержания (например, судьба Заремы и Марии), лиризмом, проникающим всю поэму, и особенной музыкальностью стиха. В этом отношении "Бахчисарайский фонтан" представляет собой удивительное явление: музыкальный подбор звуков, мелодическое течение речи, необыкновенная гармония в развертывании, чередовании поэтических образов и картин - выделяют эту поэму среди всех поэм Пушкина (например, стихи: "Беспечно ожидая хана...", или описание крымской ночи: "Настала ночь; покрылись тенью // Тавриды сладостной поля...", или последние двадцать стихов поэмы).

 

Образ романтического хана Гирея дан в поэме чересчур сжато и не очень удался Пушкину. Зато Зарема, по сравнению с черкешенкой, есть шаг вперед в создании живого характера с яркими индивидуальными чертами. Её монолог в спальне Марии необыкновенно разнообразен по чувствам, тону и содержанию: здесь и мольбы, и угрозы, и поэтический рассказ о раннем детстве, и выражение ревности, и воспоминание любви и счастья...

 

Большой лирический эпилог, говорящий о страданиях неразделенной любви самого поэта, Пушкин сократил для печати, "выпустив любовный бред", по его выражению, так как, видимо, опасался догадок и сплетен о его личной жизни и чувствах(1).

 

Отзывы Пушкина о его поэме почти все отрицательны:

"Бахчисарайский фонтан, между нами, дрянь, но эпиграф его прелесть", - писал Пушкин Вяземскому 14 октября 1823 г. "Бахчисарайский фонтан в рукописи назван был Харемом, но меланхолический эпиграф (который, конечно, лучше всей поэмы) соблазнил меня". В этой же статье Пушкин следующим образом сформулировал свое отношение к самой романтической из своих поэм: "Бахчисарайский фонтан" слабее "Пленника" и, как он, отзывается чтением Байрона, от которого я с ума сходил. Сцена Заремы с Марией имеет драматическое достоинство... А. Раевский(2) хохотал над следующими стихами:

 

     Он часто в сечах роковых

     Подъемлет саблю - и с размаха

     Недвижим остается вдруг,

     Глядит с безумием вокруг,

     Бледнеет etc.

Молодые писатели вообще не умеют изображать физические движения страстей. Их герои всегда содрогаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч. Все это смешно, как мелодрама".

 

(1) Несколько из этих выброшенных Пушкиным стихов сохранились в рукописи. Они введены в текст поэмы (стихи от "Все думы сердца к ней летят...", до "Свое безумство разглашать?").

 

(2) Приятель Пушкина, старший брат Н. Раевского (которому посвящен "Кавказский пленник").

 

БОВА

Поэма. А. Пушкин

 

(Отрывок из поэмы)

Часто, часто я беседовал
С болтуном страны Эллинския
И не смел осиплым голосом
С Шапеленом и с Рифматовым
Воспевать героев севера.
Несравненного Виргилия
Я читал и перечитывал,
Не стараясь подражать ему
В нежных чувствах и гармонии.
Разбирал я немца Клопштока
И не мог понять премудрого!
Не хотел я воспевать, как он;
Я хочу, чтоб меня поняли
Все от мала до великого.
За Мильтоном и Камоэнсом
Опасался я без крил парить;
Не дерзал в стихах бессмысленных
Херувимов жарить пушками,
С сатаною обитать в раю
Иль святую богородицу
Вместе славить с Афродитою.
Не бывал я греховодником!
Но вчера, в архивах рояся,
Отыскал я книжку славную,
Золотую, незабвенную,
Катехизис остроумия,
Словом: Жанну Орлеанскую.
Прочитал, - и в восхищении
Про Бову пою царевича.

О Вольтер! о муж единственный!
Ты, которого во Франции
Почитали богом некиим,
В Риме дьяволом, антихристом,
Обезьяною в Саксонии!
Ты, который на Радищева
Кинул было взор с улыбкою,
Будь теперь моею музою!
Петь я тоже вознамерился,
Но сравняюсь ли с Радищевым?

Не запомню, сколько лет спустя
После рождества Спасителя,
Царь Дадон со славой царствовал
В Светомире, сильном городе.
Царь Дадон венец со скипетром
Не прямой достал дорогою,
Но убив царя законного,
Бендокира Слабоумного.
(Так, бывало, верноподданны
Величали королей своих,
Если короли беспечные
Не в постеле и не ночкою
Почивали с камергерами.)
Царь Дадон не Слабоумного
Был достоин злого прозвища,
Но тирана неусыпного,
Хотя, впрочем, не имел его.
Лень мне все его достоинства
И пороки вам показывать:
Вы слыхали, люди добрые,
О царе, что двадцать целых лет
Не снимал с себя оружия,
Не слезал с коня ретивого,
Всюду пролетал с победою,
Мир крещеный потопил в крови,
Не щадил и некрещеного,
И, в ничтожество низверженный
Александром, грозным ангелом,
Жизнь проводит в унижении
И, забытый всеми, кличется
Ныне Эльбы императором: -
Вот таков-то был и царь Дадон.

Раз, собрав бородачей совет
(Безбородых не любил Дадон),
На престоле пригорюнившись,
Произнес он им такую речь:
"Вы, которые советами
Облегчили тяжесть скипетра,
Усладили участь царскую
(Не горька она была ему),
Мудрые друзья, сподвижники!
К вам прибегнуть я решаюся:
Что мне делать ныне? - Слушайте".

Все привстали, важно хмуряся,
Низко, низко поклонилися
И, подправя ус и бороду,
Сели на скамьи дубовые.

"Вам известно, - продолжал Дадон, -
Что искусством и неправдою
Я достиг престола шаткого
Бендокира Слабоумного,
Сочетался с Милитрисою,
Милой женкой Бендокировой,
И в темницу посадил Бову,
Принца крови, сына царского.
Легче, легче захватить было
Слабоумного златой венец,
Чем, надев венец на голову,
За собою удержать его.
Вот уже народ бессмысленный,
Ходя в праздники по улицам,
Меж собой не раз говаривал:
Дай бог помочь королевичу.
Ведь Бова уже не маленький,
Не в отца своей головушкой,
Нужды нет, что за решеткою,
Он опасен моим замыслам.
Что мне делать с ним? скажите мне,
Не оставить ли в тюрьме его?"

Все собранье призадумалось,
Все в молчанье потупили взор.
То-то, право, золотой совет!
Не болтали здесь, а думали:
Арзамор, муж старый, опытный,
Рот открыл было (советовать,
Знать, хотелось поседелому),
Громко крякнул, но одумался
И в молчанье закусил язык.
Ко лбу перст приставя тщательно,
Лекарь славный, Эскулапа внук,
Эзельдорф, обритый шваб, зевал,
Табакеркою поскрыпывал,
Но молчал, - своей премудрости
Он пред всеми не показывал.
Вихромах, Полкан с Дубынею,
Стража трона, славны рыцари,
Все сидели, будто вкопаны.
Громобурь, известный силою,
Но умом непроницательный,
Думал, думал и нечаянно
Задремал... и захрапел в углу.
Что примера лучше действует?
Что людьми сильней ворочает?
Вот зевнули под перчаткою
Храбрый Мировзор с Ивашкою,
И Полкан, и Арзамор седой...
И ко груди преклонилися
Тихо головами буйными...
Глядь, с Дадоном задремал совет...
Захрапели многомыслящи!

Долго спать было советникам,
Если б немцу не пришлось из рук
Табакерку на пол выронить.
Табакерка покатилася
И о шпору вдруг ударилась
Громобуря, крепко спавшего,
Загремела, раздвоилася,
Отлетела в разны стороны...
Храбрый воин пробуждается,
Озирает все собрание...
Между тем табак рассыпался,
К носу рыцаря подъемлется,
И чихнул герой с досадою,
Так что своды потрясаются,
Окны все дрожат и сыплются,
И на петлях двери хлопают...
Пробуждается собрание!

"Что тут думать, - закричал герой, -
Царь! Бова тебе не надобен,
Ну, и к черту королевича!
Решено: ему в живых не быть.
После, братцы, вы рассудите,
Как с ним надобно разделаться".
Тем и кончил: храбры воины
Речи любят лаконически.
"Ладно! мы тебя послушаем, -
Царь промолвил, потянувшися, -
Завтра, други, мы увидимся
А теперь ступайте все домой".

Оплошал Дадон отсрочкою.
Не твердил он верно в азбуке:
Не откладывай до завтрого,
Что сегодня можешь выполнить.
Разошлися все придворные.
Ночь меж тем уже сгущалася,
Царь Дадон в постелю царскую
Вместе с милой лег супругою,
С несравненной Милитрисою,
Но спиной оборотился к ней:
В эту ночь его величеству
Не играть, а спать хотелося.

Милитрисина служаночка,
Зоя, молодая девица,
Ангел станом, взором, личиком,
Белой ручкой, нежной ножкою,
С госпожи сняв платье шелково,
Юбку, чепчик, ленты-кружева,
Все под ключ в комоде спрятала
И пошла тихонько в девичью.
Там она сама разделася,
Подняла с трудом окошечко
И легла в постель пуховую,
Ожидая друга милого,
Светозара, пажа царского:
К темной ночке обещался он
Из окна прыгнуть к ней в комнату.
Ждет, пождет девица красная;
Нет, как нет все друга милого.
Чу! бьет полночь - что же. Зоинька?
Видит - входят к ней в окошечко...
Кто же? друг ли сердца нежного?
Нет! совсем не то, читатели!
Видит тень иль призрак старого
Венценосца, с длинной шапкою,
В балахоне вместо мантии,
Опоясанный мочалкою,
Вид невинный, взор навыкате,
Рот разинул, зубы скалятся,
Уши длинные, ослиные
Над плечами громко хлопают;
Зоя видит и со трепетом
Узнает она, читатели,
Бендокира Слабоумного.

Трепетна, смятенья полная,
Стала на колени Зоинька,
Съединила ручку с ручкою,
Потупила очи ясные,
Прочитала скорым шепотом
То, что ввек не мог я выучить:
Отче наш и Богородице,
И тихохонько промолвила:
"Что я вижу? Боже! Господи...
О Никола! Савва мученик!
Осените беззащитную.
Ты ли это, царь наш батюшка?
Отчего, скажи, оставил ты
Ныне царствие небесное?"

Глупым смехом осветившися,
Тень рекла прекрасной Зоиньке:
"Зоя, Зоя, не страшись, мой свет,
Не пугать тебя мне хочется,
Не на то сюда явился я
С того света привидением. -
Весело пугать живых людей,
Но могу ли веселиться я,
Если сына Бендокирова,
Милого Бову царевича,
На костре изжарят завтра же?"

Бедный царь заплакал жалобно.
Больно стало доброй девушке.
"Чем могу, скажи, помочь тебе,
Я во всем тебе покорствую".
"Вот что хочется мне, Зоинька!
Из темницы сына выручи,
И сама в жилище мрачное
Сядь на место королевича,
Пострадай ты за невинного.
Поклонюсь тебе низехонько
И скажу: спасибо, Зоинька!"

Зоинька тут призадумалась:
За спасибо в темну яму сесть!
Это жестко ей казалося.
Но, имея чувства нежные,
Зоя втайне согласилася
На такое предложение.

Так, ты прав, оракул Франции,
Говоря, что жены, слабые
Против стрел Эрота юного,
Все имеют душу добрую,
Сердце нежно непритворное.
"Но скажи, о царь возлюбленный! -
Зоя молвила покойнику: -
Как могу (ну, посуди ты сам)
Пронестись в темницу мрачную,
Где горюет твой любезный сын?
Пятьдесят отборных воинов
Днем и ночью стерегут его.
Мне ли, слабой робкой женщине,
Обмануть их очи зоркие?"
"Будь покойна, случай найдется,
Поклянись лишь только, милая,
Не отвергнуть сего случая,
Если сам тебе представится".
"Я клянусь!" - сказала девица.
Вмиг исчезло привидение,
Из окошка быстро вылетев,
Воздыхая тихо, Зоинька
Опустила тут окошечко
И, в постеле успокоившись,
Скоро, скоро сном забылася.
 

Планы
 

Зензевей осажден Маркобруном - Бова слышит и едет - ночью дерется с воинами - с Лукапером и возвращается; раненый приезжает - рассказывает свою историю - смерть Гвидона - темницу - любовницу - побег, взятие его разбойниками - продан Зензевею - на другую ночь она его сажает на коня - он разбивает войско - Зензевей по наущению посылает его к Маркобруну - он обокраден волшебником - приезжает к Маркобруну - Мельчигрея влюбляется в него, предлагает руку - Бова в темнице находит меч, - к нему посылают палача, он его убивает и выходит вон - за ним погоня - он с Полканом разбивает ее - Булат сказывает ему сказки -

Маркобрун в отсутствие осаждает город и берет в плен Дружневну.

Бова на море разбойничает - находит пилигрима, который отдает ему коня и 3 зелия - приезжает в царство Зензевея - оно разорено - едет к себе - убивает

 

Бова на престоле отца своего.

 

Осада - ночь на башне - бой; жених убит - невеста влюбляется, Бова проводит ночь у нее, открывает свою историю. Царь узнает и высылает вон Бову - Бова едет вон из государства - освобождает разбойника - 3 службы - старец пилигрим обкрадывает его спящего - на границах бывшего женихова удела - воины его находят, приводят царю - Бова в темнице, царевна его обольщает - он ее презирает - (она чародейка, старец дух, ею подосланный). Бова осужден на смерть - первая служба. Он видит корабль и едет к себе - буря - корабль разрушен - вторая служба - приезжает, убивает Дадона. Едет к невесте, находит пилигрима, берет у него три зелия. По сказке.

 

Действующие лица

Бова

Сувор

Милитриса

Дадон

Гвидон

Мельчигрея

Дружневна

Наброски начала поэмы

           I

 

Кого союзником и другом

Себе ты выбрал, Зензевей,

Кто будет счастливым супругом

Царевны, дочери твоей -

Она мила, как ландыш мая,

Резва, как лань Кавказских гор

 

           II

 

Зачем раздался гром войны

Во славном царстве Зензевея,

Поля и села зажжены -

 

           III

 

Народ кипит, гремят народны клики

Пред теремом грузинского владыки -

Съезжаются могучие цари,

Царевичи, князья, богатыри -

Царь Зензевей их ласково встречает,

Готовит пир - и ровно сорок дней

Своих гостей он пышно угощает

 

Поэма "Бова" - это второе обращение Пушкина к сюжету сказки о Бове-королевиче (первое - в 1814 г.; третье - в 1834 г.). Он разработал два разных варианта плана и три варианта начала поэмы. Судя по планам, Пушкин, в отличие от "Руслана и Людмилы" и поэмы о Мстиславе, хотел ограничиться только поэтическим пересказом известной сказки, меняя кое-где довольно сложную и запутанную ее композицию, но не вводя в сюжет ничего нового (за исключением того, что во втором плане царевна Мельчигрея оказывается чародейкой, а пилигрим, обокравший Бову, - подосланным ею духом). Наброски начала показывают, что Пушкин не намеревался в своей поэме воспроизводить стиль народного рассказа - они написаны обычным стилем пушкинской поэмы.

 

Братья разбойники

Поэма. А. Пушкин

 


(1821—1822)


Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась.
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!
Из хат, из келий, из темниц
Они стеклися для стяжаний!
Здесь цель одна для всех сердец -
Живут без власти, без закона.
Меж ними зрится и беглец
С брегов воинственного Дона,
И в черных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
Везде кочующий цыган!
Опасность, кровь, разврат, обман -
Суть узы страшного семейства;
Тот их, кто с каменной душой
Прошел все степени злодейства;
Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой,
Кому смешно детей стенанье,
Кто не прощает, не щадит,
Кого убийство веселит,
Как юношу любви свиданье.

Затихло все, теперь луна
Свой бледный свет на них наводит,
И чарка пенного вина
Из рук в другие переходит.
Простерты на земле сырой,
Иные чутко засыпают, -
И сны зловещие летают
Над их преступной головой.
Другим рассказы сокращают
Угрюмой ночи праздный час;
Умолкли все - их занимает
Пришельца нового рассказ,
И все вокруг его внимает:

"Нас было двое: брат и я.
Росли мы вместе; нашу младость
Вскормила чуждая семья:
Нам, детям, жизнь была не в радость;
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас
Жестокой зависти мученье.
Не оставалось у сирот
Ни бедной хижинки, ни поля;
Мы жили в горе, средь забот,
Наскучила нам эта доля,
И согласились меж собой
Мы жребий испытать иной:
В товарищи себе мы взяли
Булатный нож да темну ночь;
Забыли робость и печали,
А совесть отогнали прочь.

Ах, юность, юность удалая!
Житье в то время было нам,
Когда, погибель презирая,
Мы все делили пополам.
Бывало, только месяц ясный
Взойдет и станет средь небес,
Из подземелия мы в лес
Идем на промысел опасный.
За деревом сидим и ждем:
Идет ли позднею дорогой
Богатый жид иль поп убогой, -
Все наше! все себе берем.
Зимой, бывало, в ночь глухую
Заложим тройку удалую,
Поем и свищем и стрелой
Летим над снежной глубиной.
Кто не боялся нашей встречи?
Завидели в харчевне свечи -
Туда! к воротам, и стучим,
Хозяйку громко вызываем,
Вошли - все даром: пьем, едим
И красных девушек ласкаем!

И что ж? попались молодцы;
Не долго братья пировали;
Поймали нас - и кузнецы
Нас друг ко другу приковали,
И стража отвела в острог.

Я старший был пятью годами
И вынесть больше брата мог.
В цепях, за душными стенами
Я уцелел - он изнемог.
С трудом дыша, томим тоскою,
В забвенье, жаркой головою
Склоняясь к моему плечу,
Он умирал, твердя всечасно:
"Мне душно здесь... я в лес хочу...
Воды, воды!.." но я напрасно
Страдальцу воду подавал:
Он снова жаждою томился,
И градом пот по нем катился.
В нем кровь и мысли волновал
Жар ядовитого недуга;
Уж он меня не узнавал
И поминутно призывал
К себе товарища и друга.
Он говорил: "Где скрылся ты?
Куда свой тайный путь направил?
Зачем мой брат меня оставил
Средь этой смрадной темноты?
Не он ли сам от мирных пашен
Меня в дремучий лес сманил,
И ночью там, могущ и страшен,
Убийству первый научил?
Теперь он без меня на воле
Один гуляет в чистом поле,
Тяжелым машет кистенем
И позабыл в завидной доле
Он о товарище совсем!.."
То снова разгорались в нем
Докучной совести мученья:
Пред ним толпились привиденья,
Грозя перстом издалека.
Всех чаще образ старика,
Давно зарезанного нами,
Ему на мысли приходил;
Больной, зажав глаза руками,
За старца так меня молил:
"Брат! сжалься над его слезами!
Не режь его на старость лет...
Мне дряхлый крик его ужасен...
Пусти его - он не опасен;
В нем крови капли теплой нет...
Не смейся, брат, над сединами,
Не мучь его... авось мольбами
Смягчит за нас он божий гнев!.."
Я слушал, ужас одолев;
Хотел унять больного слезы
И удалить пустые грезы.
Он видел пляски мертвецов,
В тюрьму пришедших из лесов,
То слышал их ужасный шепот,
То вдруг погони близкий топот,
И дико взгляд его сверкал,
Стояли волосы горою,
И весь как лист он трепетал.
То мнил уж видеть пред собою
На площадях толпы людей,
И страшный xoд до места казни,
И кнут, и грозных палачей...
Без чувств, исполненный боязни,
Брат упадал ко мне на грудь.
Так проводил я дни и ночи,
Не мог минуты отдохнуть,
И сна не знали наши очи.

Но молодость свое взяла:
Вновь силы брата возвратились,
Болезнь ужасная прошла,
И с нею грезы удалились.
Воскресли мы. Тогда сильней
Взяла тоска по прежней доле;
Душа рвалась к лесам и к воле,
Алкала воздуха полей.
Нам тошен был и мрак темницы,
И сквозь решетки свет денницы,
И стражи клик, и звон цепей,
И легкий шум залетной птицы.

По улицам однажды мы,
В цепях, для городской тюрьмы
Сбирали вместе подаянье,
И согласились в тишине
Исполнить давнее желанье;
Река шумела в стороне,
Мы к ней - и с берегов высоких
Бух! поплыли в водах глубоких.
Цепями общими гремим,
Бьем волны дружными ногами,
Песчаный видим островок
И, рассекая быстрый ток,
Туда стремимся. Вслед за нами
Кричат: "Лови! лови! уйдут!"
Два стража издали плывут,
Но уж на остров мы ступаем,
Оковы камнем разбиваем,
Друг с друга рвем клочки одежд,
Отягощенные водою...
Погоню видим за собою;
Но смело, полные надежд,
Сидим и ждем. Один уж тонет,
То захлебнется, то застонет
И как свинец пошел ко дну.
Другой проплыл уж глубину,
С ружьем в руках, он вброд упрямо,
Не внемля крику моему,
Идет, но в голову ему
Два камня полетели прямо -
И хлынула на волны кровь;
Он утонул - мы в воду вновь,
За нами гнаться не посмели,
Мы берегов достичь успели
И в лес ушли. Но бедный брат...
И труд и волн осенний хлад
Недавних сил его лишили:
Опять недуг его сломил,
И злые грезы посетили.
Три дня больной не говорил
И не смыкал очей дремотой;
В четвертый грустною заботой,
Казалось, он исполнен был;
Позвал меня, пожал мне руку,
Потухший взор изобразил
Одолевающую муку;
Рука задрогла, он вздохнул
И на груди моей уснул.

Над хладным телом я остался,
Три ночи с ним не расставался,
Все ждал, очнется ли мертвец?
И горько плакал. Наконец
Взял заступ; грешную молитву
Над братней ямой совершил
И тело в землю схоронил...
Потом на прежнюю ловитву
Пошел один... Но прежних лет
Уж не дождусь: их нет, как нет!
Пиры, веселые ночлеги
И наши буйные набеги -
Могила брата все взяла.
Влачусь угрюмый, одинокий,
Окаменел мой дух жестокий,
И в сердце жалость умерла.
Но иногда щажу морщины:
Мне страшно резать старика;
На беззащитные седины
Не подымается рука.
Я помню, как в тюрьме жестокой
Больной, в цепях, лишенный сил,
Без памяти, в тоске глубокой
За старца брат меня молил".

Зеленая аптека, лечим травами

Кальций в организме человека

Помощь метеозависимым людям

Ринит, ангину, фарингит, ларингит, бронхит

Рецепты с открыток

Салаты фруктовые

Блюда из молока

Блюда из рыбы

Блюда из картофеля

Детям к столу

Интересные факты

Мир растений - Интересные факты

 

 

 

Главная
Исцеление
Питание
Растения
Галерея

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА