«Голова профессора Доуэля» – классическое произведение основоположника советской фантастики - Александра Беляева понравится даже самому взыскательному читателю. Читайте в полном объеме текст, без сокращений, на веб-сайте «Целитель Природа».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Беляева А.Р.

Биография Беляева А.Р.

Беляев Александр Романович родился 16 марта 1884 года в Смоленске в семье священника. Учился духовной семинарии, после окончания поступил учиться в Юридический лицей в городе Ярославле. По возвращении в Смоленск работал присяжным поверенным,  был музыкальным критиком и театральным рецензентом в газете «Смоленский вестник» (через несколько лет стал её главным редактором).

В 1913 году Беляев совершил поездку по странам Европы. Два года спустя Беляев тяжело заболел – костный туберкулез  позвоночника на долгое время приковала Беляева к постели. Встав на ноги, он ещё долгое время вынужден был носить специальный корсет, преодолевая сильную боль.

С 1923 года Беляев  проживал в Москве. Литературную деятельность начал в журнале «Всемирный следопыт», поместив туда в 1925 году рассказ «Голова профессора Доуэля» (переработан в одноимённый роман в 1937 году). Затем идут «Остров погибших кораблей» (1926—27), «Над бездной» (1927), «Человек-амфибия» (1928), «Борьба в эфире» (1928), «Прыжок в ничто» (1933), «Звезда КЭЦ» (1936), «Чудесное око» (1935), «Лаборатория Дубльвэ» (1938), «Под небом Арктики» (1938) и другие. Его книги посвящены проблемам науки и техники будущего, Лучшие произведения Беляева отличаются социальной остротой, в них сочетаются научность, занимательность и юмор. В его произведениях захватывающие фантастические сюжеты сочетаются с точными знаниями и проницательными гипотезами.

Беляев использовал разные жанры — от волшебной сказки до романа-памфлета. Он заслужено признан одним из основоположников советской научной фантастики.

Умер 6 января 1942 года в городе Пушкине под Ленинградом.

 

Произведения Беляева А.Р.

"Мистер смех". Фантастические рассказы. "Ковер-самолет". "Чертова мельница". "Творимые легенды и апокрифы". "Амба". "Человек-амфибия". "Голова профессора Доуэля"

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

 

голова профессора доуэля

Беляев А.Р.

     Первая встреча. Тайна запретного крана. Голова заговорила. Смерть или убийство. Жертвы большого города. Новые обитатели лаборатории. Головы развлекаются. Небо и земля. Порок и добродетель. Мертвая диана. Сбежавший экспонат. Допетая песня. Женщина-загадка. Веселая прогулка. В Париж. (продолжение)

Первая встреча

   - Прошу садиться.
     Мари Лоран опустилась в глубокое кожаное кресло.
     Пока профессор Керн  вскрывал  конверт  и  читал  письмо,  она  бегло
осмотрела кабинет.
     Какая мрачная комната! Но заниматься здесь хорошо: ничто не отвлекает
внимания.  Лампа  с  глухим  абажуром  освещает  только  письменный  стол,
заваленный  книгами,  рукописями,  корректурными  оттисками.   Глаз   едва
различает солидную мебель черного дуба.  Темные  обои,  темные  драпри.  В
полумраке поблескивает только золото тисненых переплетов в тяжелых шкафах.
Длинный маятник старинных стенных часов движется размеренно и плавно.
     Переведя взгляд на Керна, Лоран невольно  улыбнулась:  сам  профессор
целиком  соответствовал  стилю  кабинета.  Будто  вырубленная   из   дуба,
тяжеловесная, суровая фигура Керна  казалась  частью  меблировки.  Большие
очки в черепаховой оправе напоминали два циферблата часов.  Как  маятники,
двигались его глаза серо-пепельного цвета, переходя со  строки  на  строку
письма.  Прямоугольный  нос,  прямой  разрез  глаз,  рта   и   квадратный,
выдающийся вперед подбородок придавали лицу вид стилизованной декоративной
маски, вылепленной скульптором-кубистом.
     "Камин украшать такой маской", - подумала Лоран.
     - Коллега Сабатье говорил уже о вас.  Да,  мне  нужна  помощница.  Вы
медичка? Отлично. Сорок франков  в  день.  Расчет  еженедельный.  Завтрак,
обед. Но я ставлю одно условие...
     Побарабанив сухим пальцем по столу, профессор Керн задал  неожиданный
вопрос:
     - Вы умеете молчать? Все женщины болтливы. Вы женщина - это плохо. Вы
красивы - это еще хуже.
     - Но какое отношение...
     - Самое близкое. Красивая женщина - женщина вдвойне. Значит,  вдвойне
обладает и женскими недостатками. У вас может быть  муж,  друг,  жених.  И
тогда все тайны к черту.
     - Но...
     - Никаких "но"! Вы должны быть немы как рыба. Вы должны  молчать  обо
всем, что  увидите  и  услышите  здесь.  Принимаете  это  условие?  Должен
предупредить: неисполнение повлечет за собой  крайне  неприятные  для  вас
последствия. Крайне неприятные.
     Лоран была смущена и заинтересована...
     - Я согласна, если во всем этом нет...
     - Преступления, хотите вы сказать? Можете быть совершенно спокойны. И
вам не грозит никакая ответственность... Ваши нервы в порядке?
     - Я здорова...
     Профессор Керн кивнул головой.
     - Алкоголиков, неврастеников,  эпилептиков,  сумасшедших  не  было  в
роду?
     - Нет.
     Керн еще раз кивнул головой.
     Его сухой, острый палец впился в кнопку электрического звонка.
     Дверь бесшумно открылась.
     В полумраке комнаты, как на  проявляемой  фотографической  пластинке,
Лоран  увидала  только  белки  глаз,  затем  постепенно  проявились  блики
лоснящегося лица негра. Черные волосы и костюм сливались с темными  драпри
двери.
     - Джон! Покажите мадемуазель Лоран лабораторию.
     Негр кивнул головой, предлагая следовать за собой,  и  открыл  вторую
дверь.
     Лоран вошла в совершенно темную комнату.
     Щелкнул выключатель, и яркий свет  четырех  матовых  полушарий  залил
комнату. Лоран невольно прикрыла глаза. После полумрака мрачного  кабинета
белизна  стен   ослепляла...   Сверкали   стекла   шкафов   с   блестящими
хирургическими инструментами. Холодным  светом  горели  сталь  и  алюминий
незнакомых Лоран аппаратов.  Теплыми,  желтыми  бликами  ложился  свет  на
медные полированные части. Трубы, змеевики, колбы, стеклянные  цилиндры...
Стекло, каучук, металл...
     Посреди комнаты - большой  прозекторский  стол.  Рядом  со  столом  -
стеклянный ящик; в нем пульсировало человеческое  сердце.  От  сердца  шли
трубки к баллонам.
     Лоран повернула голову в сторону и вдруг увидала  нечто,  заставившее
ее вздрогнуть, как от электрического удара.
     На нее смотрела человеческая голова - одна голова без туловища.
     Она  была  прикреплена   к   квадратной   стеклянной   доске.   Доску
поддерживали четыре высокие блестящие металлические ножки. От перерезанных
артерий и вен, через отверстия в стекле, шли,  соединившись  уже  попарно,
трубки к баллонам. Более толстая трубка выходила из горла и  сообщалась  с
большим цилиндром. Цилиндр и баллоны были снабжены  кранами,  манометрами,
термометрами и неизвестными Лоран приборами.
     Голова внимательно и скорбно смотрела  на  Лоран,  мигая  веками.  Не
могло быть сомнения: голова жила, отделенная от  тела,  самостоятельной  и
сознательной жизнью.
     Несмотря на потрясающее впечатление, Лоран не могла не заметить,  что
эта голова  удивительно  похожа  на  голову  недавно  умершего  известного
ученого-хирурга,  профессора  Доуэля,   прославившегося   своими   опытами
оживления органов, вырезанных из свежего трупа. Лоран не раз была  на  его
блестящих публичных лекциях, и ей  хорошо  запомнился  этот  высокий  лоб,
характерный профиль, волнистые, посеребренные сединой густые русые волосы,
голубые глаза... Да, это была голова профессора Доуэля. Только губы и  нос
его стали тоньше, виски и щеки втянулись, глаза глубже запали в  орбиты  и
белая кожа приобрела желто-темный оттенок мумии. Но в глазах  была  жизнь,
была мысль.
     Лоран как зачарованная не могла  оторвать  взгляда  от  этих  голубых
глаз.
     Голова беззвучно шевельнула губами.
     Это было слишком для нервов Лоран. Она была близка к  обмороку.  Негр
поддержал ее и вывел из лаборатории.
     - Это ужасно, это ужасно... - повторяла Лоран, опустившись в кресло.
     Профессор Керн молча барабанил пальцами по столу.
     - Скажите, неужели это голова?..
     - Профессора  Доуэля?  Да,  это  его  голова.  Голова  Доуэля,  моего
умершего уважаемого коллеги, возвращенная мною к жизни. К сожалению, я мог
воскресить одну  голову.  Не  все  дается  сразу.  Бедный  Доуэль  страдал
неизлечимым пока недугом. Умирая, он завещал свое тело для научных опытов,
которые мы вели с ним вместе. "Вся моя жизнь была посвящена  науке.  Пусть
же науке послужит и моя смерть. Я предпочитаю, чтобы в моем трупе  копался
друг-ученый, а не могильный червь" - вот какое завещание оставил профессор
Доуэль. И я получил его тело. Мне удалось не только оживить его сердце, но
и воскресить сознание, воскресить "душу", говоря языком толпы. Что же  тут
ужасного? Люди считали до сих пор ужасной  смерть.  Разве  воскресение  из
мертвых не было тысячелетней мечтой человечества?
     - Я бы предпочла смерть такому воскресению.
     Профессор Керн сделал неопределенный жест рукой.
     - Да, оно имеет свои неудобства для воскресшего. Бедному Доуэлю  было
бы неудобно показаться публике в таком... неполном  виде.  Вот  почему  мы
обставляем тайной этот опыт. Я говорю  "мы",  потому  что  таково  желание
самого Доуэля. Притом опыт еще не доведен до конца.
     - А как профессор Доуэль, то есть его голова,  выразил  это  желание?
Голова может говорить?
     Профессор Керн на мгновение смутился.
     - Нет... голова профессора Доуэля не говорит. Но она слышит, понимает
и может отвечать мимикой лица...
     И чтобы перевести разговор на другую тему, профессор Керн спросил:
     - Итак, вы принимаете мое предложение? Отлично. Я жду  вас  завтра  к
девяти утра. Но помните: молчание, молчание и молчание.
 
 ТАЙНА ЗАПРЕТНОГО КРАНА
 
    Мари Лоран нелегко давалась жизнь. Ей было семнадцать лет, когда умер
ее отец. На плечи Мари легла забота о больной матери.  Небольших  средств,
оставшихся  после  отца,  хватило   ненадолго,   приходилось   учиться   и
поддерживать семью.  Несколько  лет  она  работала  ночным  корректором  в
газете.  Получив  звание  врача,  тщетно  пыталась   найти   место.   Было
предложение ехать в гиблые места Новой Гвинеи, где  свирепствовала  желтая
лихорадка. Ни ехать туда с больной матерью, ни разлучаться с нею  Мари  не
хотела. Предложение профессора Керна явилось для нее выходом из положения.
     Несмотря  на  всю  странность  работы,  она  согласилась  почти   без
колебания.
     Лоран не знала, что профессор Керн, прежде чем принять ее, наводил  о
ней тщательные справки.
     Уже две недели она работала у Керна. Обязанности  ее  были  несложны.
Она должна была в продолжение дня следить за  аппаратами,  поддерживавшими
жизнь головы. Ночью ее сменял Джон.
     Профессор  Керн  объяснил  ей,  как  нужно  обращаться  с  кранами  у
баллонов. Указав на большой цилиндр, от  которого  шла  толстая  трубка  к
горлу головы. Керн строжайше запретил ей открывать кран цилиндра.
     - Если повернуть кран, голова будет немедленно  убита.  Как-нибудь  я
объясню вам всю систему питания головы и назначение этого  цилиндра.  Пока
вам довольно знать, как обращаться с аппаратами.
     С обещанными объяснениями Керн, однако, не спешил.
     В одну из ноздрей головы был глубоко вставлен маленький термометр.  В
определенные часы  нужно  было  вынимать  его  и  записывать  температуру.
Термометрами же и манометрами были снабжены и баллоны.  Лоран  следила  за
температурой жидкостей и давлением  в  баллонах.  Хорошо  отрегулированные
аппараты не доставляли хлопот, действуя с  точностью  часового  механизма.
Особой чувствительности прибор,  приставленный  к  виску  головы,  отмечал
пульсацию, механически вычерчивая кривую.  Через  сутки  лента  сменялась.
Содержимое баллонов пополнялось в отсутствие Лоран, до ее прихода.
     Мари постепенно привыкла к голове и даже сдружилась с нею.
     Когда Лоран утром входила в лабораторию с порозовевшими от  ходьбы  и
свежего воздуха щеками, голова слабо улыбалась ей и веки ее дрожали в знак
приветствия.
     Голова не могла говорить. Но между  нею  и  Лоран  скоро  установился
условный язык, хотя и очень ограниченный. Опускание головою  век  означало
"да", поднятие наверх - "нет". Несколько помогали и беззвучно  шевелящиеся
губы.
     - Как вы сегодня чувствуете себя? - спрашивала Лоран.
     Голова улыбалась "тенью улыбки" и опускала веки: "хорошо, благодарю".
     - Как провели ночь?
     Та же мимика.
     Задавая  вопросы,  Лоран  проворно  исполняла  утренние  обязанности.
Проверила аппараты, температуру, пульс. Сделала записи в журнале. Затем  с
величайшей осторожностью обмыла водой со спиртом лицо  головы  при  помощи
мягкой губки, вытерла гигроскопической ватой ушные раковины. Сняла  клочок
ваты, повисший на ресницах. Промыла глаза, уши, нос, рот, - в  рот  и  нос
для этого вводились особые трубки. Привела в порядок волосы.
     Руки ее проворно  и  ловко  касались  головы.  На  лице  головы  было
выражение довольства.
     - Сегодня чудесный день, - говорила Лоран. - Синее-синее небо. Чистый
морозный воздух. Так и хочется дышать  всей  грудью.  Смотрите,  как  ярко
светит солнце, совсем по-весеннему.
     Углы губ  профессора  Доуэля  печально  опустились.  Глаза  с  тоской
глянули в окно и остановились на Лоран.
     Она покраснела от легкой досады на себя. С инстинктом чуткой  женщины
Лоран избегала говорить обо всем, что было недостижимо для головы и  могло
лишний раз напомнить об убожестве ее физического существования.
     Мари  испытывала  какую-то  материнскую  жалость  к  голове,  как   к
беспомощному, обиженному природой ребенку.
     - Ну-с, давайте заниматься! - поспешно сказала Лоран, чтобы поправить
ошибку.
     По утрам, до прихода профессора  Керна,  голова  занималась  чтением.
Лоран приносила ворох последних медицинских журналов и книг  и  показывала
их голове. Голова просматривала. На нужной статье шевелила бровями.  Лоран
клала журнал на пюпитр, и голова погружалась  в  чтение.  Лоран  привыкла,
следя за глазами головы, угадывать, какую строчку голова читает, и вовремя
переворачивать страницы.
     Когда нужно было на полях сделать  отметку,  голова  делала  знак,  и
Лоран проводила пальцем по строчкам, следя за  глазами  головы  и  отмечая
карандашом черту на полях.
     Для  чего  голова  заставляла  делать  отметки  на  полях,  Лоран  не
понимала, при помощи же их бедного мимического языка не надеялась получить
разъяснение и потому не спрашивала.
     Но однажды, проходя через кабинет профессора Керна в его  отсутствие,
она увидала на письменном столе  журналы  со  сделанными  ею  по  указанию
головы отметками. А на листе бумаги рукой профессора Керна были переписаны
отмеченные места. Это заставило Лоран задуматься.
     Вспомнив сейчас об этом, Мари не удержалась от вопроса.  Может  быть,
голове удастся как-нибудь ответить.
     - Скажите, зачем мы отмечаем некоторые места в научных статьях?
     На  лице  профессора  Доуэля  появилось  выражение  неудовольствия  и
нетерпения. Голова выразительно посмотрела на Лоран,  потом  на  кран,  от
которого шла трубка к горлу головы, и два раза подняла брови. Это означало
просьбу. Лоран поняла, что голова  хочет,  чтобы  открыли  этот  запретный
кран. Уже не в первый раз голова обращалась к ней  с  такой  просьбой.  Но
Лоран  объясняла  желание  головы  по-своему:  голова,   очевидно,   хочет
покончить со своим безотрадным существованием. И Лоран не решалась открыть
запретный кран. Она не хотела быть повинной в  смерти  головы,  боялась  и
ответственности, боялась потерять место.
     - Нет, нет, - со страхом ответила Лоран на просьбу головы. -  Если  я
открою этот кран, вы умрете. Я не хочу, не могу, не смею убивать вас.
     От нетерпения и сознания бессилия по лицу головы прошла судорога.
     Три раза она энергично поднимала вверх веки и глаза...
     "Нет, нет, нет. Я не умру!" - так поняла Лоран. Она колебалась.
     Голова стала беззвучно шевелить губами, и Лоран показалось, что  губы
пытаются сказать: "Откройте. Откройте. Умоляю!.."
     Любопытство  Лоран  было   возбуждено   до   крайней   степени.   Она
чувствовала, что здесь скрывается какая-то тайна.
     В глазах головы светилась безграничная тоска. Глаза просили, умоляли,
требовали. Казалось, вся сила  человеческой  мысли,  все  напряжение  воли
сосредоточились в этом взгляде.
     Лоран решилась.
     Ее  сердце  сильно  билось,  рука  дрожала,   когда   она   осторожно
приоткрывала кран.
     Тотчас из горла головы послышалось шипение.  Лоран  услышала  слабый,
глухой,  надтреснутый  голос,  дребезжащий  и  шипящий,  как   испорченный
граммофон:
     - Бла-го-да-рю... вас...
     Запретный кран пропускал сжатый  в  цилиндре  воздух.  Проходя  через
горло головы,  воздух  приводил  в  движение  горловые  связки,  и  голова
получала возможность говорить. Мышцы горла и связки не могли уже  работать
нормально: воздух с шипением проходил через горло и тогда, когда голова не
говорила. А рассечение нервных стволов в области шеи  нарушало  нормальную
работу мышц голосовых связок и придавало голосу глухой, дребезжащий тембр.
     Лицо головы выражало удовлетворение.
     Но в этот момент послышались шаги из  кабинета  и  звук  открываемого
замка (дверь лаборатории всегда закрывалась ключом со  стороны  кабинета).
Лоран едва успела закрыть кран. Шипение в горле головы прекратилось.
     Вошел профессор Керн.
 

ГОЛОВА ЗАГОВОРИЛА

 
      С тех пор как Лоран открыла  тайну  запретного  крана,  прошло  около
недели.
     За это время между Лоран и головой установились еще  более  дружеские
отношения. В те часы,  когда  профессор  Керн  уходил  в  университет  или
клинику, Лоран открывала кран, направляя в горло  головы  небольшую  струю
воздуха, чтобы голова могла говорить  внятным  шепотом.  Тихо  говорила  и
Лоран. Они опасались, чтобы негр не услыхал их разговора.
     На голову профессора Доуэля их разговоры, видимо, хорошо действовали.
Глаза стали живее, и даже скорбные морщины меж бровей разгладились.
     Голова говорила много и охотно, как бы  вознаграждая  себя  за  время
вынужденного молчания.
     Прошлую  ночь  Лоран  видела  во  сне  голову  профессора  Доуэля  к,
проснувшись, подумала: "Видит ли сны голова Доуэля?"
     - Сны... - тихо прошептала голова. - Да, я вижу сны.  И  я  не  знаю,
чего больше они доставляют мне: горя или  радости.  Я  вижу  себя  во  сне
здоровым, полным сил и просыпаюсь  вдвойне  обездоленным.  Обездоленным  и
физически и морально. Ведь я лишен всего,  что  доступно  живым  людям.  И
только способность мыслить  оставлена  мне.  "Я  мыслю.  Следовательно,  я
существую", -  с  горькой  улыбкой  процитировала  голова  слова  философа
Декарта. - Существую...
     - Что же вы видите во сне?
     - Я никогда еще не видал себя в моем теперешнем  виде.  Я  вижу  себя
таким, каким был когда-то... вижу родных, друзей... Недавно видал покойную
жену и переживал с нею весну нашей любви. Бетти когда-то обратилась ко мне
как пациентка,  повредив  ногу  при  выходе  из  автомобиля.  Первое  наше
знакомство было в моем приемном кабинете. Мы  как-то  сразу  сблизились  с
нею.  После  четвертого  визита  я  предложил  ей  посмотреть  лежащий  на
письменном столе портрет моей невесты. "Я женюсь на ней,  если  получу  ее
согласие", - сказал я. Она подошла к столу  и  увидала  на  нем  небольшое
зеркало; взглянув на него, она рассмеялась и сказала: "Я думаю...  она  не
откажется". Через неделю она была моей женой. Эта сцена недавно пронеслась
передо мной во сне... Бетти умерла здесь, в Париже. Вы знаете,  я  приехал
сюда из Америки как хирург во  время  европейской  войны.  Мне  предложили
здесь кафедру, и я остался, чтобы жить возле дорогой могилы. Моя жена была
удивительная женщина...
     Лицо головы просветлело от воспоминаний, но тотчас омрачилось.
     - Как бесконечно далеко это время!
     Голова задумалась. Воздух тихо шипел в горле.
     - Прошлой ночью  я  видел  во  сне  моего  сына.  Я  очень  хотел  бы
посмотреть на него еще раз. Но не смею подвергнуть его этому  испытанию...
Для него я умер.
     - Он взрослый? Где он находится сейчас?
     - Да, взрослый. Он почти одних лет с вами или немного старше.  Кончил
университет. В настоящее время должен находиться в Англии, у  своей  тетки
по матери. Нет, лучше бы не видеть снов. Но  меня,  -  продолжала  голова,
помолчав, - мучают не только сны. Наяву меня мучают  ложные  чувства.  Как
это ни странно, иногда мне кажется, что я чувствую свое  тело.  Мне  вдруг
захочется вздохнуть полной грудью, потянуться, расправить широко руки, как
это делает засидевшийся человек. А иногда я ощущаю  подагрическую  боль  в
левой ноге. Не правда ли, смешно? Хотя  как  врачу  это  должно  быть  вам
понятно. Боль так реальна, что я невольно опускаю глаза вниз  и,  конечно,
сквозь стекло вижу под собою пустое пространство, каменные  плиты  пола...
По временам мне кажется, что сейчас начнется припадок удушья,  и  тогда  я
почти доволен своим  "посмертным  существованием",  избавляющим  меня,  по
крайней мере, от астмы... Все это чисто рефлекторная деятельность мозговых
клеток, связанных когда-то с жизнью тела...
     - Ужасно!.. - не удержалась Лоран.
     - Да, ужасно... Странно, при жизни мне  казалось,  что  я  жил  одной
работой мысли. Я, право, как-то не замечал своего тела, весь погруженный в
научные занятия. И только, потеряв тело, я почувствовал, чего  я  лишился.
Теперь, как никогда за всю мою жизнь, я думаю о запахах цветов,  душистого
сена где-нибудь на опушке леса, о дальних прогулках пешком, шуме  морского
прибоя... Мною не утеряны  обоняние,  осязание  и  прочие  чувства,  но  я
отрезан от всего многообразия мира ощущений. Запах  сена  хорош  на  поле,
когда он связан с тысячью других ощущений: и запахом леса,  и  с  красотой
догорающей зари, и с песнями лесных птиц. Искусственные запахи не могли бы
мне заменить натуральных. Запах духов "Роза" вместо  цветка?  Это  так  же
мало удовлетворило бы меня,  как  голодного  запах  паштета  без  паштета.
Утратив тело, я утратил мир, -  весь  необъятный,  прекрасный  мир  вещей,
которых я не замечал, вещей, которые можно взять, потрогать,  и  в  то  же
время почувствовать свое тело, себя. О, я бы охотно отдал мое химерическое
существование за одну радость почувствовать в своей руке тяжесть  простого
булыжника!  Если  бы  вы  знали,   какое   удовольствие   доставляет   мне
прикосновение  губки,  когда  вы  по  утрам  умываете   мне   лицо.   Ведь
осязание-это единственная для меня возможность почувствовать себя  в  мире
реальных вещей... Все, что я могу сделать сам, это  прикоснуться  кончиком
моего языка к краю моих пересохших губ.
     В тот вечер Лоран явилась домой рассеянной и взволнованной.  Старушка
мать, по обыкновению, приготовила ей чай с холодной закуской, но  Мари  не
притронулась  к  бутербродам,  наскоро  выпила  стакан  чаю  с  лимоном  и
поднялась,  чтобы  идти  в  свою  комнату.   Внимательные   глаза   матери
остановились на ней.
     - Ты чем-то расстроена. Мари? -  спросила  старушка.  -  Быть  может,
неприятности на службе?
     - Нет, ничего, мама, просто устала и голова болит... Я лягу пораньше,
и все пройдет.
     Мать не задержала ее, вздохнула и, оставшись одна, задумалась.
     С тех пор как Мари поступила на службу, она очень  изменилась.  Стала
нервная, замкнутая. Мать и дочь всегда были большими друзьями. Между  ними
не было тайн. И вот теперь появилась тайна.  Старушка  Лоран  чувствовала,
что ее дочь что-то скрывает. На вопросы  матери  о  службе  Мари  отвечала
очень кратко и неопределенно.
     -  У  профессора  Керна  имеется  лечебница  на  дому  для   особенно
интересных в медицинском отношении больных. И я ухаживаю за ними.
     - Какие же это больные?
     - Разные. Есть очень тяжелые случаи... - Мари хмурилась и  переводила
разговор на другие темы.
     Старушку не удовлетворяли эти ответы.  И  она  начала  даже  наводить
справки стороной, но ей ничего не удалось узнать, кроме того, что уже было
известно от дочери.
     "Уж не влюблена ли она в Керна и, быть может, безнадежно, без  ответа
с его стороны?.." - думала старушка. Но тут же опровергала себя:  ее  дочь
не скрыла бы от нее своего увлечения. И потом, разве Мари не  хорошенькая?
А Керн холостяк. И если бы только Мари любила его, то, конечно, и Керн  не
устоял бы. Другой такой Мари не найти  во  всем  свете.  Нет,  тут  что-то
другое... И старушка долго не могла заснуть, ворочаясь на  высоко  взбитых
перинах.
     Не спала и Мари. Погасив свет, чтобы мать  ее  думала,  что  она  уже
спит. Мари сидела на кровати с широко раскрытыми глазами.  Она  вспоминала
каждое слово головы и старалась вообразить  себя  на  ее  месте:  тихонько
касалась языком своих губ, неба, зубов и думала:
     "Это все, что может  делать  голова.  Можно  прикусить  губы,  кончик
языка. Можно шевелить бровями. Ворочать глазами. Закрывать, открывать  их.
Рот и глаза. Больше ни одного движения. Нет, еще  можно  немного  шевелить
кожею на лбу. И больше ничего..."
     Мари закрывала и открывала глаза и делала гримасы. О, если бы в  этот
момент мать посмотрела на нее! Старушка решила бы, что  ее  дочь  сошла  с
ума.
     Потом вдруг Мари начала хватать свои  плечи,  колени,  руки,  гладила
себя по груди, запускала пальцы в густые волосы и шептала:
     - Боже мой! Как я счастлива! Как много я имею! Какая я богатая!  И  я
не знала, не чувствовала этого!
     Усталость молодого тела брала свое. Глаза Мари невольно закрылись.  И
тогда она увидела голову Доуэля. Голова  смотрела  на  нее  внимательно  и
скорбно. Голова срывалась со своего столика  и  летала  по  воздуху.  Мари
бежала впереди головы. Керн, как коршун, бросался  на  голову.  Извилистые
коридоры...  Тугие  двери...  Мари  спешила  открыть  их,  но   двери   не
поддавались, и Керн нагонял голову,  голова  свистела,  шипела  уже  возле
уха... Мари чувствовала, что она задыхается. Сердце колотится в груди, его
учащенные  удары  болезненно  отзываются  во  всем  теле.  Холодная  дрожь
пробегает по спине... Она открывает все новые и новые  двери...  О,  какой
ужас!..
     - Мари! Мари! Что с тобой? Да проснись же. Мари! Ты стонешь...
     Это уже не сон. Мать стоит у изголовья и с тревогой гладит ее волосы.
     - Ничего, мама. Я просто видела скверный сон.
     - Ты слишком часто стала видеть скверные сны, дитя мое...
     Старушка уходит  вздыхая,  а  Мари  еще  несколько  времени  лежит  с
открытыми глазами и сильно бьющимся сердцем.
     - Однако нервы мои становятся никуда не годными, - тихо шепчет она  и
на этот раз засыпает крепким сном.
 
 СМЕРТЬ ИЛИ УБИЙСТВО?
 
     Однажды, просматривая перед сном медицинские  журналы,  Лоран  прочла
статью профессора Керна о новых научных исследованиях. В этой статье  Керн
ссылался на работы других ученых в той же области. Все эти  выдержки  были
взяты из научных журналов и книг и в точности совпадали  с  теми,  которые
Лоран по указанию головы подчеркивала во время их утренних занятий.
     На другой день, как только  представилась  возможность  поговорить  с
головой, Лоран спросила:
     - Чем занимается профессор Керн в лаборатории в мое отсутствие?
     После некоторого колебания голова ответила:
     - Мы с ним продолжаем научные работы.
     - Значит, и все эти отметки вы делаете для него? Но вам известно, что
вашу работу он публикует от своего имени?
     - Я догадывался.
     - Но это возмутительно! Как вы допускаете это?
     - Что же я могу поделать?
     - Если не можете вы, то смогу сделать я! - гневно воскликнула Лоран.
     - Тише... Напрасно... Было бы смешно в моем положении иметь претензии
на авторские права. Деньги? На что они мне?  Слава?  Что  может  дать  мне
слава?.. И потом... если все это откроется, работа не  будет  доведена  до
конца. А в том, чтобы она была доведена до  конца,  я  сам  заинтересован.
Признаться, мне хочется видеть результаты моих трудов.
     Лоран задумалась.
     - Да, такой человек, как Керн, способен на все,  -  тихо  проговорила
она. - Профессор Керн говорил мне, когда я поступала к нему на службу, что
вы умерли от неизлечимой болезни и сами завещали  свое  тело  для  научных
работ. Это правда?
     - Мне трудно говорить об этом. Я  могу  ошибиться.  Это  правда,  но,
может быть... не все правда. Мы  работали  вместе  с  ним  над  оживлением
человеческих органов, взятых от свежего трупа. Керн был моим  ассистентом.
Конечной целью моих трудов в то время я  ставил  оживление  отсеченной  от
тела головы человека. Мною была закончена вся подготовительная работа.  Мы
уже оживляли головы животных, но решили не оглашать наших успехов  до  тех
пор, пока нам не удастся оживить и продемонстрировать человеческую голову.
Перед этим последним опытом, в успехе которого я не сомневался, я  передал
Керну рукопись со всей проделанной мной научной работой для  подготовки  к
печати. Одновременно мы работали над  другой  научной  проблемой,  которая
также была близка к разрешению. В  это  время  со  мной  случился  ужасный
припадок астмы - одной из болезней, которую я как ученый пытался победить.
Между мной и ею ища давняя борьба. Весь вопрос был во времени: кто из  нас
первый выйдет победителем?  Я  знал,  что  победа  может  остаться  на  ее
стороне. И я действительно завещал свое тело для анатомических работ, хотя
и не ожидал, что именно моя голова будет оживлена.  Так  вот...  во  время
этого последнего припадка Керн был около меня и оказывал  мне  медицинскую
помощь. Он впрыснул мне адреналин. Может быть... доза была слишком велика,
а может быть, и астма сделала свое дело.
     - Ну, а потом?
     - Асфиксия (удушье), короткая агония - и  смерть,  которая  для  меня
была только потерей  сознания...  А  потом  я  пережил  довольно  странные
переходные состояния. Сознание очень медленно начало возвращаться ко  мне.
Мне кажется, мое сознание было пробуждено острым чувством боли  в  области
шеи. Боль постепенно затихала. В то время я  не  понял,  что  это  значит.
Когда мы с Керном делали опыты оживления  собачьих  голов,  отсеченных  от
тела, мы обратили внимание на то, что собаки испытывают чрезвычайно острую
боль после пробуждения. Голова собаки билась на блюде с такой  силой,  что
иногда из кровеносных  сосудов  выпадали  трубки,  по  которым  подавалась
питательная жидкость. Тогда я предложил анестезировать место среза.  Чтобы
оно не подсыхало  и  не  подвергалось  воздействию  бактерий,  шея  собаки
погружалась в особый раствор Ринген-Локк-Доуэль. Этот раствор  содержит  и
питательные,  и  антисептические,  и  анестезирующие  вещества.  В   такую
жидкость и был погружен срез моей шеи. Без этой предохранительной  меры  я
мог бы умереть вторично очень быстро после пробуждения, как умирали головы
собак в наших первых опытах. Но, повторяю, в тот момент обо всем этом я не
думал. Все было смутно, как будто кто-нибудь разбудил меня после  сильного
опьянения, когда действие алкоголя еще не прошло. Но в моем мозгу  все  же
затеплилась радостная мысль, что если сознание, хоть и смутное,  вернулось
ко мне, то, значит, я не умер. Еще не  открывая  глаз,  я  раздумывал  над
странностью последнего припадка. Обыкновенно припадки астмы  обрывались  у
меня внезапно. Иногда интенсивность одышки ослабевала постепенно. Но я еще
никогда не терял сознания после припадка. Это  было  что-то  новое.  Новым
было также ощущение сильной боли в области шеи. И еще одна странность: мне
казалось, что я совсем не дышал, а вместе с тем и не испытывал  удушья.  Я
попробовал вздохнуть, но не мог. Больше того,  я  потерял  ощущение  своей
груди. Я не мог расширить грудную клетку, хотя усиленно, как мне казалось,
напрягал свои грудные мышцы. "Что-то странное, - думал я, -  или  я  сплю,
или грежу..." С трудом мне удалось открыть глаза. Темнота. В ушах  смутный
шум. Я опять закрыл глаза... Вы знаете,  что  когда  человек  умирает,  то
органы его чувств угасают не одновременно. Сначала человек теряет  чувство
вкуса, потом гаснет  его  зрение,  потом  слух.  По-видимому,  в  обратном
порядке шло и их восстановление. Через некоторое время я снова поднял свои
веки и увидел мутный свет. Как будто я опустился в воду на  очень  большую
глубину. Потом зеленоватая мгла начала расходиться, и  я  смутно  различил
перед собою лицо Керна и в то же время услыхал уже довольно отчетливо  его
голос: "Пришли в себя? Очень рад вас видеть вновь живым". Усилием  воли  я
заставил мое сознание проясниться скорее. Я посмотрел вниз и увидел  прямо
под подбородком стол, - в то время  этого  столика  еще  не  было,  а  был
простой стол, вроде кухонного, наскоро приспособленный Керном  для  опыта.
Хотел оглянуться назад, но не мог повернуть голову. Рядом с  этим  столом,
повыше его, помещался второй стол - прозекторский.  На  этом  столе  лежал
чей-то обезглавленный труп. Я посмотрел на  него,  и  труп  показался  мне
странно знакомым, несмотря на то, что он не  имел  головы  и  его  грудная
клетка была вскрыта.  Тут  же  рядом  в  стеклянном  ящике  билось  чье-то
человеческое сердце... Я с недоумением посмотрел на Керна. Я еще никак  не
мог понять, почему моя голова возвышается над столом и почему  я  не  вижу
своего тела. Хотел протянуть руку, но не ощутил  ее.  "В  чем  дело?.."  -
хотел я спросить у Керна и только беззвучно шевельнул губами. А он смотрел
на меня и улыбался. "Не узнаете? - спросил он меня, кивнув по  направлению
к прозекторскому столу. - Это ваше тело. Теперь вы навсегда избавились  от
астмы". Он еще мог шутить!.. И я понял все. Сознаюсь, в  первую  минуту  я
хотел кричать, сорваться со столика, убить себя и Керна... Нет, совсем  не
так. Я знал умом, что должен был сердиться, кричать, возмущаться, и  в  то
же время был поражен ледяным  спокойствием,  которое  владело  мною.  Быть
может, я и возмущался, но как-то глядя на себя и на мир со стороны. В моей
психике произошли сдвиги. Я  только  нахмурился  и...  молчал.  Мог  ли  я
волноваться так, как волновался раньше, если теперь мое  сердце  билось  в
стеклянном сосуде, а новым сердцем был мотор?
     Лоран с ужасом смотрела на голову.
     - И после этого... после этого вы продолжаете с ним работать. Если бы
не он, вы победили бы астму и были теперь здоровым человеком... Он  вор  и
убийца, и вы помогаете ему вознестись на вершину славы.  Вы  работаете  на
него. Он, как паразит, питается вашей мозговой деятельностью, он сделал из
вашей головы какой-то аккумулятор творческой мысли и зарабатывает на  этом
деньги и славу. А вы!.. Что дает он вам? Какова ваша  жизнь?..  Вы  лишены
всего. Вы несчастный обрубок, в котором, на ваше горе, еще живут  желания.
Весь мир украл у вас Керн. Простите меня, но я не понимаю вас.  И  неужели
вы покорно, безропотно работаете на него?
     Голова улыбнулась печальной улыбкой.
     - Бунт головы? Это эффектно. Что же я мог сделать? Ведь я лишен  даже
последней человеческой возможности: покончить с собой.
     - Но вы могли отказаться работать с ним!
     - Если хотите, я прошел через это. Но мой бунт не был вызван тем, что
Керн пользуется моим мыслительным аппаратом. В конце концов какое значение
имеет имя автора? Важно, чтобы идея вошла в мир и  сделала  свое  дело.  Я
бунтовал только потому, что мне  тяжко  было  привыкнуть  к  моему  новому
существованию. Я предпочитал смерть жизни... Я расскажу вам  один  случай,
происшедший со мной в то время. Как-то я был в лаборатории один.  Вдруг  в
окно  влетел  большой  черный  жук.  Откуда  он  мог  появиться  в  центре
громадного города? Не знаю. Может быть, его завезло  авто,  возвращающееся
из загородной поездки. Жук покружился надо мной и сел на стеклянную  доску
моего  столика,  рядом  со  мной.  Я  скосил  глаза  и  следил   за   этим
отвратительным насекомым, не имея возможности  сбросить  его.  Лапки  жука
скользили по стеклу, и он, шурша суставами, медленно  приближался  к  моей
голове. Не знаю, поймете ли вы меня... я чувствовал всегда какую-то особую
брезгливость, чувство отвращения к  таким  насекомым.  Я  никогда  не  мог
заставить себя дотронуться до них пальцем. И вот я был бессилен даже перед
этим  ничтожным  врагом.  А  для  него  моя  голова  была  только  удобным
трамплином  для  взлета.  И  он  продолжал  медленно  приближаться,  шурша
ножками. После некоторых усилий ему удалось зацепиться за  волосы  бороды.
Он долго барахтался, запутавшись в волосах, но упорно поднимался все выше.
Так он прополз по сжатым губам, по левой  стороне  носа,  через  прикрытый
левый глаз, пока, наконец, добравшись до лба, не упал на стекло, а  оттуда
на пол. Пустой случай. Но он произвел на меня потрясающее впечатление... И
когда пришел профессор Керн, я категорически отказался  продолжать  с  ним
научные работы. Я знал, что он не  решится  публично  демонстрировать  мою
голову. Без пользы же не станет  держать  у  себя  голову,  которая  может
явиться уликой против него. И он убьет меня. Таков был мой  расчет.  Между
нами завязалась борьба. Он  прибег  к  довольно  жестоким  мерам.  Однажды
поздно вечером он вошел ко мне с электрическим аппаратом, приставил к моим
вискам электроды и, еще не пуская  тока,  обратился  с  речью.  Он  стоял,
скрестив руки на груди,  и  говорил  очень  ласковым,  мягким  тоном,  как
настоящий инквизитор. "Дорогой коллега, - начал он. -  Мы  здесь  одни,  с
глазу на глаз, за толстыми каменными стенами. Впрочем, если бы они были  и
тоньше, это не меняет дела, так как вы не можете кричать. Вы вполне в моей
власти. Я могу причинить вам самые ужасные пытки и останусь безнаказанным.
Но зачем пытки? Мы с вами оба ученые и можем понять друг  друга.  Я  знаю,
вам нелегко живется, но в этом не моя вина. Вы мне  нужны,  и  я  не  могу
освободить вас от тягостной жизни, а сами вы не  в  состоянии  сбежать  от
меня даже в небытие. Так не лучше ли нам покончить дело миром?  Вы  будете
продолжать наши научные занятия..." Я отрицательно повел бровями,  и  губы
мои бесшумно прошептали: "Нет!" - "Вы очень огорчаете меня. Не  хотите  ли
папироску? Я знаю, что вы не можете испытывать полного  удовольствия,  так
как у вас нет легких, через которые никотин мог бы всосаться в  кровь,  но
все же знакомые ощущения..." И он, вынув из портсигара две папиросы,  одну
закурил сам, а другую вставил мне в рот. С каким удовольствием я  выплюнул
эту  папироску!  "Ну  хорошо,  коллега,  -  сказал  он  тем  же  вежливым,
невозмутимым  голосом,  -  вы  принуждаете   меня   прибегнуть   к   мерам
воздействия..." И он пустил электрический ток. Как будто раскаленный бурав
пронизал мой мозг... "Как вы себя чувствуете? - заботливо спросил он меня,
точно врач пациента. - Голова болит? Может быть, вы  хотите  излечить  ее?
Для этого вам стоит только..." - "Нет!" - отвечали мои губы. "Очень, очень
жаль. Придется немного усилить ток. Вы очень огорчаете меня". И он  пустил
такой сильный ток, что мне казалось, голова моя воспламеняется. Боль  была
невыносимая. Я скрипел зубами. Сознание мое мутилось. Как я хотел потерять
его! Но, к сожалению, не терял. Я только закрыл глаза и  сжал  губы.  Керн
курил, пуская мне дым в  лицо,  и  продолжал  поджаривать  мою  голову  на
медленном огне. Он уже не убеждал меня. И  когда  я  приоткрыл  глаза,  то
увидел, что он взбешен моим упорством. "Черт побери! Если  бы  ваши  мозги
мне не были так нужны, я зажарил бы их и сегодня же накормил бы ими своего
пинчера. Фу, упрямец!" И он бесцеремонно сорвал с моей головы все  провода
и удалился. Однако мне еще рано было радоваться. Скоро он вернулся и начал
впускать в растворы, питающие мою голову, раздражающие  вещества,  которые
вызывали у меня сильнейшие мучительные боли. И когда я невольно  морщился,
он спрашивал меня: "Так как, коллега, вы решаете?  Все  еще  нет?"  Я  был
непоколебим. Он ушел еще более взбешенный, осыпая меня тысячью  проклятий.
Я торжествовал победу. Несколько дней Керн не появлялся в  лаборатории,  и
со дня на день я ожидал избавительницы-смерти. На пятый день он пришел как
ни в чем не бывало, весело насвистывая песенку. Не глядя на меня, он  стал
продолжать работу. Дня два или три я наблюдал за ним, не  принимая  в  ней
участия. Но работа не могла не интересовать меня. И  когда  он,  производя
опыты, сделал несколько ошибок, которые  могли  погубить  результаты  всех
наших усилий, я не утерпел и сделал ему знак. "Давно бы так!" - проговорил
он с довольной улыбкой и пустил воздух через мое  горло.  Я  объяснил  ему
ошибки и с тех пор продолжаю руководить работой... Он перехитрил меня.
 
 ЖЕРТВЫ БОЛЬШОГО ГОРОДА
  
     С тех пор как Лоран узнала тайну головы, она возненавидела  Керна.  И
это  чувство  росло  с  каждым  днем.  Она  засыпала  с  этим  чувством  и
просыпалась с ним. Она в страшных кошмарах видела Керна во сне.  Она  была
прямо больна ненавистью. В последнее время при встречах с Керном она  едва
удерживалась, чтобы не бросить ему в лицо: "Убийца!"
     Она держалась с ним натянуто и холодно.
     - Керн - чудовищный преступник! - восклицала Мари, оставшись  наедине
с головой. - Я донесу на него... Я буду кричать  о  его  преступлении,  не
успокоюсь, пока не развенчаю этой краденой  славы,  не  раскрою  всех  его
злодеяний. Я себя не пощажу.
     - Тише!.. Успокойтесь, - уговаривал Доуэль. - Я уже говорил вам,  что
во мне нет чувства мести. Но если ваше нравственное  чувство  возмущено  и
жаждет возмездия, я не буду отговаривать вас... только не спешите. Я прошу
вас подождать до конца наших опытов. Ведь и я нуждаюсь сейчас в Керне, как
и он во мне. Он без меня не может окончить труд, но так же и я без него. А
ведь это все, что мне осталось. Большего мне не создать, но начатые работы
должны быть окончены.
     В кабинете послышались шаги.
     Лоран быстро закрыла кран  и  уселась  с  книжкой  в  руке,  все  еще
возмущенная. Голова Доуэля  опустила  веки,  как  человек,  погруженный  в
дремоту.
     Вошел профессор Керн.
     Он подозрительно посмотрел на Лоран.
     - В чем дело? Вы чем-то расстроены? Все в порядке?
     - Нет... ничего... все в порядке... семейные неприятности...
     - Дайте ваш пульс...
     Лоран неохотно протянула руку.
     - Бьется учащенно... Нервы пошаливают... Для  нервных,  пожалуй,  это
тяжелая работа. Но я вами доволен. Я удваиваю вам вознаграждение.
     - Мне не нужно, благодарю вас.
     - "Мне не нужно". Кому же не нужны деньги? Ведь у вас семья.
     "Лоран ничего не ответила.
     - Вот что. Надо сделать кое-какие  приготовления.  Голову  профессора
Доуэля  мы  поместим  в  комнату  за  лабораторией...  Временно,  коллега,
временно. Вы не спите? - обратился он к голове. - А сюда  завтра  привезут
два свеженьких трупа, и мы изготовим из них пару хорошо говорящих голов  и
продемонстрируем их в научном обществе. Пора обнародовать наше открытие.
     И Керн снова испытующе посмотрел на Лоран.
     Чтобы раньше времени не обнаружить всей силы своей  неприязни,  Лоран
заставила себя принять равнодушный вид и поспешила задать  вопрос,  первый
из пришедших ей в голову:
     - Чьи трупы будут привезены?
     - Я не знаю, и никто этого не знает. Потому что  сейчас  это  еще  не
трупы, а живые и здоровые люди" Здоровее нас с вами. Это я могу сказать  с
уверенностью. Мне нужны головы абсолютно  здоровых  людей.  Но  завтра  их
ожидает смерть. А через час, не позже, после этого  они  будут  здесь,  на
прозекторском столе. Я уж позабочусь об этом.
     Лоран, которая ожидала от профессора Керна всего, посмотрела на  него
таким испуганным взглядом, что он на мгновение смешался,  а  потом  громко
рассмеялся.
     - Нет ничего проще. Я заказал пару свеженьких трупов в  морге.  Дело,
видите ли, в том, что город, этот современный  молох,  требует  ежедневных
человеческих жертв. Каждый  день,  с  непреложностью  законов  природы,  в
городе гибнет от уличного движения несколько человек, не считая несчастных
случаев на  заводах,  фабриках,  постройках.  Ну  и  вот  эти  обреченные,
жизнерадостные, полные сил и здоровья  люди  сегодня  спокойно  уснут,  не
зная, что их ожидает завтра. Завтра утром они встанут и,  весело  напевая,
будут одеваться, чтобы идти, как они будут думать, на работу, а  на  самом
деле - навстречу своей неизбежной смерти. В то же  время  в  другом  конце
города, так же беззаботно напевая, будет  одеваться  их  невольный  палач:
шофер или вагоновожатый. Потом жертва  выйдет  из  своей  квартиры,  палач
выедет из противоположного конца города из своего гаража  или  трамвайного
парка. Преодолевая поток уличного движения, они упорно будут  приближаться
друг к другу, не зная друг друга, до самой роковой  точки  пересечения  их
путей. Потом на одно короткое мгновение  кто-то  из  них  зазевается  -  и
готово.  На  статистических  счетах,  отмечающих  число   жертв   уличного
движения, прибавится одна косточка. Тысячи случайностей должны привести их
к этой фатальной точке пересечения. И  тем  не  менее  все  это  неуклонно
совершится с точностью часового механизма, сдвигающего на мгновение в одну
плоскость две часовые стрелки, идущие с различной скоростью.
     Никогда еще профессор Керн не был так разговорчив с Лоран. И откуда у
него эта неожиданная щедрость? "Я удваиваю вам вознаграждение..."
     "Он хочет задобрить, купить меня, - подумала Лоран.  -  Он,  кажется,
подозревает, что я догадываюсь или даже знаю о многом. Но ему  не  удастся
купить меня".
 
 НОВЫЕ ОБИТАТЕЛИ ЛАБОРАТОРИИ
 
      Наутро  на   прозекторском   столе   лаборатории   профессора   Керна
действительно лежали два свежих трупа.
     Две новые головы,  предназначенные  для  публичной  демонстрации,  не
должны были знать о существовании головы профессора Доуэля. И  потому  она
была предусмотрительно перемещена профессором Керном в смежную комнату.
     Мужской труп принадлежал рабочему лет тридцати,  погибшему  в  потоке
уличного движения.  Его  могучее  тело  было  раздавлено.  В  полуоткрытых
остекленевших глазах замер испуг.
     Профессор Керн, Лоран и Джон в белых халатах работали над трупами.
     - Было еще несколько трупов, - говорил профессор Керн. - Один рабочий
упал  с  лесов.  Забраковал.  У  него  могло  быть  повреждение  мозга  от
сотрясения. Забраковал я и нескольких самоубийц, отравившихся  ядами.  Вот
этот парень оказался подходящим. Да вот эта еще... ночная красавица.
     Он кивком головы указал на труп женщины с красивым, но увядшим лицом.
На лице сохранились еще следы румян и гримировального карандаша. Лицо было
спокойно. Только приподнятые брови и полуоткрытый  рот  выражали  какое-то
детское удивление.
     - Певичка из бара. Была убита наповал шальной пулей  во  время  ссоры
пьяных апашей. Прямо в сердце, - видите? Нарочно так не попадешь.
     Профессор Керн работал быстро и уверенно.  Головы  были  отделены  от
тела, трупы унесены.
     Еще несколько минут - и головы были помещены на  высокие  столики.  В
горло, в вены и сонные артерии введены трубки.
     Профессор   Керн   находился   в   приятно-возбужденном    состоянии.
Приближался момент его торжества. В успехе он не сомневался.
     На предстоящую демонстрацию  и  доклад  профессора  Керна  в  научном
обществе были приглашены светила науки. Пресса, руководимая умелой  рукой,
помещала предварительные статьи,  в  которых  превозносила  научный  гений
профессора Керна. Журналы помещали его портреты. Выступлению Керна  с  его
изумительным  опытом  оживления  мертвых  человеческих   голов   придавали
значение торжества национальной науки.
     Весело посвистывая, профессор  Керн  вымыл  руки,  закурил  сигару  и
самодовольно посмотрел на стоящие перед ним головы.
     - Хе-хе! На блюдо попала голова не только Иоанна, но и самой Саломеи.
Недурная будет встреча. Остается только открыть кран и... мертвые  оживут.
Ну что же, мадемуазель? Оживляйте. Откройте все три крана. В этом  большом
цилиндре содержится сжатый воздух, а не яд, хе-хе...
     Для Лоран это давно не было  новостью.  Но  она,  по  бессознательной
почти хитрости, не подала и виду.
     Керн нахмурился, сделался вдруг серьезным. Подойдя вплотную к  Лоран,
он, отчеканивая каждое слово, сказал:
     - Но у профессора Доуэля  прошу  воздушного  крана  не  открывать.  У
него... повреждены голосовые связки и...
     Поймав недоверчивый взгляд Лоран, он раздраженно добавил:
     - Как бы то ни было... я  запрещаю  вам.  Будьте  послушны,  если  не
хотите навлечь на себя крупные неприятности.
     И, повеселев опять, он протяжно пропел на мотив оперы "Паяцы":
     - Итак, мы начинаем!
     Лоран открыла краны.
     Первой стала подавать признаки жизни голова  рабочего.  Едва  заметно
дрогнули веки. Зрачки стали прозрачны.
     - Циркуляция есть. Все идет хорошо...
     Вдруг глаза головы изменили свое  направление,  повернулись  к  свету
окна. Медленно возвращалось сознание.
     - Живет! - весело крикнул Керн. - Дайте сильнее воздушную струю.
     Лоран открыла кран больше.
     Воздух засвистал в горле.
     - Что это?.. Где я?.. - невнятно произнесла голова.
     - В больнице, друг мой, - сказал Керн.
     - В больнице?.. - Голова повела глазами, опустила их вниз  и  увидела
под собой пустое пространство.
     - А где же мои ноги? Где мои руки? Где мое тело?
     - Его нет, голубчик. Оно разбито вдребезги. Только голова и  уцелела,
а туловище пришлось отрезать.
     - Как это отрезать? Ну нет, я не согласен.  Какая  же  это  операция?
Куда я годен такой? Одной головой куска хлеба  не  заработаешь.  Мне  руки
надо.  Без  рук,  без  ног  на  работу  никто  не  возьмет...  Выйдешь  из
больницы... Тьфу! И выйти-то не на чем. Как  же  теперь?  Пить-есть  надо.
Больницы-то наши знаю я. Подержите маленько, да и выгоните: вылечили. Нет,
я не согласен, - твердил он.
     Его выговор, широкое, загорелое, веснушчатое лицо, прическа,  наивный
взгляд голубых глаз-все обличало в нем деревенского жителя.
     Нужда оторвала его от родимых полей, город растерзал молодое здоровое
тело.
     - Может, хоть пособие какое выйдет?.. А где тот?.. -  вдруг  вспомнил
он, и глаза его расширились.
     - Кто?
     - Да тот... что наехал  на  меня...  Тут  трамвай,  тут  другой,  тут
автомобиль, а он прямо на меня...
     - Не беспокойтесь. Он получит свое. Номер грузовика  записан:  четыре
тысячи семьсот одиннадцатый, если вас это интересует.  Как  вас  зовут?  -
спросил профессор Керн.
     - Меня? Тома звали. Тома Буш, вот оно как.
     - Так вот что. Тома... Вы не будете ни в чем нуждаться  и  не  будете
страдать ни от голода, ни от холода, ни от жажды. Вас не выкинут на улицу,
не беспокойтесь.
     - Что ж, даром кормить будете или на ярмарках за деньги показывать?
     - Показывать покажем, только не на ярмарках. Ученым  покажем.  Ну,  а
теперь отдохните. -  И,  посмотрев  на  голову  женщины.  Керн  озабоченно
заметил: - Что-то Саломея заставляет себя долго ждать.
     - Это что ж, тоже голова без тела? - спросила голова Тома.
     - Как видите, чтоб вам скучно не было, мы позаботились  пригласить  в
компанию барышню... Закройте, Лоран, его воздушный кран,  чтобы  не  мешал
своей болтовней.
     Керн вынул из ноздрей головы женщины термометр.
     - Температура выше трупной, но еще низка. Оживление идет медленно...
     Время  шло.  Голова  женщины  не  оживала.   Профессор   Керн   начал
волноваться. Он ходил по лаборатории, посматривал на часы,  и  каждый  его
шаг по каменному полу звонко отдавался в большой комнате.
     Голова Тома с недоумением  смотрела  на  него  и  беззвучно  шевелила
губами.
     Наконец  Керн  подошел  к  голове  женщины  и  внимательно   осмотрел
стеклянные трубочки, которыми оканчивались каучуковые трубки, введенные  в
сонные артерии.
     - Вот где причина. Эта трубка  входит  слишком  свободно,  и  поэтому
циркуляция идет медленно. Дайте трубку шире.
     Керн заменил трубку, и через несколько минут голова ожила.
     Голова Брике, - так звали женщину, - реагировала более бурно на  свое
оживление. Когда она окончательно пришла в себя  и  заговорила,  то  стала
хрипло кричать, умоляла лучше убить ее, но не оставлять таким уродом.
     - Ах, ах, ах!.. Мое тело... мое бедное  тело!..  Что  вы  сделали  со
мной? Спасите меня или убейте. Я не могу жить без тела!.. Дайте  мне  хоть
посмотреть на него... нет, нет, не надо. Оно без головы...  какой  ужас!..
какой ужас!..
     Когда она немного успокоилась, то сказала:
     - Вы говорите, что оживили меня. Я малообразованна, но  я  знаю,  что
голова не может жить без тела. Что это, чудо или колдовство?
     - Ни то, ни другое. Это - достижение науки.
     - Если ваша наука способна творить такие чудеса, то она должна  уметь
делать и другие. Приставьте мне другое тело.  Осел  Жорж  продырявил  меня
пулей... Но ведь немало девушек пускают себе пулю в лоб. Отрежьте их  тело
и приставьте к моей голове.  Только  раньше  покажите  мне.  Надо  выбрать
красивое тело. А так я не могу... Женщина без тела. Это хуже, чем  мужчина
без головы.
     И, обратившись к Лоран, она попросила:
     - Будьте добры дать мне зеркало.
     Глядя в зеркало, Брике долго и серьезно изучала себя.
     - Ужасно!.. Можно вас попросить поправить мне волосы? Я не могу  сама
сделать себе прическу...
     -  У  вас,  Лоран,  работы  прибавилось,   -   усмехнулся   Керн.   -
Соответственно будет увеличено и ваше вознаграждение. Мне пора.
     Он посмотрел на часы и, подойдя близко к Лоран, шепнул:
     - В их присутствии, - он показал глазами на  головы,  -  ни  слова  о
голове профессора Доуэля!..
     Когда  Керн  вышел  из  лаборатории,  Лоран  пошла  навестить  голову
профессора Доуэля.
     Глаза Доуэля смотрели на нее грустно. Печальная улыбка кривила губы.
     - Бедный мой, бедный... - прошептала Лоран.  -  Но  скоро  вы  будете
отомщены!
     Голова сделала знак. Лоран открыла воздушный кран.
     - Вы лучше расскажите, как прошел опыт,  -  прошипела  голова,  слабо
улыбаясь.
  

ГОЛОВЫ РАЗВЛЕКАЮТСЯ

 
     Головам Тома и Брике еще труднее  было  привыкнуть  к  своему  новому
существованию, чем голове  Доуэля.  Его  мозг  занимался  сейчас  теми  же
научными работами, которые интересовали его и раньше. Тома  и  Брике  были
люди простые, и без тела жить им не было смысла. Немудрено, что они  очень
скоро затосковали.
     - Разве это жизнь? - жаловался Тома. - Торчишь как пень. Все стены до
дыр проглядел...
     Угнетенное настроение "пленников науки", как шутя  называл  их  Керн,
очень озабочивало его. Головы могли захиреть от тоски прежде, чем настанет
день их демонстрации.
     И профессор Керн всячески старался развлекать их.
     Он  достал  киноаппарат,  и  Лоран  с  Джоном   вечерами   устраивали
кинематографические сеансы. Экраном служила белая стена лаборатории.
     Голове Тома особенно нравились комические картины  с  участием  Чарли
Чаплина и Монти Бэнкса. Глядя на их проделки,  Тома  забывал  на  время  о
своем убогом существовании. Из его горла даже вырывалось нечто похожее  на
смех, а на глазах навертывались слезы.
     Но вот отпрыгал Бэнкс, и на белой стене комнаты появилось изображение
фермы. Маленькая девочка кормит цыплят. Хохлатая курица хлопотливо угощает
своих птенцов. На фоне коровника молодая  здоровая  женщина  доит  корову,
отгоняя локтем теленка, который тычет мордой в  вымя.  Пробежала  лохматая
собака, весело махая хвостом, и вслед за нею показался фермер. Он  вел  на
поводу лошадь.
     Тома как-то прохрипел необычайно высоким фальшивым  голосом  и  вдруг
крикнул:
     - Не надо! Не надо!..
     Джон, хлопотавший около аппарата, не сразу понял, в чем дело.
     - Прекратите демонстрацию! -  крикнула  Лоран  и  поспешила  включить
свет. Побледневшее изображение еще мелькало некоторое  время  и,  наконец,
исчезло. Джон остановил работу проекционного аппарата.
     Лоран посмотрела на Тома. На глазах его виднелись слезы, но  это  уже
не были слезы смеха. Все его  пухлое  лицо  собралось  в  гримасу,  как  у
обиженного ребенка, рот скривился:
     - Как у нас...  в  деревне...  -  хныча,  произнес  он.  -  Корова...
курочка... Пропало, все теперь пропало...
     У аппарата уже хлопотала Лоран. Скоро свет был погашен,  и  на  белой
стене замелькали тени. Гарольд  Ллойд  улепетывал  от  преследовавших  его
полисменов. Но настроение у Тома было уже испорчено. Теперь вид движущихся
людей стал нагонять на него еще большую тоску.
     - Ишь, носится как угорелый, - ворчала голова Тома. - Посадить бы его
так, не попрыгал бы.
     Лоран еще раз попыталась переменить программу.
     Вид великосветского бала совершенно расстроил Брике. Красивые женщины
и их роскошные туалеты раздражали ее.
     - Не надо... я не хочу смотреть, как живут другие, - говорила она.
     Кинематограф убрали.
     Радиоприемник развлекал их несколько дольше.
     Их обоих волновала музыка, в особенности плясовые мотивы, танцы.
     - Боже,  как  я  плясала  этот  танец!  -  вскричала  однажды  Брике,
заливаясь слезами.
     Пришлось перейти к иным развлечениям.
     Брике капризничала, требовала ежеминутно  зеркало,  изобретала  новые
прически, просила подводить ей глаза карандашом, белить и  румянить  лицо.
Раздражалась бестолковостью Лоран, которая никак не могла постигнуть  тайн
косметики.
     - Неужели вы не видите, - раздраженно говорила голова  Брике,  -  что
правый глаз подведен темнее левого. Поднимите зеркало выше.
     Она просила, чтобы ей принесли модные журналы и ткани,  и  заставляла
драпировать столик, на котором была укреплена ее голова.
     Она доходила до чудачества, заявив вдруг с  запоздалой  стыдливостью,
что не может спать в одной комнате с мужчиной.
     - Отгородите меня на ночь ширмой или, по крайней мере, хоть книгой.
     И Лоран делала "ширму" из большой раскрытой книги,  установив  ее  на
стеклянной доске у головы Брике.
     Не меньше хлопот доставлял и Тома.
     Однажды он потребовал вина. И профессор Керн принужден был  доставить
ему удовольствие опьянения,  вводя  в  питающие  растворы  небольшие  дозы
опьяняющих веществ.
     Иногда Тома и Брике пели  дуэтом.  Ослабленные  голосовые  связки  не
повиновались. Это был ужасный дуэт.
     - Мой бедный голос... Если бы вы могли слышать, как я пела раньше!  -
говорила Брике, и брови ее страдальчески поднимались вверх.
     Вечерами  на  них  нападало  раздумье.  Необычайность   существования
заставляла даже эти простые натуры  задумываться  над  вопросами  жизни  и
смерти.
     Брике верила в бессмертие. Тома был материалистом.
     - Конечно, мы бессмертны, - говорила голова Брике.  -  Если  бы  душа
умирала с телом, она не вернулась бы в голову.
     - А где у вас душа сидела: в голове или  в  теле?  -  ехидно  спросил
Тома.
     - Конечно, в теле была... везде была... - неуверенно отвечала  голова
Брике, подозревая в вопросе какой-то подвох.
     - Так что же, душа вашего тела безголовая теперь ходит на том свете?
     - Сами вы безголовый, - обиделась Брике.
     - Я-то с головой. Только она одна у меня и есть, - не унимался  Тома.
- А вот душа вашей головы не осталась на  том  свете?  По  этой  резиновой
кишке назад на землю вернулась? Нет, - говорил он уже серьезно, -  мы  как
машина. Пустил пар - опять заработала. А разбилась вдребезги - никакой пар
не поможет...
     И каждый погружался в свои думы...
 

НЕБО И ЗЕМЛЯ

 
      Доводы Тома не убеждали Брике. Несмотря на  свой  безалаберный  образ
жизни, она была истой католичкой. Ведя довольно бурную жизнь, она не имела
времени не только думать о загробном существовании, но  даже  и  ходить  в
церковь. Однако привитая в детстве религиозность крепко держалась в ней. И
теперь, казалось, наступил самый подходящий момент  для  того,  чтобы  эти
семена религиозности дали всходы.  Настоящая  жизнь  ее  была  ужасна,  но
смерть - возможность второй смерти - пугала ее еще  больше.  По  ночам  ее
мучили кошмары загробной жизни.
     Ей мерещились языки адского пламени. Она видела, как ее грешное  тело
уже поджаривалось на огромной сковороде.
     Брике  в  ужасе  просыпалась,  стуча  зубами  и  задыхаясь.  Да,  она
определенно ощущала  удушье.  Ее  возбужденный  мозг  требовал  усиленного
притока кислорода, но она была лишена  сердца  -  того  живого  двигателя,
который так идеально регулирует поставку  нужного  количества  крови  всем
органам тела. Она пыталась кричать, чтобы разбудить Джона,  дежурившего  в
их комнате. Но Джону надоели частые вызовы, и он, чтобы  спокойно  поспать
хоть несколько  часов,  вопреки  требованиям  профессора  Керна,  выключал
иногда у голов воздушные краны. Брике открывала рот, как рыба, извлеченная
из воды, и пыталась кричать,  но  ее  крик  был  не  громче  предсмертного
зеванья рыбы... А по комнате продолжали бродить черные тени химер,  адское
пламя освещало их лица.  Они  приближались  к  ней,  протягивали  страшные
когтистые лапы. Брике закрывала глаза, но это не помогало: она  продолжала
видеть их. И странно: ей казалось, что сердце ее замирает  и  холодеет  от
ужаса.
     - Господи, господи, неужели ты не простишь рабу твою, ты всемогущ,  -
беззвучно шевелились ее губы, - твоя доброта безмерна. Я много грешила, но
разве я виновата? Ведь ты знаешь, как все это  вышло.  Я  не  помню  своей
матери, меня некому было  научить  добру...  Я  голодала.  Сколько  раз  я
просила тебя прийти мне на помощь. Не сердись, господи, я не упрекаю тебя,
- боязливо продолжала она свою немую молитву, - я хочу сказать, что не так
уж виновата. И по милосердию своему  ты,  быть  может,  отправишь  меня  в
чистилище... Только не в ад! Я умру от ужаса... Какая я глупая,  ведь  там
не умирают! - И она вновь начинала свои наивные молитвы.
     Плохо спал и Тома. Но его не преследовали кошмары  ада.  Его  снедала
тоска о земном. Всего несколько месяцев  тому  назад  он  ушел  из  родной
деревни, оставив там все, что было дорого его сердцу, захватив с  собою  в
дорогу только небольшой мешок с лепешками и свои мечты - собрать в  городе
деньги на покупку  клочка  земли.  И  тогда  он  женится  на  краснощекой,
здоровой Мари... О, тогда отец ее не будет противиться их браку.
     И вот все рухнуло... На  белой  стене  своей  неожиданной  тюрьмы  он
увидел ферму и увидел веселую, здоровую  женщину,  так  похожую  на  Мари,
доившую корову. Но вместо него. Тома, какой-то другой мужчина провел через
двор, мимо хлопотливой курицы с цыплятами,  лошадь,  мерно  отмахивавшуюся
хвостом от мух. А он. Тома, убит, уничтожен, и  голова  его  вздернута  на
кол, как воронье пугало. Где его сильные руки, здоровое тело?  В  отчаянии
Тома  заскрипел  зубами.  Потом  он  тихо  заплакал,  и  слезы  капали  на
стеклянную подставку.
     - Что это? - удивленно спросила Лоран во  время  утренней  уборки.  -
Откуда эта вода?
     Хотя воздушный кран предусмотрительно уже был включен Джоном, но Тома
не отвечал. Угрюмо и недружелюбно посмотрел  он  на  Лоран,  а  когда  она
отошла к голове Брике, он тихо прохрипел ей вслед:
     - Убийца! - Он уже забыл о шофере, раздавившем его,  и  перенес  весь
свой гнев на окружавших его людей.
     - Что вы сказали.  Тома?  -  обернулась  Лоран,  поворачивая  к  нему
голову. Но губы Тома были уже вновь крепко сжаты, а глаза смотрели на  нее
с нескрываемым гневом.
     Лоран была удивлена и хотела  расспросить  Джона  о  причине  плохого
настроения, но Брике уже завладела ее вниманием.
     - Будьте добры почесать мне нос с правой стороны.  Эта  беспомощность
ужасна... Прыщика там нет? Но отчего же  тогда  так  чешется?  Дайте  мне,
пожалуйста, зеркало.
     Лоран поднесла зеркало к голове Брике.
     - Поверните вправо, я не вижу. Еще... Вот так.  Краснота  есть.  Быть
может, помазать кольдкремом?
     Лоран терпеливо мазала кремом.
     - Вот так. Теперь прошу припудрить. Благодарю вас... Лоран, я  хотела
у вас спросить об одной вещи...
     - Пожалуйста.
     -  Скажите  мне,  если...  очень  грешный  человек   исповедуется   у
священника и покается в своих грехах,  может  ли  такой  человек  получить
отпущение грехов и попасть в рай?
     - Конечно, может, - серьезно ответила Лоран.
     - Я так боюсь адских мучений... -  призналась  Брике.  -  Прошу  вас,
пригласите ко мне кюре... я хочу умереть христианкой...
     И голова Брике с видом умирающей мученицы закатила глаза вверх. Потом
она опустила их и воскликнула:
     - Какой интересный фасон вашего платья! Это последняя мода? Вы  давно
не приносили мне модных журналов.
     Мысли Брике вернулись к земным интересам.
     - Короткий подол...  Красивые  ноги  очень  выигрывают  при  коротких
юбках. Мои ноги! Мои несчастные ноги! Вы видели их? О, когда я  танцевала,
эти ноги сводили мужчин с ума!
     В комнату вошел профессор Керн.
     - Как дела? - весело спросил он.
     - Послушайте, господин профессор, - обратилась к нему Брике, -  я  не
могу так... вы должны приделать мне чье-нибудь тело... Я уже  просила  вас
об этом однажды и теперь прошу еще. Я очень прошу вас. Я уверена, что если
только вы захотите, то сможете сделать это...
     "Черт возьми, а почему бы и нет?" - подумал профессор Керн.  Хотя  он
присвоил себе всю честь оживления человеческой головы, отделенной от тела,
но в душе сознавал,  что  этот  удачный  опыт  является  всецело  заслугой
профессора Доуэля. Но почему не пойти  дальше  Доуэля?  Из  двух  погибших
людей составить одного живого, - это было бы грандиозно! И вся честь,  при
удаче опыта, по праву принадлежала бы одному  Керну.  Впрочем,  кое-какими
советами головы Доуэля все же можно было бы воспользоваться. Да, над  этим
решительно следует подумать.
     - А вам очень хочется еще поплясать? -  улыбнулся  Керн  и  пустил  в
голову Брике струю сигарного дыма.
     - Хочу ли я? Я буду танцевать день и ночь. Я буду махать руками,  как
ветряная мельница, буду порхать, как бабочка... Дайте мне  тело,  молодое,
красивое женское тело!
     - Но почему непременно женское? - игриво  спросил  Керн.  -  Если  вы
только захотите, я могу дать вам и мужское тело.
     Брике посмотрела на него с удивлением и ужасом.
     - Мужское тело? Женская голова на мужском теле! Нет, нет,  это  будет
ужасное безобразие! Трудно даже придумать костюм...
     - Но ведь вы тогда уже не будете женщиной. Вы превратитесь в мужчину.
У вас отрастут усы и  борода,  изменится  и  голос.  Разве  вы  не  хотите
превратиться в мужчину? Многие женщины сожалеют о том, что они не родились
мужчиной.
     - Это, наверное,  такие  женщины,  на  которых  мужчины  не  обращали
никакого внимания. Такие, конечно, выиграли бы от превращения  в  мужчину.
Но я... я не нуждаюсь в этом. - И  Брике  гордо  вздернула  свои  красивые
брови.
     - Ну, пусть будет по-вашему. Вы  останетесь  женщиной.  Я  постараюсь
подыскать вам подходящее тело.
     - О, профессор, я буду бесконечно благодарна вам. Можно  это  сделать
сегодня? Представляю, какой я произведу  эффект,  когда  вновь  вернусь  в
"Ша-нуар"...
     - Это так скоро не делается.
     Брике продолжала болтать, но Керн уже отошел от  нее  и  обратился  к
Тома:
     - Как дела, приятель?
     Тома не слыхал разговора профессора с Брике. Занятый своими  мыслями,
он угрюмо посмотрел на Керна и ничего не ответил.
     С тех пор как  профессор  Керн  обещал  Брике  дать  новое  тело,  ее
настроение круто изменилось. Адские кошмары уже не  преследовали  ее.  Она
больше не думала о загробном существовании. Все ее  мысли  были  поглощены
заботами  о  предстоящей  новой  земной  жизни.  Глядя  в   зеркало,   она
беспокоилась о том, что ее лицо стало худым, а кожа  приобрела  желтоватый
оттенок. Она  измучила  Лоран,  заставляя  завивать  себе  волосы,  делать
прическу и наводить грим на лицо.
     -  Профессор,  неужели  я  останусь  такая  худая  и  желтая?   -   с
беспокойством спрашивала она Керна.
     - Вы станете красивей, чем были, - успокаивал он ее.
     - Нет, красками здесь не поможешь, это самообман, - говорила  она  по
уходе профессора. - Мадемуазель Лоран, мы будем делать холодные  обмывания
и массаж. У глаз и от носа к губам у  меня  появились  новые  морщинки.  Я
думаю, если хорошо массировать, они уничтожатся. Одна  моя  подруга...  Ах
да, я и забыла вас спросить, нашли ли вы серого  шелку  на  платье?  Серый
цвет очень идет ко мне. А модные журналы принесли? Отлично! Как жалко, что
еще нельзя делать примерки. Я не знаю, какое у меня  будет  тело.  Хорошо,
чтобы он достал повыше ростом, с узкими бедрами... Разверните журнал.
     И она углубилась в тайны красоты женских нарядов.
     Лоран  не  забывала  о  голове  профессора  Доуэля.  Она  по-прежнему
ухаживала за головой и по утрам занималась чтением,  но  на  разговоры  не
оставалось времени, а Лоран еще о многом хотела  переговорить  с  Доуэлем.
Она все более переутомлялась и нервничала. Голова Брике не  давала  ей  ни
минуты покоя. Иногда Лоран прерывала чтение и принуждена  была  бежать  на
крик Брике  только  для  того,  чтобы  поправить  спустившийся  локон  или
ответить, была ли Лоран в бельевом магазине.
     - Но  ведь  вы  же  не  знаете  размеров  вашего  тела,  -  сдерживая
раздражение, говорила Лоран, наскоро поправляла локон на  голове  Брике  и
спешила к голове Доуэля.
     Мысль о производстве смелой операции захватила Керна.
     Керн усиленно работал, подготовляясь  к  этой  сложной  операции.  Он
надолго запирался с головой профессора  Доуэля  и  беседовал  с  ней.  Без
совета Доуэля Керн при всем желании обойтись не мог. Доуэль  указывал  ему
на целый ряд затруднений, о  которых  Керн  не  подумал  и  которые  могли
повлиять на исход опыта,  советовал  проделать  несколько  предварительных
опытов на животных и руководил  этими  опытами.  И,  -  такова  была  сила
интеллекта  Доуэля,  -  он  сам  чрезвычайно  заинтересовался  предстоящим
опытом. Голова Доуэля как будто  даже  посвежела.  Мысль  его  работала  с
необычайной ясностью.
     Керн был доволен и недоволен столь широкой помощью Доуэля. Чем дальше
подвигалась работа, тем больше убеждался Керн, что без Доуэля он с нею  не
справился бы. И ему оставалось  тешить  свое  самолюбие  только  тем,  что
осуществление этого нового опыта будет произведено им.
     - Вы достойный преемник покойного профессора Доуэля, - как-то сказала
ему голова Доуэля с едва заметной иронической улыбкой. - Ах, если бы я мог
принять более активное участие в этой работе!
     Это не было ни просьбой, ни намеком.  Голова  Доуэля  слишком  хорошо
знала, что Керн не захочет, не решится дать ей новое тело.
     Керн нахмурился, но сделал вид, что не слыхал этого восклицания.
     - Итак, опыты с животными  увенчались  успехом,  -  сказал  он.  -  Я
оперировал двух собак. Обезглавив  их,  пришил  голову  одной  к  туловищу
другой. Обе здравствуют, швы на шее срастаются.
     - Питание? - спросила голова.
     - Пока  еще  искусственное.  Через  рот  даю  только  дезинфицирующий
раствор с йодом. Но скоро перейду на нормальное питание.
     Через несколько дней Керн объявил:
     - Собаки питаются, нормально. Перевязки  сняты,  и,  я  думаю,  через
день-два они смогут бегать.
     - Подождите с недельку,  -  посоветовала  голова.  -  Молодые  собаки
делают резкие движения головой, и швы могут разойтись.  Не  форсируйте.  -
"Успеете пожать лавры", - хотела добавить голова, но удержалась. -  И  еще
одно: держите собак в разных помещениях. Вдвоем они будут поднимать  возню
и могут повредить себе.
     Наконец настал день, когда профессор Керн с торжественным видом  ввел
в комнату головы Доуэля собаку с черной головой и белым туловищем. Собака,
видимо, чувствовала себя хорошо. Глаза ее были живы, она весело помахивала
хвостом. Увидев голову профессора Доуэля, собака вдруг взъерошила  шерсть,
заворчала и залаяла диким голосом. Необычайное зрелище, видимо, поразило и
испугало ее.
     - Проведите собаку по комнате, - сказала голова.
     Керн прошелся по комнате,  ведя  за  собой  собаку.  От  наметанного,
зоркого глаза Доуэля ничего не ускользало.
     - А это что? - спросил Доуэль. - Собака немного припадает  на  заднюю
левую ногу. И голосок не в порядке.
     Керн смутился.
     - Собака хромала и до операции, - сказал он, - нога перешиблена.
     - На глаз деформации не видно, а прощупать, увы, я  не  могу.  Вы  не
могли найти пару здоровых собак? - с сомнением в голосе спросила голова. -
Я думаю,  со  мной  можно  быть  вполне  откровенным,  уважаемый  коллега.
Наверно,  с  операцией  оживления  долго  возились  и  слишком   задержали
"смертную паузу" остановки сердечной деятельности и дыхания,  а  это,  как
вам должно быть известно из моих  опытов,  нередко  ведет  к  расстройству
функций нервной системы. Но успокойтесь, такие  явления  могут  исчезнуть.
Постарайтесь только, чтобы ваша Брике не захромала на обе ноги.
     Керн был взбешен, но старался не подавать виду.  Он  узнал  в  голове
прежнего профессора Доуэля - прямого, требовательного и самоуверенного.
     "Возмутительно! - думал Керн. - Эта  шипящая,  как  проколотая  шина,
голова продолжает  учить  меня  и  издеваться  над  моими  ошибками,  и  я
принужден, точно школьник, выслушивать ее поучения... Поворот крана, и дух
вылетит из этой гнилой  тыквы..."  Однако  вместо  этого  Керн,  ничем  не
выдавая своего настроения, с вниманием выслушал еще несколько советов.
     - Благодарю за ваши указания, - сказал Керн и, кивнув головой,  вышел
из комнаты.
     За дверями он опять повеселел.
     "Нет, - утешал себя Керн, - работа проведена отлично. Угодить  Доуэлю
не так-то легко. Припадающая нога и дикий голос собаки-пустяки в сравнении
с тем, что сделано".
     Проходя через комнату, где помещалась голова Брике, он остановился и,
показывая на собаку, сказал:
     - Мадемуазель  Брике,  ваше  желание  скоро  исполнится.  Видите  эту
собачку? Она так же, как и вы, была головой без тела, и,  посмотрите,  она
живет и бегает как ни в чем не бывало.
     - Я не собачка, - обиженно ответила голова Брике.
     - Но ведь это же необходимый опыт. Если ожила собачки в  новом  теле,
то оживете и вы.
     - Не понимаю, при чем тут собачка, - упрямо твердила Брике. - Мне нет
никакого дела до собачки. Вы лучше скажите, когда я буду оживлена.  Вместо
того чтобы скорее оживить меня, вы возитесь с какими-то собаками.
     Керн безнадежно махнул рукой и, продолжая весело улыбаться, сказал:
     - Теперь скоро. Надо только найти подходящий труп... то есть тело,  и
вы будете в полной форме, как говорится.
     Отведя собаку. Керн  вернулся  с  сантиметром  в  руках  и  тщательно
измерил окружность шеи головы Брике.
     - Тридцать шесть сантиметров, - сказал он.
     - Боже, неужели я так похудела? - воскликнула голова Брике. - У  меня
было тридцать восемь. А размер туфель я ношу...
     Но Керн, не слушая ее, быстро ушел к - себе. Не успел он усесться  за
свой стол в кабинете, как в дверь постучались.
     - Войдите.
     Дверь открылась. Вошла Лоран. Она старалась  держаться  спокойно,  но
лицо ее было взволнованно.
 

ПОРОК И ДОБРОДЕТЕЛЬ

 
     - В чем дело?  С  головами  что-нибудь  случилось?  -  спросил  Керн,
поднимая голову от бумаг.
     - Нет... но я хотела поговорить с вами, господин профессор.
     Керн откинулся на спинку кресла.
     - Я вас слушаю, мадемуазель Лоран.
     - Скажите, вы серьезно  предполагаете  дать  голове  Брике  тело  или
только утешаете ее?
     - Совершенно серьезно.
     - И вы надеетесь на успех этой операции?
     - Вполне. Вы же видели собаку?
     - А Тома вы не предполагаете... поставить на ноги? - издалека  начала
Лоран.
     - Почему бы нет? Он уже просил меня об этом. Не всех сразу.
     - А Доуэля... - Лоран  вдруг  заговорила  быстро  и  взволнованно.  -
Конечно, каждый имеет право на жизнь, на нормальную человеческую жизнь,  и
Тома,  и  Брике.  Но  вы,  разумеется,  понимаете,  что  ценность   головы
профессора Доуэля гораздо выше, чем остальных ваших  голов...  И  если  вы
хотите вернуть к нормальному существованию  Тома  и  Брике,  то  насколько
важнее вернуть к той же нормальной жизни голову профессора Доуэля.
     Керн нахмурился. Все выражение его  лица  сделалось  настороженным  и
жестким.
     -  Профессор  Доуэль,  вернее   его   профессорская   голова,   нашел
прекрасного защитника в вашем лице, - сказал он, иронически улыбаясь. - Но
в таком защитнике, пожалуй, нет и необходимости, и вы напрасно  горячитесь
и волнуетесь. Разумеется, я думал и об оживлении головы Доуэля.
     - Но почему вы не начнете опыта с него?
     -  Да  именно  потому,  что  голова  Доуэля  дороже   тысячи   других
человеческих голов. Я начал с собаки, прежде  чем  наделить  телом  голову
Брике. Голова Брике  настолько  дороже  головы  собаки,  насколько  голова
Доуэля дороже головы Брике.
     - Жизнь человека и собаки несравнима, профессор...
     - Так же, как и головы Доуэля и Брике. Вы  ничего  больше  не  имеете
сказать?
     - Ничего, господин профессор, - ответила Лоран, направляясь к двери.
     - В таком случае,  мадемуазель,  я  имею  к  вам  кое-какие  вопросы.
Подождите, мадемуазель.
     Лоран остановилась у двери, вопросительно глядя на Керна.
     - Прошу вас, подойдите к столу, присядьте.
     Лоран со смутной тревогой опустилась в глубокое кресло. Лицо Керна не
обещало ничего хорошего. Керн откинулся на спинку кресла и долго испытующе
смотрел в глаза Лоран, пока она не опустила их. Потом он  быстро  поднялся
во весь свой высокий рост, крепко уперся кулаками в стол, наклонил  голову
к Лоран и спросил тихо и внушительно:
     - Скажите, вы не пускали в действие воздушный кран головы Доуэля?  Вы
не разговаривали с ним?
     Лоран почувствовала, что кончики пальцев ее похолодели. Мысли  вихрем
закружились в ее голове. Гнев, который возбуждал в ней  Керн,  клокотал  и
готов был прорваться наружу.
     "Сказать или не сказать ему правду?" -  колебалась  Лоран.  О,  какое
наслаждение бросить  в  лицо  этому  человеку  слово  "убийца",  но  такой
открытый выпад мог бы испортить все.
     Лоран не верила в то, что Керн даст голове Доуэля новое тело. Она уже
слишком много знала, чтобы верить такой возможности. И она мечтала  только
об одном, чтобы развенчать Керна, присвоившего себе плоды трудов Доуэля, в
глазах общества и раскрыть  его  преступление.  Она  знала,  что  Керн  не
остановится ни перед чем,  и,  объявляя  себя  открытым  его  врагом,  она
подвергала  свою   жизнь   опасности.   Но   не   чувство   самосохранения
останавливало ее. Она не хотела погибнуть, прежде чем  преступление  Керна
не будет раскрыто. И для этого надо было лгать. Но лгать не  позволяла  ей
совесть, все ее воспитание. Еще никогда в жизни  она  не  лгала  и  теперь
переживала ужасное волнение.
     Керн не спускал глаз с ее лица.
     - Не лгите, - сказал он насмешливо,  -  не  отягощайте  свою  совесть
грехом лжи. Вы разговаривали с головой, не отпирайтесь, я знаю  это.  Джон
подслушал все...
     Лоран, склонив голову, молчала.
     - Мне интересно только знать, о чем вы разговаривали с головой.
     Лоран почувствовала, как  отхлынувшая  кровь  прилила  к  щекам.  Она
подняла голову и посмотрела прямо в глаза Керна.
     - Обо всем.
     - Так, - сказал Керн, не снимая рук со стола. - Так я  и  думал;  Обо
всем.
     Наступила пауза. Лоран вновь опустила глаза вниз и  сидела  теперь  с
видом человека, ждущего приговора.
     Керн вдруг быстро направился к двери и запер  ее  на  ключ.  Прошелся
несколько раз по мягкому ковру кабинета,  заложив  руки  за  спину.  Потом
бесшумно подошел к Лоран и спросил:
     - И что же  вы  думаете  предпринять,  милая  девочка?  Предать  суду
кровожадное чудовище Керна? Втоптать его  имя  в  грязь?  Разоблачить  его
преступление? Доуэль, наверное, просил вас об этом?
     - Нет, нет, - забыв весь  свой  страх,  горячо  заговорила  Лоран,  -
уверяю вас, что голова профессора Доуэля совершенно лишена чувства  мести.
О, это благородная душа! Он даже... отговаривал меня. Он  не  то  что  вы,
нельзя судить по себе! - уже с вызовом закончила она, сверкнув глазами.
     Керн усмехнулся и вновь зашагал по кабинету.
     - Так, так, отлично. Значит, у  вас  все-таки  были  разоблачительные
намерения, и если бы не голова Доуэля, то профессор Керн уже  сидел  бы  в
тюрьме. Если добродетель не может  торжествовать,  то,  по  крайней  мере,
порок должен быть наказан. Так  оканчивались  все  добродетельные  романы,
которые вы читали, не правда ли, милая, девочка?
     - И порок будет наказан! - воскликнула она, уже почти теряя волю  над
своими чувствами.
     - О да, конечно, там,  на  небесах.  -  Керн  посмотрел  на  потолок,
облицованный крупными шашками из черного дуба. - Но здесь,  на  земле,  да
будет вам известно, наивное создание, торжествует порок и только порок!  А
добродетель... Добродетель стоит с протянутой рукой,  вымаливая  у  порока
гроши, или торчит вот там, - Керн указал в сторону комнаты, где находилась
голова Доуэля, - как воронье пугало, размышляя о бренности всего земного.
     И, подойдя к Лоран вплотную, он, понизив голос, сказал:
     - Вы знаете, что и вас и голову Доуэля я могу,  в  буквальном  смысле
слова, превратить в пепел и ни одна душа не узнает об этом.
     - Я знаю, что вы готовы на всякое...
     - Преступление? И очень хорошо, что вы знаете это.
     Керн вновь  зашагал  по  комнате  и  уже  обычным  голосом  продолжал
говорить, как бы рассуждая вслух:
     - Однако что вы прикажете с вами делать, прекрасная мстительница? Вы,
к сожалению, из той породы людей, которые не останавливаются ни перед  чем
и ради правды готовы принять  мученический  венец.  Вы  хрупкая,  нервная,
впечатлительная, но вас не запугаешь. Убить вас? Сегодня  же,  сейчас  же?
Мне удастся замести следы убийства, но все же с этим придется  повозиться.
А мое время дорого. Подкупить вас? Это труднее, чем  запугать  вас...  Ну,
говорите, что мне делать с вами?
     - Оставьте все так, как было... ведь я же не доносила на вас  до  сих
пор.
     - И не донесете?
     Лоран замедлила с ответом, потом ответила тихо, но твердо:
     - Донесу.
     Керн топнул ногой.
     - У-у, упрямая девчонка! Так вот что я скажу вам. Садитесь сейчас  же
за мой письменный стол... Не бойтесь, я еще не  собираюсь  ни  душить,  ни
отравлять вас. Ну, садитесь же.
     Лоран с недоумением посмотрела на него, подумала и пересела в  кресло
у письменного стола.
     - В конце концов вы нужны мне. Если я сейчас убью вас,  мне  придется
нанимать заместительницу или заместителя. Я не гарантирован, что на  вашем
месте не окажется какой-нибудь шантажист,  который,  открыв  тайну  головы
Доуэля, не станет высасывать из меня деньги, чтобы в итоге все же  донести
на меня. Вас я, по крайней мере, знаю. Итак, пишите. "Дорогая  мамочка,  -
или как вы там называете свою мать? - состояние  больных,  за  которыми  я
ухаживаю,  требует  моего  неотлучного  присутствия  в   доме   профессора
Керна..."
     - Вы хотите  лишить  меня  свободы?  Задержать  в  вашем  доме?  -  с
негодованием спросила Лоран, не начиная писать.
     - Вот именно, моя добродетельная помощница.
     - Я не стану писать такое письмо, - решительно заявила Лоран.
     - Довольно! - вдруг крикнул Керн так, что в часах загудела пружина. -
Поймите же, что у меня нет другого выхода. Не будьте, наконец, глупой.
     - Я не останусь у вас и не буду писать это письмо!
     - Ах, так! Хорошо же. Можете идти на все четыре  стороны.  Но  прежде
чем вы уйдете отсюда, вы будете свидетельницей того, как я отниму жизнь  у
головы Доуэля и растворю эту голову в химическом растворе. Идите и кричите
тогда по всему миру о том, что вы видели у меня голову Доуэля.  Вам  никто
не поверит. Над вами будут смеяться. Но берегитесь! Я не оставлю ваш донос
без возмездия. Идемте же!
     Керн схватил Лоран за руку и повлек к двери. Она была  слишком  слаба
физически, чтобы оказать сопротивление этому грубому натиску.
     Керн отпер дверь, быстро прошел через комнату Тома и Брике и вошел  в
комнату, где находилась голова профессора Доуэля.
     Голова Доуэля с недоумением смотрела на  этот  неожиданный  визит.  А
Керн, не обращая внимания на голову, быстро подошел к  аппаратам  и  резко
повернул кран от баллона, подающего кровь.
     Глаза головы непонимающе, но спокойно повернулись  в  сторону  крана,
затем голова посмотрела на Керна и растерянную Лоран.  Воздушный  кран  не
был открыт, и голова не могла говорить.  Она  только  шевелила  губами,  и
Лоран, привыкшая к мимике головы, поняла: это был немой вопрос: "Конец?"
     Затем глаза головы, устремленные на Лоран, начали как будто тускнеть,
и в то же время веки широко раскрылись, глазные яблоки выпучились, а  лицо
начало судорожно подергиваться. Голова переживала муки удушья.
     Лоран  истерически  крикнула.  Потом,  шатаясь,  подошла   к   Керну,
уцепилась за его руку и, почти теряя сознание,  заговорила  прерывающимся,
сдавленным спазмой голосом:
     - Откройте, скорее откройте кран... Я согласна на все!
     С едва заметной усмешкой Керн открыл кран. Живительная струя  потекла
по трубке в голову  Доуэля.  Судорожные  подергивания  лица  прекратились,
глаза приняли нормальное выражение,  взгляд  просветлел.  Угасавшая  жизнь
вернулась в голову Доуэля. Вернулось и сознание, потому что  Доуэль  вновь
посмотрел на Лоран с выражением недоумения и как будто даже разочарования.
     Лоран шаталась от волнения.
     - Позвольте вам предложить руку, - галантно сказал Керн,  и  странная
пара удалилась.
     Когда Лоран вновь уселась у стола.  Керн  как  ни  в  чем  не  бывало
сказал:
     - Так на чем мы остановились? Да... "Состояние больных требует  моего
постоянного,  -  или  нет,  напишите:  -  неотлучного  пребывания  в  доме
профессора Керна. Профессор Керн был  так  добр,  что  предоставил  в  мое
распоряжение прекрасную комнату с окном в сад. Кроме  того,  так  как  мой
рабочий день увеличился, то профессор Керн утроил мое жалованье".
     Лоран с упреком посмотрела на Керна.
     - Это не ложь, - сказал он. - Необходимость  заставляет  меня  лишить
вас свободы, но я должен  чем-нибудь  вознаградить  вас.  Я  действительно
увеличиваю вам жалованье. Пишите дальше: "Уход здесь  прекрасный,  и  хотя
работы много, но я  чувствую  себя  великолепно.  Ко  мне  не  приходи,  -
профессор никого не принимает у себя. Но не скучай, я тебе буду писать..."
Так. Ну, и от себя прибавьте еще каких-нибудь нежностей, которые вы обычно
пишете, чтобы письмо не возбудило никаких подозрений.
     И, уже как будто позабыв о Лоран, Керн начал размышлять вслух:
     - Долго так, конечно, продолжаться не может. Но, надеюсь, я  долго  и
не задержу вас. Наша работа приходит к концу, и тогда... То есть, я  хотел
сказать,  что  голова   недолговечна.   И   когда   она   прикончит   свое
существование... Ну, что там, вы  знаете  все.  Проще  сказать,  когда  мы
кончим с Доуэлем работу,  окончится  и  существование  головы  Доуэля.  От
головы не останется даже пепла, и  тогда  вы  сможете  вернуться  к  своей
уважаемой матушке. Вы больше не будете опасны для меня. И еще раз:  имейте
в виду, если вы вздумаете болтать, у меня есть свидетели, которые в случае
надобности покажут под присягой, что  бренные  останки  профессора  Доуэля
вместе с головой, ногами и прочими профессорскими атрибутами сожжены  мною
после анатомического вскрытия в крематории. Для этих случаев крематорий  -
очень удобная вещь.
     Керн позвонил. Вошел Джон.
     - Джон, ты отведешь мадемуазель  Лоран  в  белую  комнату,  выходящую
окном в сад. Мадемуазель Лоран переселяется в  мой  дом,  так  как  сейчас
предстоит большая работа. Спроси у мадемуазель, что ей  необходимо,  чтобы
устроиться поудобнее, и достань все необходимое. Можешь заказать от  моего
имени по телефону в магазинах. Счета я  оплачу.  Не  забудь  заказать  для
мадемуазель обед.
     И, откланявшись. Керн ушел.
     Джон проводил Лоран в отведенную ей комнату.
     Керн не солгал: комната действительно была очень  хороша  -  светлая,
просторная и уютно обставленная. Огромное окно выходило в  сад.  Но  самая
мрачная тюрьма не могла навести на Лоран большей тоски, чем  эта  веселая,
нарядная комната. Как тяжело больная, добралась Лоран до окна и посмотрела
в сад.
     "Второй этаж... высоко... отсюда не убежишь..." -  подумала  она.  Да
если бы и могла убежать, не  убежала  бы,  так  как  ее  бегство  было  бы
равносильно приговору для головы Доуэля.
     Лоран в изнеможении опустилась на кушетку  и  погрузилась  в  тяжелое
раздумье. Она не могла  определить,  сколько  времени  находилась  в  этом
состоянии.
     - Кушать подано, - услышала  она,  как  сквозь  сон,  голос  Джона  и
подняла усталые веки.
     - Благодарю вас, я не голодна, уберите со стола.
     Вышколенный слуга беспрекословно исполнил приказание и удалился.
     И она вновь погрузилась в свои думы. Когда  в  окне  противоположного
дома вспыхнули огни,  она  почувствовала  такое  одиночество,  что  решила
немедля навестить головы. Особенно ей хотелось повидать голову Доуэля.
     Неожиданный визит Лоран чрезвычайно обрадовал голову Брике.
     - Наконец-то! - воскликнула она. - Уже? Принесли?
     - Что?
     - Мое тело, - сказала Брике таким тоном, как будто вопрос шел о новом
платье.
     - Нет, еще не принесли, - невольно улыбаясь,  ответила  Лоран.  -  Но
скоро принесут, теперь уж вам недолго ожидать.
     - Ах, скорей бы!..
     - А мне также пришьют другое тело? - спросил Тома.
     - Да, разумеется, - успокоила его Лоран.  -  И  вы  будете  такой  же
здоровый, сильный, как были. Вы соберете денег, поедете к себе в деревню и
женитесь на вашей Мари.
     Лоран уже знала все затаенные желания головы.
     Тома чмокнул губами.
     - Скорее бы.
     Лоран поспешила пройти в комнату головы Доуэля.
     Как только воздушный кран был открыт, голова спросила Лоран:
     - Что все это значит?
     Лоран рассказала голове о разговоре с Керном и своем заключении.
     - Это возмутительно! - сказала голова. - Если бы я только мог  помочь
вам... И я, пожалуй, смогу, если только вы сами поможете мне...
     В глазах головы были гнев и решимость.
     - Все очень просто. Закройте кран от питательных трубок,  и  я  умру.
Поверьте, что я был даже разочарован,  когда  Керн  вновь  открыл  кран  и
оживил меня. Я умру, и Керн отпустит вас домой.
     - Я никогда не вернусь домой такой ценой! - воскликнула Лоран.
     - Я бы хотел  иметь  все  красноречие  Цицерона,  чтобы  убедить  вас
сделать это.
     Лоран отрицательно покачала головой.
     - Даже Цицерон не убедил бы меня.  Я  никогда  не  решусь  прекратить
жизнь человека...
     - Ну, разве я человек? - с грустной улыбкой спросила голова.
     - Помните, вы сами повторили слова Декарта: "Я мыслю.  Следовательно,
я существую", - ответила Лоран.
     - Положим, это так, но тогда вот  что.  Я  перестану  инструктировать
Керна. И уже никакими пытками он не заставит меня помогать ему. И тогда он
сам прикончит меня.
     - Нет, нет, умоляю вас. - Лоран подошла к голове. - Послушайте  меня.
Я думала раньше  о  мести,  теперь  думаю  об  ином.  Если  Керну  удастся
приставить тело трупа к голове Брике и операция пройдет  удачно,  то  есть
надежда и вас вернуть к жизни... Не Керн, так другой.
     - К сожалению, надежда эта очень слабая, - ответил Доуэль. - Едва  ли
опыт удастся даже у Керна. Он злой и преступный человек,  тщеславный,  как
тысяча Геростратов. Но он талантливый хирург и, пожалуй,  самый  способный
из всех ассистентов, которые были  у  меня.  Если  не  сделает  этого  он,
который пользовался моими советами до настоящего дня, то не сделает никто.
Однако я сомневаюсь, чтобы и он сделал эту невиданную операцию.
     - Но собаки...
     - Собаки - дело иное. Обе собаки, живые и здоровые, лежали  на  одном
столе, перед тем как совершить операцию пересадки голов. Все это произошло
очень быстро. Да и то Керну, по-видимому, удалось вернуть к  жизни  только
одну собаку, иначе он привел бы их обеих ко мне похвастать. А  тело  трупа
может быть привезено только через  несколько  часов,  когда,  быть  может,
начались уже процессы гниения. О сложности самой операции вы  сами  можете
судить как медик.  Это  не  то  что  пришить  полуотрезанный  палец.  Надо
связать, тщательно сшить все артерии, вены и,  главное,  нервы  и  спинной
мозг, иначе получится калека; затем возобновить кровообращение... Нет, это
бесконечно трудная задача, непосильная для современных хирургов.
     - Неужели вы сами не сделали бы такой операции?
     - Я обдумал все, уже делал опыты с собаками и полагаю,  что  мне  это
удалось бы...
     Дверь неожиданно открылась. На пороге стоял Керн.
     - Совещание заговорщиков? Не буду вам мешать. - И он хлопнул дверью.
 

МЕРТВАЯ ДИАНА

 
      Голове Брике казалось, что подобрать  и  пришить  к  голове  человека
новое тело так же легко, как примерить и сшить  новое  платье.  Объем  шеи
снят, остается только подобрать такой же объем шеи у трупа.
     Однако она скоро убедилась, что дело не так просто.
     Утром в белых халатах к ней явились профессор  Керн,  Лоран  и  Джон.
Керн распорядился, чтобы голова Брике была осторожно снята  со  стеклянной
подставки и положена лицом вверх так, чтобы можно было  видеть  весь  срез
шеи. Питание головы кровью, насыщенной кислородом, не  прекращалось.  Керн
углубился в изучение и промеры.
     - При всем однообразии  человеческой  анатомии,  -  говорил  Керн,  -
каждое тело человека имеет свои индивидуальные особенности. Иногда  трудно
бывает различить, предлежит ли, например, наружная или  внутренняя  сонная
артерия. Не одинаковой бывает и толщина артерий, ширина дыхательного горла
даже у людей с одинаковым объемом шеи.  Немало  придется  повозиться  и  с
нервами.
     - Но как же вы будете оперировать? - спросила Лоран. - Приставив срез
шеи к срезу туловища, вы тем самым закроете сразу всю поверхность среза.
     - В том-то и дело. Мы с Доуэлем  проработали  этот  вопрос.  Придется
делать целый ряд продольных сечений - идти  от  центра  к  периферии.  Это
очень сложная работа. Придется сделать свежие  сечения  на  шее  головы  и
трупа, чтобы добраться до еще  не  отмерших,  жизнедеятельных  клеток.  Но
главное затруднение все же не в этом. Главное  -  как  уничтожить  в  теле
трупа продукты начавшегося гниения или места инфекционного заражения,  как
очистить кровеносные сосуды от свернувшейся  крови,  наполнить  их  свежей
кровью и заставить заработать "мотор"  организма  -  сердце...  А  спинной
мозг? Малейшее прикосновение к нему вызывает сильнейшую реакцию,  зачастую
с самыми тяжелыми последствиями.
     - И как же вы предполагаете преодолеть все эти трудности?
     - О, пока это мой секрет. Когда опыт удастся, я опубликую всю историю
воскрешения из мертвых. Ну,  на  сегодня  довольно.  Поставьте  голову  на
место. Пустите воздушную струю. Как вы  себя  чувствуете,  мадемуазель?  -
спросил Керн, обращаясь к голове Брике.
     - Благодарю вас, хорошо. Но послушайте, господин профессор,  я  очень
обеспокоена... Вы тут говорили  о  разных  непонятных  вещах,  но  одно  я
поняла, что вы собираетесь кромсать мою шею вдоль и поперек. Ведь  это  же
будет сплошное безобразие. Куда я покажусь с  такой  шеей,  которая  будет
похожа на котлету?
     - Я постараюсь, чтобы  рубцы  были  менее  заметны.  Но,  разумеется,
скрыть совершенно следы операции не удастся. Не  делайте  отчаянных  глаз,
мадемуазель, вы можете носить на шее бархатку или даже колье. Так и  быть,
я подарю его вам в день вашего "рождения". Да, вот еще  что.  Сейчас  ваша
голова несколько усохла. Когда же вы заживете  нормальной  жизнью,  голова
должна пополнеть. Чтобы узнать ваш  нормальный  объем  шеи,  придется  вас
"раскормить" теперь же, иначе могут произойти неприятности.
     - Но ведь я же не могу есть, - жалобно ответила голова.
     - Мы вас  раскормим  по  трубочке.  Я  приготовил  особый  состав,  -
обратился он к Лоран. - Кроме того, придется усилить и подачу крови.
     - Вы включаете в питательную жидкость жировые вещества?
     Керн сделал неопределенный жест рукой.
     - Если голова и не разжиреет, то "набухнет", а это нам и надо.  Итак,
- закончил он, - остается самое главное: молите бога,  мадемуазель  Брике,
чтобы скорее погибла какая-нибудь красавица,  которая  одолжит  вам  после
смерти свое прекрасное тело.
     - Не говорите так,  это  ужасно!  Человек  должен  умереть,  чтобы  я
получила тело... И, доктор, я боюсь. Ведь это тело мертвеца. А  вдруг  она
придет и потребует отдать ей свое тело?
     - Кто она?
     - Мертвая.
     - Но ведь у нее не будет ног, чтобы прийти, - смеясь, отвечал Керн. -
А если и придет, то выскажете ей, что это вы дали ее телу голову, а не она
вам тело, и она, конечно, будет благодарна за этот подарок. Иду дежурить в
морг. Пожелайте мне удачи!
     Успех опыта во многом зависел от того, чтобы  найти  возможно  свежий
труп, и поэтому Керн бросил все дела и почти переселился в морг,  поджидая
счастливого случая.
     С сигарой во рту он ходил по длинному зданию так спокойно, как  будто
гулял по бульварам. Матовый свет падал с потолка на длинные ряды мраморных
столов. На каждом столе лежал труп, уже обмытый струей воды и раздетый.
     Заложив руки в карманы  пальто  и  попыхивая  сигарой,  Керн  обходил
длинные ряды столов, заглядывал в лица и от времени  до  времени  поднимал
кожаные покрывала, чтобы осмотреть тело.
     Вместе с ним ходили и родственники или друзья  погибших  людей.  Керн
относился к ним недоброжелательно, опасаясь, как бы они не вырвали у  него
подходящий труп из-под рук. Получить труп для Керна было не так-то просто.
До истечения трехдневного срока на  каждый  труп  могли  предъявить  права
родственники,  по  истечении  же  трех  дней  полуразложившийся  труп   не
представлял для Керна никакого интереса. Ему был нужен совершенно  свежий,
по возможности даже неостывший труп.
     Керн не поскупился на взятки, чтобы иметь возможность получить свежий
труп немедленно. Номер трупа мог быть заменен,  и  какая-то  неудачница  в
конце концов была бы зарегистрирована как "пропавшая без вести".
     "Однако  нелегко  найти  Диану  по  вкусу  Брике",  -   думал   Керн,
разглядывая широкие ступни и мозолистые руки трупов.  Большинство  лежащих
здесь принадлежало не к тем, кто ездит  на  автомобилях.  Керн  прошел  из
конца в конец. За это время несколько трупов было опознано и унесено, а на
их места уже  тащили  новые.  Но  и  среди  новичков  Керн  не  мог  найти
подходящего для операции материала. Находились трупы без  головы,  но  или
неподходящей комплекции, или  имеющие  раны  на  теле,  или  же,  наконец,
начинавшие уже разлагаться. День был на исходе. Керн  чувствовал  приступы
голода и с удовольствием  представил  себе  куриные  котлеты  в  дымящемся
горошке.
     "Неудачный день", - подумал Керн, вынимая часы.  И  он  направился  к
выходу среди двигающейся у трупов толпы, полной отчаянья, тоски  и  ужаса.
Навстречу ему служащие несли труп женщины без головы. Обмытое молодое тело
блестело, как белый мрамор.
     "О, это что-то подходящее", - подумал он и пошел вслед за  сторожами.
Когда труп был положен. Керн бегло осмотрел его и еще  больше  убедился  в
том, что он нашел то, что нужно. Керн уже хотел  шепнуть  служащим,  чтобы
они унесли труп, как вдруг к трупу подошел плохо одетый старик с давно  не
бритыми усами и бородой.
     - Вот она. Марта! - воскликнул он и вытер рукой со лба пот.
     "Черт его принес!" - выбранился Керн и, подойдя к старику, сказал:
     - Вы опознали труп? Ведь он без головы.
     Старик показал на большую родинку на левом плече.
     - Приметная, - ответил он.
     Керн удивился, что старик говорит так спокойно.
     - Кто же она была? Ваша жена или дочь?
     - Бог милостив, - ответил словоохотливый старик.  -  Племянницей  она
мне была, да и неродной. От моей кузины их трое осталось, - кузина умерла,
а мне их на шею. У меня же своих четверо. Нужда. Но что сделаете,  сударь?
Ведь не котята, под забор не  подкинешь.  Так  и  жили.  А  тут  случилось
несчастье. Живем мы в старом доме, нас давно выселяли  из  него,  но  куда
денешься?  И  вот  дожили.  Крыша  обвалилась.  Остальные   дети   ушибами
отделались, а этой голову начисто срезало. Меня со старухой дома не  было,
мы с ней жареными каштанами торгуем. Я пришел домой, а Марту  в  морг  уже
отвезли. И зачем в морг? Говорят, за  компанию  в  других  квартирах  тоже
людей подавило, и некоторые из них одинокие были,  вот  всех  их  сюда.  Я
домой пришел, фюить, и войти нельзя, словно землетрясение.
     "Дело подходящее", - подумал Керн и, отведя старика в сторону, сказал
ему:
     - Что случилось, того не поправишь. Видите ли, я врач,  и  мне  нужен
труп.  Буду  говорить  прямо.  Хотите  получить  сто  франков   и   можете
отправляться домой.
     -  Потрошить  будете?  -  Старик  неодобрительно  покачал  головой  и
задумался. - Ей, конечно, все равно пропадать... Мы люди бедные... А все ж
таки не чужая кровь...
     - Двести.
     - А нужда велика, детишки голодные... но  все-таки  жалко...  Хорошая
девушка была, очень хорошая, очень добрая, и лицо как  розан,  не  то  что
этот хлам... - Старик пренебрежительно махнул на столы с трупами.
     "Ну и старик! Он,  кажется,  начинает  расхваливать  свой  товар",  -
подумал Керн и решил изменить тактику.
     - Впрочем, как хотите, - небрежно сказал он. - Трупов здесь не  мало,
и есть нисколько не хуже вашей племянницы, - И Керн отошел от старика.
     - Да нет, как же так, дайте подумать... - семенил за ним старик, явно
склоняясь к сделке.
     Керн уже торжествовал, но положение неожиданно изменилось еще раз.
     - Ты уже здесь? - послышался взволнованный старческий голос.
     Керн обернулся и увидел быстро приближающуюся толстенькую старушку  в
чистеньком белом чепце. Старик при виде ее невольно крякнул.
     - Нашел? - спросила старушка,  дико  озираясь  по  сторонам  и  шепча
молитвы.
     Старик молча показал рукой на труп.
     -  Голубка  ты  наша,  мученица  несчастная!  -  заголосила  старуха,
приближаясь к обезглавленному трупу.
     Керн видел, что со старухой будет трудно сладить.
     - Послушайте, мадам, - сказал он приветливо, обращаясь к старухе. - Я
тут беседовал с вашим мужем и узнал, что вы очень нуждаетесь.
     - Нуждаемся или нет, у других не просим, - отрезала не  без  гордости
старушка.
     -  Да,  но...  видите  ли,  я  член  благотворительного   похоронного
общества. Я могу принять похороны вашей  племянницы  на  счет  общества  и
возьму все хлопоты на себя. Если хотите, можете поручить это мне,  а  сами
идите к своим делам, вас ждут ваши дети и сироты.
     - Ты что тут наболтал? - набросилась старушка на мужа. И, обернувшись
к Керну, она сказала: - Благодарю вас, господин, но я должна все выполнить
как полагается.  Как-нибудь  справимся  и  без  вашего  благотворительного
общества. Что глазами ворочаешь? - перешла она на обычный тон в  разговоре
с мужем. - Забирай покойницу. Поедем. Я и тачку привезла.
     Все  это  было  сказано  таким  решительным  тоном,  что  Керн   сухо
поклонился и отошел.
     "Досадно! Нет, решительно сегодня неудачный день".
     Он отправился к выходу и, отведя привратника в сторону,  тихо  сказал
ему:
     - Так смотрите  же,  если  будет  что-нибудь  подходящее,  немедленно
звоните мне по телефону.
     - О, сударь, непременно, - закивал головой привратник, получивший  от
Керна хороший куш.
     Керн плотно пообедал в ресторане и вернулся к себе.
     Когда он зашел в комнату Брике, она встретила его обычным в последнее
время вопросом:
     - Нашли?
     - Нашел, да неудачно, черт побери! - ответил он. - Потерпите.
     - Но неужели так-таки ничего подходящего и не было?  -  не  унималась
Брике.
     - Были этакие кривоногие каракатицы. Если хотите, то я...
     - Ах нет, уж лучше я потерплю. Я не хочу быть каракатицей.
     Керн решил лечь спать раньше обыкновенного, чтобы пораньше  встать  и
вновь отправиться в морг. Но не успел он заснуть, как затрещал  телефон  у
кровати. Керн выбранился и взял трубку.
     - Алло! Я слушаю. Да, профессор Керн. Что такое?  Крушение  поезда  у
самого вокзала? Масса трупов? Ну да, конечно, немедленно. Благодарю вас.
     Керн начал быстро одеваться, вызвал Джона и крикнул:
     - Машину!
     Через пятнадцать минут он уже мчался по ночным улицам, как на пожар.
     Привратник не обманул. В эту  ночь  смерть  собрала  большой  урожай.
Трупы таскали беспрерывно. Все столы были завалены. Скоро пришлось  класть
их на пол. Керн был в восторге. Он благословлял  судьбу  за  то,  что  эта
катастрофа  не  случилась  днем.   Весть   о   ней,   вероятно,   еще   не
распространилась  в  городе.  Посторонних  в  морге  пока  не  было.  Керн
рассматривал еще не раздетые и не обмытые трупы. Все они  были  совершенно
свежие.  Исключительно  удачный   случай.   Одно   плохо,   что   и   этот
благодетельный случай  не  очень  считался  со  специальными  требованиями
Керна. Большинство тел было раздавлено или повреждено во многих местах. Но
Керн не терял надежды, так как трупы все прибывали.
     - Покажите-ка мне вот эту, - обратился он к служащему,  несшему  труп
девушки в сером костюме. Череп  был  разбит  со  стороны  затылка.  Волосы
окровавлены, платье тоже. Но платье не измято. "Видимо,  повреждения  тела
не  велики...  Идет.  Телосложение  довольно   плебейское,   -   вероятно,
какая-нибудь камеристка, но лучше такое тело, чем ничего", - думал Керн. -
А это? - Керн указал на другие носилки. - Да это целая находка! Сокровище!
Черт возьми, досадно все-таки, что погибла такая женщина!
     На  пол  опустили  труп  молодой  женщины   с   необычайно   красивым
аристократическим  лицом,  на  котором  застыло   только   одно   глубокое
удивление. У нее был пробит  череп  выше  правого  уха.  Очевидно,  смерть
наступила мгновенно. На белой шее виднелось  жемчужное  ожерелье.  Изящное
черное шелковое платье было лишь немного изорвано внизу  и  от  ворота  до
плеча. На обнажившемся плече виднелась родинка.
     "Как у той, - подумал Керн. - Но это... какая красота! - Керн наскоро
измерил шею. - Как по заказу".
     Керн сорвал дорогое ожерелье из настоящих  крупных  жемчужин,  бросил
его служащим и сказал:
     - Я беру вот этот труп. Но так как  у  меня  нет  времени  произвести
здесь тщательный осмотр трупов, то на всякий случай я беру и вот  этот,  -
он указал на первый труп девушки. - Скорее, скорее. Оберните их холстом  и
выносите. Вы слышите? Толпа собирается. Вам придется открыть морг, и через
несколько минут здесь будет настоящее столпотворение.
     Трупы были унесены, уложены на автомобиль и быстро доставлены  в  дом
Керна.
     Все необходимое для операции было уже заранее приготовлено.  День,  -
вернее, ночь воскресения Брике наступила. Керн не хотел  терять  ни  одной
минуты.
     Оба трупа были обмыты и  принесены  в  комнату  Брике  завернутыми  в
простыни и уложены на операционный стол.
     Голова Брике горела нетерпением посмотреть на  свое  новое  тело,  но
Керн умышленно поставил стол так, чтобы голова не видела трупов,  пока  не
будут закончены все приготовления.
     Керн быстро произвел сечение голов трупов. Эти головы были  завернуты
в холст и вынесены Джоном, края среза и  стол  вымыты,  тела  приведены  в
порядок.
     Еще раз критически осмотрев тела. Керн  озабоченно  покачал  головой.
Тело с родинкой на плече было  безукоризненной  красоты  форм  и  особенно
выигрывало по сравнению с телом "камеристки" -  ширококостным,  угловатым,
неладно скроенным, но крепко сшитым. Брике,  конечно,  выберет  тело  этой
аристократической Дианы. Однако при тщательном осмотре тела Керн заметил у
Дианы, как называл он ее, некоторый дефект: на  ступне  правой  ноги  была
небольшая  рана,  причиненная  каким-нибудь   обрезком   железа.   Большой
опасности это не представляло. Керн прижег рану, заражения крови опасаться
еще не было оснований. Но все же за успех операции с телом "камеристки" он
был более спокоен.
     - Поверните голову Брике, - сказал Керн,  обращаясь  к  Лоран.  Чтобы
Брике не мешала своей болтливостью во время подготовительных работ, у  нее
был заткнут рот, то есть выключен баллон  со  сжатым  воздухом.  -  Теперь
можно пустить воздушную струю.
     Когда голова Брике увидала  трупы,  она  вскрикнула  так,  как  будто
неожиданно обожглась. Глаза ее расширились от ужаса. Один из  этих  трупов
должен стать ее собственным телом. Впервые остро,  до  боли  почувствовала
она всю необычайность этой операции и начала колебаться.
     - Ну, что же вы? Как вам нравятся тру... эти тела?
     - Я... боюсь... - прохрипела голова. - Нет, нет, я не думала, что это
так страшно... я не хочу...
     - Не хотите? В таком случае  я  пришью  к  трупу  голову  Тома.  Тома
сделается женщиной. Вы хотите, Тома, сейчас же получить тело?
     - Нет, подождите, - испугалась голова Брике. -  Я  согласна.  Я  хочу
иметь вот то тело... с родинкой на плече.
     - А я вам советую выбрать вот это. Оно не так красиво,  но  зато  без
единой царапины.
     - Я не прачка, а артисткам - гордо заметила голова Брике.  -  Я  хочу
иметь красивое тело. И родинка на плече... Это так нравится мужчинам.
     - Пусть  будет  по-вашему,  -  ответил  Керн.  -  Мадемуазель  Лоран,
перенесите голову мадемуазель Брике на  операционный  стол.  Сделайте  это
осторожно, искусственное  кровообращение  головы  должно  продолжаться  до
последнего мгновения.
     Лоран возилась с последними приготовлениями  головы  Брике.  На  лице
Брике были написаны крайнее  напряжение  и  волнение.  Когда  голова  была
перенесена на стол, Брике не выдержала и вдруг закричала так, как она  еще
никогда не кричала:
     - Не хочу! Не хочу! Не надо! Лучше убейте меня! Боюсь! А-а-а-а!..
     Керн, не прерывая своей работы, резко крикнул Лора:
     - Закройте скорее  воздушный  кран!  Введите  в  питательный  раствор
гедонал, и она уснет.
     - Нет, нет, нет!
     Кран закрылся, голова замолчала,  но  продолжала  шевелить  губами  и
смотреть с выражением ужаса и мольбы.
     - Господин профессор, можем ли  мы  производить  операцию  против  ее
воли? - спросила Лоран.
     - Сейчас не время заниматься этическими проблемами,  -  сухо  ответил
Керн. - Она потом сама  нас  благодарить  будет.  Делайте  свое  дело  или
уходите и не мешайте мне.
     Но Лоран знала, что уйти она не может, - без ее помощи исход операции
оказался бы еще более сомнительным.  И  она,  пересилив  себя,  продолжала
помогать Керну. Голова Брике так билась,  что  трубки  едва  не  вышли  из
кровеносных сосудов. Джон пришел на  помощь  и  придержал  голову  руками.
Постепенно подергивания  головы  прекратились,  глаза  закрылись:  гедонал
производил свое действие.
     Профессор Керн приступил к операции.
     Тишина прерывалась только короткими приказаниями Керна,  требовавшего
тот или иной хирургический инструмент. От напряжения у Керна даже вздулись
жилы на лбу. Он пустил в ход всю  свою  блестящую  хирургическую  технику,
соединяя быстроту с необычайной тщательностью и  осторожностью.  При  всей
своей ненависти к Керну Лоран не могла в эту минуту не восхищаться им.  Он
работал  как  вдохновенный  артист.  Его  ловкие   чувствительные   пальцы
совершали чудеса.
     Операция продолжалась час пятьдесят пять минут.
     -  Кончено,  -  наконец  сказал  Керн  выпрямляясь,  -  отныне  Брике
перестала  быть  головой  от  тела.  Остается  только  вдунуть  ей  жизнь:
заставить забиться сердце, возбудить кровообращение. Но с этим я справлюсь
один. Вы можете отдохнуть, мадемуазель Лоран.
     - Я еще могу работать, - ответила она.
     Несмотря на усталость, ей очень хотелось посмотреть на последний  акт
этой необычайной операции. Но Керн, очевидно,  не  хотел  посвящать  ее  в
тайну оживления. Он еще раз настойчиво предложил  ей  отдохнуть,  и  Лоран
повиновалась.
     Керн вновь вызвал ее через час. Он выглядел еще  более  уставшим,  но
лицо его выражало глубокое самоудовлетворение.
     - Попробуйте пульс, - предложил он Лоран.
     Девушка не без внутреннего содрогания взяла  за  руку  Брике;  за  ту
руку, которая всего три часа тому назад принадлежала холодному трупу. Рука
была уже теплая, и прощупывалось биение пульса. Керн приложил к лицу Брике
зеркало. Поверхность зеркала запотела.
     - Дышит. Теперь нужно хорошо спеленать нашу новорожденную.  Несколько
дней ей придется пролежать совершенно неподвижно.
     Сверх бинтов Керн наложил на шею Брике гипсовый лубок. Все тело  было
спеленато, а рот крепко завязан.
     - Чтобы она не вздумала говорить, - пояснил Керн. - Первые  сутки  мы
продержим ее в сонном состоянии, если сердце позволит.
     Брике перенесли в комнату, смежную с комнатой Лоран, бережно  уложили
в кровать и подвергли электронаркозу.
     - Питать мы ее будем искусственно, пока не произойдет сращение  швов.
Вам уж придется поухаживать за ней.
     Только на третий день Керн позволил Брике "прийти в себя".
     Было четыре часа дня. Косой луч солнца  прорезал  комнату  и  осветил
лицо  Брике.  Она  легко  повела  бровями  и  открыла  глаза.  Еще  смутно
соображая, посмотрела на освещенное окно, потом перевела взгляд  на  Лоран
и, наконец, опустила глаза вниз. Там уже  не  было  пустоты.  Она  увидела
слабо колыхавшуюся грудь и тело, - ее тело,  прикрытое  простыней.  Слабая
улыбка осветила ее лицо.
     - Не пытайтесь говорить и лежите тихо, - сказала  Лоран.  -  Операция
прошла очень хорошо, и теперь все зависит от того,  как  вы  будете  вести
себя. Чем спокойнее вы будете лежать, тем скорее подниметесь на ноги. Пока
мы будем с вами объясняться мимикой. Если вы опустите веки вниз, это будет
означать "да", вверх - "нет". Чувствуете вы где-нибудь боль? Здесь. Шея  и
нога. Это пройдет. Хотите вы пить? Есть? - Брике  не  ощущала  голода,  но
хотела пить.
     Лоран позвонила Керну. Он тотчас пришел из своего кабинета.
     - Ну, как себя чувствует новорожденная? - Он осмотрел  ее  и  остался
доволен. - Все благополучно. Терпение,  мадемуазель,  и  вы  скоро  будете
танцевать. - Он сделал несколько распоряжений и ушел.
     Дни "выздоровления" тянулись  для  Брике  очень  медленно.  Она  была
примерной больной: сдерживала свое нетерпение, лежала спокойно и выполняла
все приказания. Настал день, когда ее, наконец, распеленали,  но  говорить
еще не разрешали.
     - Чувствуете ли вы свое тело? - с некоторым волнением спросил Керн.
     Брике опустила веки.
     - Попробуйте очень осторожно пошевелить пальцами на ногах.
     Брике,  очевидно,  попробовала,  так  как  на  лице   ее   выразилось
напряжение, но пальцы не двигались.
     -  Очевидно,  функции  центральной  нервной  системы  еще  не  вполне
восстановились, - авторитетно сказал Керн, - Но я надеюсь, что  они  скоро
восстановятся, а вместе с ними восстановится и движение.  -  Про  себя  же
подумал: "Как бы Брике не захромала, в самом деле, на обе ноги".
     "Восстановится - как странно звучит это  слово",  -  подумала  Лоран,
вспомнив о холодном трупе на операционном столе.
     У Брике появилась новая забота. Теперь она часами занималась тем, что
пыталась шевелить пальцами на ногах. Лоран едва ли не с меньшим  интересом
следила за этим.
     И однажды Лоран радостно вскрикнула:
     - Шевелится! Большой палец на левой ноге шевелится.
     Дальше дело пошло быстрее. Зашевелились и другие пальцы  на  руках  и
ногах. Скоро Брике уже могла немного поднимать руки и ноги.
     Лоран была поражена. На глазах ее совершилось чудо.
     "Как бы ни был преступен Керн, -  думала  она,  -  он  необыкновенный
человек.  Правда,  без  головы  Доуэля  ему  не  удалось  бы  это  двойное
воскрешение мертвого. Но все же и сам Керн талантливый человек, - ведь это
утверждала и голова Доуэля. О, если бы Керн воскресил и его! Но нет, этого
он не сделает".
     Еще через несколько дней Брике разрешили  говорить.  У  нее  оказался
довольно приятный голос, но несколько ломающегося тембра.
     - Выправится, - уверял Керн. - Еще петь будете.
     И Брике скоро  попробовала  петь.  Лоран  была  очень  поражена  этим
пением. Верхние ноты Брике брала довольно пискливым и  не  очень  приятным
голосом, в среднем регистре голос звучал очень тускло и  даже  хрипло.  Но
зато  нижние  ноты  были  очаровательны.  Это  было  превосходное  грудное
контральто.
     "Ведь горловые связки лежат выше места среза шеи и принадлежат Брике,
- думала Лоран, - откуда же этот двойной голос, разные тембры  верхнего  и
нижнего регистра? Физиологическая загадка. Не зависит ли это  от  процесса
омоложения головы Брике, которая старше ее нового тела? Или,  быть  может,
это как-то связано  с  нарушением  функций  центральной  нервной  системы?
Совершенно непонятно... Интересно знать, чье это  молодое,  изящное  тело,
какой несчастной голове оно принадлежало..."
     Лоран, ничего не говоря Брике, начала просматривать номера  газет,  в
которых печатались списки погибших при крушении поезда. Скоро ей  попалась
заметка  о  том,  что  известная  итальянская   артистка   Анжелика   Гай,
следовавшая в поезде, потерпевшем крушение,  исчезла  бесследно.  Труп  ее
обнаружен не был, и  над  разрешением  этой  загадки  изощрялись  газетные
корреспонденты. Лоран была почти уверена, что голова Брике  получила  тело
погибшей артистки.
 
 
СБЕЖАВШИЙ ЭКСПОНАТ
 
 
     Наконец в жизни Брике настал великий день. С нее были сняты последние
бинты, и профессор Керн разрешил ей встать.
     Она поднялась  и,  опираясь  на  руку  Лоран,  прошлась  по  комнате.
Движения ее были неуверенны  и  несколько  порывисты.  Иногда  она  делала
странные жесты рукой: до известного  предела  ее  рука  двигалась  плавно,
затем следовала задержка и  как  бы  принужденное  движение,  переходившее
опять в плавное.
     - Все это пройдет, - убежденно говорил Керн.
     Немного беспокоила его только небольшая ранка на ступне Брике.  Ранка
заживала медленно. Но со временем и она зажила  настолько,  что  Брике  не
испытывала боли, даже наступая на больную ногу.  А  через  несколько  дней
Брике уже пыталась танцевать.
     - Не пойму, в чем дело, - говорила  она,  -  некоторые  движения  мне
даются  свободно,  а  другие  затруднены.  Вероятно,  я  еще  не  привыкла
управлять своим новым телом... А  оно  великолепно!  Посмотрите  на  ноги,
мадемуазель Лоран. И  рост  отличный.  Вот  только  эти  рубцы  на  шее...
Придется их закрывать. Но зато эта  родинка  на  плече  очаровательна,  не
правда ли? Я сошью платье такого фасона, чтобы она была  видна...  Нет,  я
решительно довольна своим телом.
     "Своим телом! - думала Лоран. - Бедная Анжелика Гай!"
     Все, что так долго сдерживала в себе Брике, разом прорвалось  наружу.
Она забросала Лоран требованиями, заказами, просьбами о  костюмах,  белье,
туфлях, шляпах, модных журналах, принадлежностях косметики.
     В новом сером шелковом платье она  была  представлена  Керном  голове
профессора Доуэля. И так как это была мужская голова, Брике  не  могла  не
пококетничать. И была очень польщена, когда голова Доуэля прохрипела:
     -  Отлично!  Вы  отлично  справились  со  своей   задачей,   коллега,
поздравляю вас!
     И Керн под руку с Брике, сияя, как новобрачный, вышел из комнаты.
     - Садитесь, мадемуазель, - галантно сказал Керн, когда они  пришли  в
его кабинет.
     - Не знаю, как мне благодарить вас,  господин  профессор,  -  сказала
она, томно опуская глаза и затем кокетливо взглянув на  Керна.  -  Вы  так
много сделали для меня... А я ничем не могу вознаградить вас.
     - Это и не нужно. Я вознагражден больше, чем вы думаете.
     - Я очень рада. - И Брике окинула Керна еще более лучистым  взглядом.
- А теперь разрешите мне уйти... выписаться из больницы.
     - Как уйти? Из какой больницы? - Сразу даже не понял Керн.
     - Уйти домой. Представляю, какой фурор произведет мое появление среди
подруг!
     Она собирается уйти! Керн не допускал  мысли  об  этом.  Он  проделал
огромный труд, разрешил сложнейшую задачу, совершил невозможное  вовсе  не
для того, чтобы Брике производила фурор среди своих легкомысленных подруг.
Он сам хотел произвести фурор демонстрацией Брике перед ученым  обществом.
Впоследствии он, может быть, и даст ей некоторую  свободу,  но  теперь  об
этом нечего и думать.
     - К сожалению, я не могу отпустить вас, мадемуазель Брике. Вы  должны
еще некоторое время остаться в моем доме, под моим наблюдением.
     - Но зачем? Я чувствую  себя  великолепно,  -  возразила  она,  играя
рукой.
     - Да, но вам может стать хуже.
     - Тогда я приду к вам.
     - Позвольте мне лучше знать, когда вам можно будет уйти отсюда, - уже
резко сказал Керн. - Не забывайте, чем бы вы были без меня.
     - Я уже благодарила вас за это. Но я не девочка  и  не  невольница  и
могу распоряжаться собой!
     "Ого, да она с характером!" - с удивлением подумал Керн.
     - Ну, мы еще поговорим об этом, - сказал он. - А пока извольте идти в
свою комнату. Джон, вероятно, уже принес вам бульон.
     Брике надула губы, поднялась и, не глядя на Керна, вышла.
     Брике обедала вместе с Лоран в ее комнате. Когда Брике  вошла,  Лоран
уже сидела за столом.  Брике  опустилась  на  стул  и  сделала  небрежный,
изящный жест кистью правой  руки.  Лоран  не  раз  замечала  этот  жест  и
размышляла над тем, кому он, собственно, принадлежит:  телу  Анжелики  Гай
или Брике? Но разве  не  мог  остаться  в  теле  Анжелики  Гай  автоматизм
движений, как-то закрепившийся в двигательных нервах?..
     Для Лоран все эти вопросы были слишком сложными.
     "Ими, вероятно, заинтересуются физиологи", - подумала она.
     - Опять бульон! Надоели мне эти больничные блюда, - капризно  сказала
Брике. - Я с удовольствием съела бы сейчас дюжину устриц и запила стаканом
шабли. - Она отпила несколько глотков бульона из  чашки  и  продолжала:  -
Профессор Керн заявил мне сейчас, что он не  отпустит  меня  из  дому  еще
несколько дней. Как бы не так! Я не из породы домашних птиц.  Здесь  можно
умереть с тоски. Нет, я люблю так жить, чтобы все вертелось колесом. Огни,
музыка, цветы, шампанское.
     Непрерывно тараторя, Брике наскоро пообедала, поднялась со  стула  и,
подойдя к окну, внимательно взглянула вниз.
     - Спокойной ночи, мадемуазель Лоран, - сказала она, обернувшись. -  Я
сегодня рано лягу спать. Пожалуйста, не будите меня завтра утром.  В  этом
доме сон-лучшее препровождение времени.
     И, кивнув головой, она ушла в свою комнату.
     А Лоран уселась писать письмо своей матери.
     Все письма контролировались Керном. Лоран знала, как строго он следит
за ней, и потому даже не пыталась переслать какое-нибудь  письмо  без  его
цензуры.
     Впрочем, чтобы не волновать свою мать, она решила, - если бы и  могла
переслать письмо без  цензуры  Керна,  -  не  писать  ей  правды  о  своем
невольном заточении.
     В эту ночь  Лоран  спала  особенно  плохо.  Она  долго  ворочалась  в
кровати, думая о будущем. Жизнь ее находилась в опасности. Что  предпримет
Керн, чтобы "обезвредить" ее?
     Не спалось, видно, и Брике. Из ее комнаты доносился какой-то шорох.
     "Примеряет новые платья", - подумала Лоран. Потом все стихло. Смутно,
сквозь сон Лоран услышала как будто заглушенный крик и проснулась. "Однако
мои нервы никуда не годятся",  -  подумала  она  и  вновь  уснула  крепким
предутренним сном.
     Проснулась она, как всегда, в семь часов утра. В  комнате  Брике  все
еще было тихо. Лоран решила не беспокоить ее и  прошла  в  комнату  головы
Тома. Голова Тома по-прежнему была мрачна. После  того  как  Керн  "пришил
тело" голове Брике, тоска Тома усилилась.  Он  просил,  умолял,  требовал,
чтобы ему также скорее дали новое  тело,  наконец  грубо  бранился.  Лоран
стоило больших трудов успокоить его. Она с облегчением вздохнула,  окончив
утренний туалет головы  Тома,  и  направилась  в  комнату  головы  Доуэля,
который встретил Лоран приветливой улыбкой.
     - Странная это вещь-жизнь! - сказала голова Доуэля. - Еще  недавно  я
хотел умереть. Но мой мозг продолжает работать, и не  далее  как  третьего
дня мне пришла в голову необычайно смелая и оригинальная идея. Если бы мне
удалось  осуществить  мою  мысль,  это  произвело  бы  целый  переворот  в
медицине. Я сообщил свою идею Керну, и надо было  видеть,  как  загорелись
его глаза. Ему, вероятно, мерещился  прижизненный  памятник,  поставленный
благодарными современниками... И вот я должен жить для него, для  идеи,  а
значит, и для себя. Право, это какая-то ловушка.
     - И в чем же эта идея?
     - Я как-нибудь расскажу вам, когда все это  более  оформится  в  моем
мозгу...
     В девять часов Лоран решила постучать Брике, но ответа  не  получила.
Обеспокоенная Лоран попыталась открыть дверь, но  она  оказалась  запертой
изнутри. Лоран ничего больше не оставалось, как  сообщить  обо  всем  этом
профессору Керну.
     Керн, как всегда, действовал быстро и решительно.
     - Ломайте дверь! - приказал он Джону.
     Негр ударил плечом. Тяжелая дверь  треснула  и  сорвалась  с  петель.
Керн, Лоран и Джон вошли в комнату.
     Измятая постель Брике была пуста. Керн подбежал к окну. От ручки рамы
вниз спускалась вязка из разорванной простыни и двух полотенец. Клумба под
окном была измята.
     - Это ваша проделка! -  крикнул  Керн,  поворачивая  грозное  лицо  к
Лоран.
     -  Уверяю  вас,  что  я  не  принимала  никакого  участия  в   побеге
мадемуазель Брике, - твердо сказала Лоран.
     - Ну, с вами мы еще поговорим, - ответил Керн, хотя решительный ответ
Лоран сразу убедил его в том, что  Брике  действовала  без  сообщников.  -
Теперь надо позаботиться о том, чтобы поймать беглянку.
     Керн прошел в свой кабинет и в волнении зашагал от  камина  к  столу.
Первой его мыслью было вызвать полицию. Но он тотчас  оставил  эту  мысль.
Полицию менее всего следовало вмешивать в это дело. Придется обратиться  к
частным сыскным агентствам.
     "Черт возьми, я сам виноват... Надо было принять меры охраны! Но  кто
бы мог подумать. Вчерашний труп сбежал! -  Керн  злобно  рассмеялся.  -  И
теперь, чего доброго, она разболтает обо всем, что произошло с нею... Ведь
она говорила о фуроре, который  произведет  ее  появление...  Эта  история
дойдет до газетных корреспондентов, и тогда... Не следовало показывать  ее
голове Доуэля... Наделала хлопот. Отблагодарила!"
     Керн вызвал по телефону агента частной сыскной  конторы,  вручил  ему
крупную сумму на расходы, обещая еще большую в случае успешных розысков, и
дал подробное описание пропавшей.
     Агент осмотрел место побега и следы, ведшие к железной  ограде  сада.
Ограда  была  высокая  и  оканчивалась  острыми  прутьями.  Агент  покачал
головой: "Молодец девчонка!" На одном пруте он заметил кусок серого шелка,
снял его и бережно уложил в бумажник.
     - В это платье она была одета в день побега. Будем искать  женщину  в
сером.
     И, уверив Керна, что "женщина в сером" будет им  разыскана  не  позже
чем через сутки, агент удалился.
     Сыщик был опытным в своем деле человеком. Он разузнал адрес последней
квартиры Брике и  адреса  нескольких  прежних  ее  подруг,  завел  с  ними
знакомство, у одной из подруг нашел фотографическую карточку Брике, узнал,
в каких кабаре Брике выступала. Несколько агентов было разослано  по  этим
кабаре на поиски беглянки.
     - Птичка далеко не улетит, - уверенно говорил сыщик.
     Однако на этот раз он ошибся. Прошло два дня,  а  на  след  Брике  не
удалось напасть. Лишь на третий день поисков завсегдатай одного кабачка на
Монмартре сообщил агенту, что в ночь побега там была  "воскресшая"  Брике.
Но куда она затем исчезла, никто не знал.
     Керн волновался все более. Теперь он опасался  не  только  того,  что
Брике  разболтает  о  его  тайнах.  Он  боялся  навсегда  потерять  ценный
"экспонат". Правда, он мог сделать второй - из  головы  Тома,  но  на  это
требовалось  время,  колоссальная  затрата  сил.  Да  и  новый  опыт   мог
закончиться не столь  блестяще.  Демонстрирование  же  оживленной  собаки,
разумеется, не произвело бы такого эффекта. Нет, Брике должна быть найдена
во что бы то ни стало. И он удваивал, утраивал премиальную сумму на розыск
"сбежавшего экспоната".
     Каждый день  агенты  доносили  ему  о  результатах  поисков,  но  эти
результаты были неутешительны. Брике точно провалилась сквозь землю.
 

ДОПЕТАЯ ПЕСНЯ

 
     После того как Брике при помощи  своего  нового  ловкого,  гибкого  и
сильного тела перебралась через ограду и вышла  на  улицу,  она  подозвала
такси и дала странный адрес.
     - Кладбище Пер-Лашез.
     Но, не доезжая до площади Бастилии, она сменила такси и направилась к
Монмартру. На первые расходы она захватила  с  собой  сумочку  Лоран,  где
лежало несколько десятков франков. "Одним грехом больше, одним  меньше,  и
притом это необходимо", -  успокаивала  она  себя.  Покаяние  в  содеянных
прегрешениях было отложено на долгий срок. Она опять ощущала себя цельным,
живым, здоровым человеком, притом даже моложе, чем была. До  операции,  по
ее женскому счету, ей было близко к тридцати. Новое же тело имело едва  ли
больше двадцати лет. Железы этого тела омолодили голову Брике: морщинки на
лице исчезли, цвет его улучшился.  "Теперь  только  и  пожить",  -  думала
Брике, мечтательно глядя в маленькое зеркальце, оказавшееся в сумочке.
     - Остановитесь здесь, - приказала она шоферу и, расплатившись с  ним,
отправилась дальше пешком.
     Было около  четырех  часов  утра.  Она  подошла  к  знакомому  кабаре
"Ша-нуар", где выступала в ту роковую ночь, когда шальная пуля  прекратила
на полуслове веселенькую шансонетку, которую она  пела.  Окна  кабаре  еще
горели яркими огнями.
     Не без волнения вошла Брике в знакомый вестибюль. Утомленный швейцар,
очевидно, не узнал ее. Она быстро прошла в боковую дверь и  через  коридор
вошла в помещение для артистов, примыкавшее к сцене. Первой  встретила  ее
Рыжая Марта. Испуганно вскрикнув. Марта скрылась в  своей  уборной.  Брике
рассмеялась и постучала в дверь, но Рыжая Марта не открывала.
     - О, Ласточка! - услышала Брике мужской голос. Под  этим  именем  она
была известна в кабаре за  свое  пристрастие  к  коньяку  с  ласточкой  на
этикетке. - Так ты жива? А мы тебя давно считали мертвой!
     Брике обернулась и увидела красивого,  элегантно  одетого  мужчину  с
очень бледным бритым лицом. Такие бледные лица  бывают  у  людей,  которые
редко видят солнце. Это был Жан, муж Рыжей Марты. Он не любил  говорить  о
своей профессии.  Его  же  друзья  и  собутыльники  не  считали  тактичным
спрашивать об источнике его существования. Достаточно  было  того,  что  у
Жана частенько водились деньги и что он был  "душа  парень".  В  те  ночи,
когда у Жана оттопыривался карман, и вино лилось рекой, и  Жан  платил  за
всех.
     - Откуда прилетела. Ласточка?
     - Из больницы, - ответила Брике.
     Боясь, чтобы у нее не отняли новое тело родственники или друзья  той,
которой оно принадлежало, Брике решила никому не  говорить  о  необычайной
операции.
     - Мое положение было очень серьезно, -  продолжала  она  сочинять.  -
Меня сочли  умершей  и  даже  отправили  в  морг.  Но  там  один  студент,
осматривавший труп, взял меня за руку и прощупал слабый пульс. Я была  еще
жива. Пуля прошла возле самого сердца, не задев его. Меня тотчас отправили
в больницу, и все обошлось благополучно.
     - Великолепна - воскликнул Жан. - Наши  все  будут  ужасно  удивлены.
Надо спрыснуть твое воскрешение.
     Дверной замок щелкнул. Рыжая Марта, подслушивавшая из-за дверей  этот
разговор, убедилась в том, что  Брике  не  привидение,  и  открыла  дверь.
Подруги обнялись и крепко поцеловались.
     - Ты как будто стала тоньше, выше  и  изящнее.  Ласточка,  -  сказала
Рыжая Марта, с любопытством и некоторым удивлением рассматривая фигуру так
неожиданно явившейся подруги.
     Брике слегка смутилась под этим пытливым женским взглядом.
     - Разумеется, я похудела, -  отвечала  она.  -  Меня  кормили  только
бульоном. А рост? Я купила себе туфли с очень  высокими  каблуками.  Ну  и
фасон платья...
     - Но отчего так поздно ты явилась сюда?
     - О, это целая история... Ты уже выступала? Можешь посидеть  со  мной
минутку?
     Марта утвердительно кивнула головой. Подруги уселись около столика  с
большим зеркалом, уставленного коробками с гримировальными  карандашами  и
красками,  флаконами  духов,  пудреницами,  всевозможными  коробочками  со
шпильками и булавками.
     Жан примостился рядом, куря египетскую папиросу.
     - Я сбежала из больницы. Форменным образом, - сообщила Брике.
     - Но почему?
     - Надоели бульоны. Понимаешь, бульон,  бульон  и  бульон...  Я  прямо
боялась захлебнуться в бульоне. А  доктор  не  хотел  меня  отпускать.  Он
должен был еще показать меня студентам. Боюсь, что меня будет  разыскивать
полиция... Я не могу вернуться к себе и хотела бы остаться у тебя.  А  еще
лучше - совсем уехать из Парижа на несколько дней... Но у  меня  так  мало
денег.
     Рыжая Марта даже всплеснула руками - так это было интересно.
     - Ну, конечно, ты у меня остановишься, - сказала она.
     - Боюсь, что меня тоже будет искать  полиция,  -  задумчиво  произнес
Жан, пуская колечко дыма. -  Мне  тоже  на  несколько  дней  следовало  бы
скрыться с горизонта.
     Ласточка была своя, и Жан не скрывал от нее своей профессии. Ласточка
знала, что Жан-птица  "большого  полета".  Его  специальностью  был  взлом
сейфов.
     - Летим, Ласточка, с нами на юг. Ты, я и Марта. На Ривьеру,  подышать
морским воздухом. Засиделся, надо проветриться. Веришь ли, я  больше  двух
месяцев не видел солнца и уж начинаю забывать, как оно выглядит.
     - Вот и прекрасно, - захлопала в ладоши Рыжая Марта.
     Жан посмотрел на дорогие золотые часы-браслет:
     - Но у нас есть еще час времени. Черт возьми, ты  должна  нам  допеть
свою песенку... А потом летим, и пускай тебя ищут.
     Брике с удовольствием приняла это предложение.
     Ее выступление произвело фурор, как она того и ожидала.
     Жан  вышел  на  эстраду  в  роли  конферансье,  вспомнил  трагическую
историю, происшедшую здесь с Брике несколько месяцев тому назад,  и  затем
заявил, что мадемуазель Брике по желанию публики ожила после того, как он,
Жан, влил ей в горло рюмочку коньяку "Ласточка".
     - Ласточка! Ласточка! - заревела публика.
     Жан сделал знак рукой и, когда крики смолкли, продолжал:
     - Ласточка споет шансонетку с того самого места, на  котором  ее  так
неожиданно прервали. Оркестр, "Кошечку"!
     Оркестр заиграл, и с половины куплета под бурные  аплодисменты  Брике
допела свою песенку. Правда, шум стоял такой,  что  она  сама  не  слыхала
своего голоса, но этого и не нужно было. Она чувствовала себя  счастливой,
как никогда, и упивалась тем, что ее не забыли и встретили так тепло.  Что
эта теплота была сильно подогрета винными парами, ее не смущало.
     Окончив пение, она сделала  неожиданно  изящный  жест  кистью  правой
руки. Это было ново. Публика зааплодировала еще громче.
     "Откуда у нее это? Какие красивые манеры. Надо перенять этот жест..."
- подумала Рыжая Марта.
     Брике  сошла  с  эстрады  в  зал.  Подруги  целовали   ее,   знакомые
протягивали бокалы и чокались. Брике раскраснелась, глаза блестели.  Успех
и вино вскружили ей голову. Она, забыв об опасности преследования,  готова
была просидеть здесь всю ночь. Но Жан, пивший не меньше других,  не  терял
контроля над собой.
     От времени до времени он поглядывал на часы  и,  наконец,  подошел  к
Брике и тронул ее за руку:
     - Пора!
     - Но я не хочу. Вы можете уезжать одни. Я не поеду, - ответила Брике,
томно закатывая глаза.
     Тогда Жан молча поднял ее и понес к выходу.
     Публика подняла ропот.
     - Сеанс  окончен!  -  крикнул  Жан  уже  у  двери.  -  До  следующего
воскресенья!
     Он вынес отбивавшуюся от него Брике на улицу и усадил  в  автомобиль.
Вскоре пришла и Марта с небольшими чемоданчиками.
     - На площадь Республики, - сказал  Жан  шоферу,  не  желая  указывать
конечного пункта. Он привык ездить с пересадками.
 

ЖЕНЩИНА-ЗАГАДКА

 
     Волны Средиземного моря ритмично набегали на  песчаный  пляж.  Легкий
ветер едва надувал паруса белых яхт и рыбачьих судов. Над головой, в синей
воздушной глубине, ласково ворчали серые гидропланы, совершавшие  короткие
увеселительные рейсы между Ниццей и Ментоной.
     Молодой человек в белом теннисном костюме сидел в плетеном  кресле  и
читал газету. Возле кресла лежали в чехле теннисная  ракетка  и  несколько
свежих английских научных журналов.
     Рядом с ним, под огромным белым зонтом, у мольберта возился его  друг
художник Арман Ларе.
     Артур Доуэль, сын покойного профессора  Доуэля,  и  Арман  Ларе  были
неразлучными друзьями, и эта дружба  лучше  всего  доказывала  правдивость
пословицы о том, что крайности сходятся.
     Артур Доуэль был несколько молчалив и холоден. Он любил порядок, умел
усидчиво и систематически заниматься. Ему  оставался  всего  один  год  до
окончания университета, и его уже оставляли  в  университете  при  кафедре
биологии.
     Ларе, как истый француз-южанин, был чрезвычайно увлекающейся натурой,
сумбурный, взбалмошный. Он забрасывал кисти  и  краски  на  целые  недели,
чтобы потом вновь приняться за работу запоем,  и  тогда  никакие  силы  не
могли оторвать его от мольберта.
     Только в одном друзья  были  похожи  друг  на  друга:  оба  они  были
талантливы и умели добиваться раз поставленной цели, хотя  и  шли  к  этой
цели разными путями: один - большими скачками, другой - размеренным шагом.
     Биологические работы Артура  Доуэля  привлекали  внимание  крупнейших
специалистов, и ему сулили  блестящую  научную  карьеру.  А  картины  Ларе
вызывали  много  толков  на  выставках,  и  некоторые  из  них  уже   были
приобретены известнейшими музеями разных стран.
     Артур Доуэль бросил на песок газету,  прислонился  головой  к  спинке
кресла, прикрыл глаза и сказал:
     - Тело Анжелики Гай так и не найдено.
     Ларе безутешно тряхнул головой и тяжко вздохнул.
     - Ты до сих пор не можешь забыть о ней? - спросил Доуэль.
     Ларе  повернулся  с  такой  быстротой  к  Артуру,  что  тот  невольно
улыбнулся. Перед ним был уже не пылкий  художник,  а  рыцарь,  вооруженный
щитом-палитрой, с копьем-муштабелем в левой руке и мечом-кистью в  правой,
- оскорбленный рыцарь, готовый уничтожить того, кто нанес ему  смертельное
оскорбление.
     - Забыть Анжелику!.. -  закричал  Ларе,  потрясая  своим  оружием.  -
Забыть ту, которая...
     Внезапно подкравшаяся волна, шипя, окатила его ноги почти до колен, и
он меланхолически закончил:
     - Разве можно забыть Анжелику?  Мир  стал  скучнее  с  тех  пор,  как
замолкли ее песни...
     Впервые Ларе  узнал  о  гибели,  вернее,  о  бесследном  исчезновении
Анжелики  Гай  в  Лондоне,  куда  он  приехал,  чтобы   писать   "симфонию
лондонского тумана". Ларе был не только поклонником таланта певицы,  но  и
ее другом, ее рыцарем. Недаром он родился в Южном Провансе, среди развалин
средневековых замков.
     Узнав о случившемся  с  Гай  несчастье,  он  был  так  потрясен,  что
единственный раз в жизни прервал свой "живописный запой" в  самом  разгаре
творчества.
     Артур, приехавший в Лондон из Кембриджа, желая отвлечь  своего  друга
от мрачных мыслей, придумал  это  путешествие  на  побережье  Средиземного
моря.
     Но и здесь Ларе не находил себе места. Вернувшись с пляжа в отель, он
переоделся и, сев на поезд, отправился в самое людное место - игорный  дом
Монте-Карло. Ему хотелось забыться.
     Несмотря на сравнительно ранний час, возле  приземистого  здания  уже
толпилась публика. Ларе вошел в первый зал. Публики было мало.
     - Делайте вашу игру, - приглашал крупье, вооруженный  лопаточкой  для
загребания денег.
     Ларе, не останавливаясь, прошел в следующий зал, стены которого  были
расписаны картинами,  изображающими  полуобнаженных  женщин,  занимающихся
охотой, скачками, фехтованием, - словом, всем тем, что  возбуждает  азарт.
От картин веяло напряжением страстной борьбы,  азарта,  алчности,  но  еще
больше и резче эти чувства были написаны на лицах живых людей, собравшихся
вокруг игорного стола.
     Вот толстый коммерсант с бледным лицом протягивает деньги трясущимися
пухлыми веснушчатыми руками, покрытыми рыжеватым пушком. Он дышит  тяжело,
как астматик. Глаза его напряженно  следят  за  вертящимся  шариком.  Ларе
безошибочно определяет, что толстяк уже крупно проигрался и теперь  ставит
последние деньги в надежде отыграться. А если нет - этот  рыхлый  человек,
быть может, отправится в  аллею  самоубийц,  и  там  произойдет  последний
расчет с жизнью...
     За толстяком стоит плохо одетый бритый старик с всклокоченными седыми
волосами и маниакальными глазами. В руках его записная книжка и  карандаш.
Он записывает выигрыш и выходящие номера, делает какие-то  подсчеты...  Он
давно  уже  проиграл  все  свое  состояние  и  сделался   рабом   рулетки.
Администрация игорного дома выдает ему небольшое ежемесячное пособие -  на
жизнь  и  игру:  своеобразная  реклама.  Теперь  он  строит  свою  "теорию
вероятностей", изучает капризный характер фортуны. Когда  он  ошибается  в
своих предположениях, то  сердито  бьет  карандашом  по  записной  книжке,
подскакивает  на  одной  ноге,  что-то  бормочет  и  вновь  углубляется  в
подсчеты. Если же его предположения оправдываются, лицо его  сияет,  и  он
поворачивает  голову  к  соседям,  как  бы  желая  сказать:  вот   видите,
наконец-то мне удалось открыть законы случая.
     Два лакея вводят под руки и усаживают в  кресло  у  стола  старуху  в
черном шелковом платье, с бриллиантовым ожерельем на морщинистой шее. Лицо
ее набелено так, что уже  не  может  побледнеть.  При  виде  таинственного
шарика, распределяющего горе и радость, ее  ввалившиеся  глаза  загораются
огнем алчности и тонкие пальцы, унизанные кольцами, начинают дрожать.
     Молодая, красивая, стройная женщина, одетая в  изящный  темно-зеленый
костюм, проходя  мимо  стола,  бросает  небрежным  жестом  тысячефранковый
билет, проигрывает, беспечно усмехается и проходит в следующую комнату.
     Ларе поставил на красное сто франков и выиграл.
     "Я сегодня  должен  выиграть",  -  подумал  он,  ставя  тысячу,  -  и
проиграл. Но его не покидала уверенность, что в конце концов он  выиграет.
Его уже охватил азарт.
     К столу рулетки подошли трое: мужчина, высокий  и  статный,  с  очень
бледным  лицом,  и  две  женщины,  одна  рыжеволосая,  а  другая  в  сером
костюме... Мельком взглянув на нее. Ларе  почувствовал  какую-то  тревогу.
Еще не понимая, что его волнует, художник  начал  следить  за  женщиной  в
сером и был поражен одним жестом правой руки, который сделала она. "Что-то
знакомое! О, такой жест делала Анжелика Гай!" Эта мысль так поразила  его,
что он уже не мог  играть.  А  когда  трое  неизвестных,  смеясь,  отошли,
наконец, от стола. Ларе, забыв взять со  стола  выигранные  деньги,  пошел
следом за ними.
     В четыре часа утра кто-то сильно  постучал  в  дверь  Артура  Доуэля.
Сердито накинув на себя халат, Доуэль открыл.
     В комнату шатающейся походкой вошел  Ларе  и,  устало  опустившись  в
кресло, сказал:
     - Я, кажется, схожу с ума.
     - В чем дело, старина? - воскликнул Доуэль.
     - Дело в том, что... я не знаю, как  вам  и  сказать...  Я  играл  со
вчерашнего дня до двух часов ночи. Выигрыш сменялся проигрышем. И вдруг  я
увидел женщину, и один жест ее поразил меня до того, что я бросил  игру  и
последовал за ней в ресторан. Я сел за столик  и  спросил  чашку  крепкого
черного кофе. Кофе мне всегда помогает, когда нервы слишком  расшалятся...
Незнакомка сидела за  соседним  столиком.  С  нею  были  молодой  человек,
прилично одетый, но не внушающий особого доверия,  и  довольно  вульгарная
рыжеволосая женщина. Мои соседи пили вино и весело болтали.  Незнакомка  в
сером  начала  напевать  шансонетку.  У  нее  оказался  пискливый  голосок
довольно неприятного тембра. Но  неожиданно  она  взяла  несколько  низких
грудных нот... - Ларе сжал свою голову. - Доуэль! Это был  голос  Анжелики
Гай. Я из тысячи голосов узнал бы его.
     "Несчастный! До чего он дошел", - подумал Доуэль и,  ласково  положив
руку на плечо Ларе, сказал:
     - Вам померещилось. Ларе. Возьмите себя в руки. Случайное сходство...
     - Нет, нет! Уверяю вас, - горячо возразил Ларе. - Я начал внимательно
присматриваться к певице. Она довольно красива,  четкий  профиль  и  милые
лукавые глаза. Но ее фигура, ее тело! Доуэль, пусть черти растерзают  меня
зубами, если фигура певицы не похожа как две капли воды на фигуру Анжелики
Гай.
     - Вот что. Ларе, выпейте  брому,  примите  холодный  душ  и  ложитесь
спать. Завтра, вернее сегодня, когда вы проснетесь...
     Ларе укоризненно посмотрел на Доуэля:
     - Вы думаете, что я с ума сошел?.. Не торопитесь делать окончательное
заключение. Выслушайте меня до конца. Это еще не все. Когда певичка  спела
свою песенку, она сделала кистью руки вот такой  жест.  Это  любимый  жест
Анжелики, жест совершенно индивидуальный, неповторимый.
     - Но что же вы хотите сказать? Не  думаете  же  вы,  что  неизвестная
певица обладает телом Анжелики?
     Ларе потер лоб:
     - Не знаю... от этого действительно с ума сойти можно... Но  слушайте
дальше. На шее певица носит замысловатое колье, вернее даже  не  колье,  а
целый  приставной  воротничок,  украшенный  мелким  жемчугом,  шириной  по
крайней мере в четыре сантиметра. А на ее груди  довольно  широкий  вырез.
Вырез открывает на плече родинку-родинку Анжелики Гай. Колье выглядит  как
бинт. Выше колье -  неизвестная  мне  голова  женщины,  ниже  -  знакомое,
изученное мною до мельчайших деталей, линий и форм тело Анжелики  Гай.  Не
забывайте, ведь я художник, Доуэль. Я умею запоминать неповторимые линии и
индивидуальные особенности человеческого тела... Я делал столько набросков
и эскизов с Анжелики, столько написал ее портретов, что не могу ошибиться.
     - Нет, это невозможно! - воскликнул Доуэль. - Ведь Анжелика по...
     - Погибла? В том-то и дело, что это никому не известно. Она сама  или
ее труп бесследно исчез. И вот теперь...
     - Вы встречаете оживший труп Анжелики?
     - О-о!.. - Ларе простонал. - Я думал именно об этом.
     Доуэль поднялся и  заходил  по  комнате.  Очевидно,  сегодня  уже  не
удастся лечь спать.
     - Будем рассуждать хладнокровно, - сказал он. - Вы говорите, что ваша
неизвестная певичка  имеет  как  бы  два  голоса:  один  свой,  более  чем
посредственный, и другой - Анжелики Гай?
     - Низкий регистр  -  ее  неповторимое  контральто,  -  ответил  Ларе,
утвердительно кивнув головой.
     - Но ведь это же физиологически невозможно. Не предполагаете  же  вы,
что человек высокие  ноты  извлекает  из  своего  горла  верхними  концами
связок, а нижние - нижними? Высота звука зависит от большего или  меньшего
напряжения голосовых связок на всем протяжении. Ведь это  как  на  струне:
при большем натяжении вибрирующая струна дает  больше  колебаний  и  более
высокий звук, и обратно. Притом  если  бы  проделать  такую  операцию,  то
голосовые связки были бы укорочены, значит, голос стал бы  очень  высоким.
Да и едва ли человек мог бы петь после такой операции: рубцы  должны  были
бы мешать правильной вибрации связок, и голос в лучшем случае был бы очень
хриплым... Нет, это решительно невозможно. Наконец, чтобы  "оживить"  тело
Анжелики, надо бы иметь голову, чью-то голову без тела.
     Доуэль неожиданно замолк, так как вспомнил о  том,  что  в  известной
степени подкрепляло предположение Ларе.
     Артур сам присутствовал при некоторых опытах своего  отца.  Профессор
Доуэль вливал в сосуды погибшей собаки нагретую до тридцати семи  градусов
Цельсия  питательную  жидкость  с  адреналином-веществом,  раздражающим  и
заставляющим их сокращаться. Когда эта жидкость  под  некоторым  давлением
попадала в сердце, она восстанавливала его деятельность, и сердце начинало
прогонять кровь по сосудам. Мало-помалу восстанавливалось  кровообращение,
и животное оживало.
     "Самой важной причиной гибели организма, - сказал тогда отец  Артура,
- является прекращение снабжения  органов  кровью  и  содержащимся  в  ней
кислородом".
     "Значит, так можно оживить и человека?" - спросил Артур.
     "Да, - весело ответил его отец, - я берусь  совершить  воскрешение  и
когда-нибудь произведу это "чудо". К этому я и веду свои опыты".
     Оживление трупа, следовательно,  возможно.  Но  возможно  ли  оживить
труп, в котором тело принадлежало одному человеку,  а  голова  -  другому?
Возможна ли такая операция? В этом Артур сомневался. Правда, он видел, как
отец его делал необычайно смелые и удачные  операции  пересадки  тканей  и
костей. Но все это было не так сложно, и это делал его отец.
     "Если бы мой отец был жив, я, пожалуй, поверил бы, что догадка Ларе о
чужой  голове  на  теле  Анжелики  Гай  правдоподобна.  Только  отец   мог
осмелиться совершить такую сложную и необычайную операцию. Может быть, эти
опыты продолжали его ассистенты? - подумал Доуэль. - Но одно дело  оживить
голову или даже целый труп, а другое - пришить голову  одного  человека  к
трупу другого".
     - Что же вы хотите делать дальше? - спросил Доуэль.
     - Я хочу разыскать  эту  женщину  в  сером,  познакомиться  с  ней  и
раскрыть тайну. Вы поможете мне в этом?
     - Разумеется, - ответил Доуэль.
     Ларе крепко пожал ему руку, и они начали обсуждать план действий.
  

ВЕСЕЛАЯ ПРОГУЛКА

 
      Через несколько дней Ларе был уже  знаком  с  Брике,  ее  подругой  и
Жаном. Он предложил им совершить прогулку  на  яхте,  и  предложение  было
принято.
     В то время как Жан и Рыжая Марта беседовали на палубе с Доуэлем, Ларе
предложил Брике пройти вниз осмотреть каюты.  Их  было  всего  две,  очень
небольшие, и в одной из них стояло пианино.
     - О, здесь даже есть инструмент! - воскликнула Брике.
     Она уселась у пианино и заиграла фокстрот. Яхта мерно покачивалась на
волнах.  Ларе  стоял  возле  пианино,  внимательно  смотрел  на  Брике   и
обдумывал, с чего начать свое следствие.
     - Спойте что-нибудь, - сказал он.
     Брике не заставила себя упрашивать. Она запела, кокетливо  поглядывая
на Ларе. Он ей нравился.
     - Какой у вас... странный голос, - сказал Ларе, испытующе глядя в  ее
лицо. - В  вашем  горле  как  будто  заключены  два  голоса:  голоса  двух
женщин...
     Брике смутилась, но, быстро овладев собой, принужденно рассмеялась...
     - О да!.. Это у меня с детства. Один профессор  пения  нашел  у  меня
контральто, а другой - меццо-сопрано. Каждый  ставил  голос  по-своему,  и
вышло... притом я недавно простудилась...
     "Не слишком ли много объяснений для одного факта? - подумал Ларе. - И
почему она так смутилась?  Мои  предположения  оправдываются.  Тут  что-то
есть".
     - Когда вы поете на низких нотах, - с грустью заговорил он, - я будто
слышу голос одной моей хорошей  знакомой...  Она  была  известная  певица.
Бедняжка погибла при железнодорожном крушении. Ко всеобщему удивлению,  ее
тело не было найдено... Ее фигура чрезвычайно  напоминает  вашу,  как  две
капли воды... Можно подумать, что это ее тело.
     Брике посмотрела на Ларе уже с нескрываемым страхом. Она поняла,  что
этот разговор ведется Ларе неспроста.
     -  Бывают  люди,  очень  похожие  друг  на  друга...  -  сказала  она
дрогнувшим голосом.
     - Да, но такого сходства я не встречал. И потом... ваши жесты...  вот
этот жест кистью руки... И еще... вы сейчас взялись руками за голову,  как
бы поправляя пышные пряди волос. Такие волосы были у Анжелики Гай.  И  так
она поправляла капризный локон у виска... Но у вас нет длинных локонов.  У
вас короткие, остриженные по последней моде волосы.
     -  У  меня  раньше  были  тоже  длинные  волосы,  -  сказала   Брике,
поднимаясь. Ее лицо побледнело, кончики пальцев заметно дрожали.  -  Здесь
душно... Пойдемте наверх...
     - Погодите, - остановил ее Ларе, также  волнуясь.  -  Мне  необходимо
поговорить с вами.
     Он насильно усадил ее в кресло у иллюминатора.
     - Мне дурно... Я не привыкла к качке! - воскликнула Брике,  порываясь
уйти. Но Ларе как бы нечаянно коснулся руками ее шеи,  отвернув  при  этом
край колье. Он увидел розовевшие рубцы.
     Брике  пошатнулась.  Ларе  едва  успел  подхватить  ее:  она  была  в
обмороке.
     Художник, не зная, что делать, брызнул ей в лицо прямо  из  стоявшего
графина. Она скоро пришла в себя.  Непередаваемый  ужас  засветился  в  ее
глазах. Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга. Брике
казалось, что наступил час возмездия. Страшный час расплаты за то, что она
присвоила чужое тело. Губы Брике дрогнули, и она чуть слышно прошептала:
     - Не губите меня!.. Пожалейте...
     - Успокойтесь, я не собираюсь губить вас... но я  должен  узнать  эту
тайну. - Ларе поднял висевшую как плеть руку Брике и сильно сдавил  ее.  -
Признайтесь, это не ваше тело? Откуда оно у вас? Скажите мне всю правду!
     - Жан! - попыталась крикнуть Брике, но Ларе  зажал  ей  рот  ладонью,
прошипев в самое ухо:
     - Если вы еще раз крикнете, вы не выйдете из этой каюты.
     Потом, оставив Брике, он быстро запер дверь каюты на  ключ  и  плотно
прикрыл раму иллюминатора.
     Брике заплакала, как ребенок. Но Ларе был неумолим.
     - Слезы вам не помогут! Говорите скорее, пока я не потерял терпения.
     - Я не виновата ни в чем, -  заговорила  Брике,  всхлипывая.  -  Меня
убили... Но потом я ожила... Одна моя голова  на  стеклянной  подставке...
Это было так ужасно!.. И голова Тома стояла там же... Я не знаю,  как  это
случилось... Профессор Керн-это он оживил меня... Я просила его, чтобы  он
вернул мне тело. Он обещал... И привез откуда-то вот  это  тело...  -  Она
почти с ужасом посмотрела на свои плечи и  руки.  -  Но  когда  я  увидела
мертвое тело, то отказалась...  Мне  было  так  страшно...  Я  не  хотела,
умоляла не приставлять моей головы к трупу... Это может подтвердить Лоран:
она ухаживала за нами, но Керн не послушал. Он усыпил меня, и я проснулась
вот такой. Я не хотела оставаться у Керна  и  убежала  в  Париж,  а  потом
сюда... Я знала, что  Керн  будет  преследовать  меня...  Умоляю  вас,  не
убивайте меня и не говорите никому... Теперь я не хочу остаться без  тела,
оно стало моим... Я никогда не чувствовала такой легкости движений. Только
болит нога... Но это пройдет... я не хочу возвращаться к Керну!
     Слушая  эту   бессвязную   речь.   Ларе   думал:   "Брике,   кажется,
действительно не виновата. Но этот Керн... Как мог он достать тело  Гай  и
использовать его для такого ужасного эксперимента? Керн! Я слышал об  этом
имени от Артура. Керн, кажется, был ассистентом его отца. Эта тайна должна
быть раскрыта".
     - Перестаньте плакать и внимательно выслушайте меня, - строго  сказал
Ларе. - Я помогу вам, но при одном условии, если и вы никому не скажете  о
том, что произошло с вами вплоть  до  настоящего  момента.  Никому,  кроме
одного человека, который сейчас придет сюда. Это Артур  Доуэль  -  вы  уже
знаете  его.  Вы  должны  повиноваться  мне  во  всем.  Если   только   вы
ослушаетесь, вас  постигнет  страшная  кара.  Вы  совершили  преступление,
которое карается смертной казнью. И вам нигде  не  удастся  спрятать  вашу
голову и присвоенное вами чужое тело. Вас найдут и гильотинируют. Слушайте
же меня. Во-первых, успокойтесь. Во-вторых, садитесь за пианино  и  пойте.
Пойте как можно громче, чтобы было слышно там, наверху. Вам очень  весело,
и вы не собираетесь подниматься на палубу.
     Брике подошла к пианино, уселась и  запела,  аккомпанируя  себе  едва
повинующимися пальцами.
     - Громче, веселее, - командовал Ларе, открывая иллюминатор и дверь.
     Это было очень странное пение-крик отчаяния и ужаса, переложенный  на
мажорный лад.
     - Громче барабаньте по клавишам! Так! Играйте и ждите. Вы  поедете  в
Париж вместе  с  нами.  Не  вздумайте  бежать.  В  Париже  вы  будете  вне
опасности, мы сумеем скрыть вас.
     С веселым лицом Ларе поднялся на палубу.
     Яхта, наклонившись на правый борт, быстро скользила по легкой  волне.
Влажный морской  ветер  освежил  Ларе.  Он  подошел  к  Артуру  Доуэлю  и,
незаметно отведя его в сторону, сказал:
     - Пойдите - вниз в каюту и заставьте мадемуазель Брике повторить  вам
все, что она сказала мне. А я займу гостей.
     - Ну, как вам нравится яхта, мадам? - обратился он к  Рыжей  Марте  и
начал вести с нею непринужденный разговор.
     Жан, развалясь в плетеном кресле, блаженствовал вдали  от  полиции  и
сыщиков. Он не хотел больше ни думать, ни наблюдать,  он  хотел  забыть  о
вечной настороженности. Медленно потягивая из маленькой рюмки превосходный
коньяк, он еще больше погружался в созерцательное,  полусонное  состояние.
Это было как нельзя более на руку Ларе.
     Рыжая Марта также чувствовала себя великолепно. Слыша из каюты  пение
подруги, она сама в перерывах между  фразами  присоединяла  свой  голос  к
доносившемуся игривому напеву.
     Успокоила ли  Брике  игра,  или  Артур  показался  ей  менее  опасным
собеседником, но на этот раз она более связно  и  толково  рассказала  ему
историю своей смерти и воскрешения.
     - Вот и все. Ну, разве я виновата? - Уже с  улыбкой  спросила  она  и
спела коротенькую  шансонетку  "Виновата  ли  я",  повторенную  на  палубе
Мартой.
     - Опишите мне третью голову,  которая  жила  у  профессора  Керна,  -
сказал Доуэль.
     - Тома?
     - Нет, ту, которой вас показал профессор Керн! Впрочем...
     Артур Доуэль торопливо вынул из бокового кармана бумажник, порылся  в
нем, достал оттуда фотографическую карточку и показал ее Брике.
     - Скажите,  похож  изображенный  здесь  мужчина  на  голову  моего...
знакомого, которую вы видели у Керна?
     - Да это совершенно он! - воскликнула Брике. Она даже бросила играть.
- Удивительно! И с плечами. Голова с  телом.  Неужели  и  ему  уже  успели
пришить тело? Что с вами, мой дорогой? - участливо  и  испуганно  спросила
она.
     Доуэль пошатнулся. Лицо его побледнело. Он, с  трудом  владея  собой,
сделал несколько шагов, тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками.
     - Что с вами? - еще раз спросила его Брике.
     Но он ничего не отвечал. Потом губы его прошептали: "Бедный отец", но
Брике не расслышала этих слов.
     Артур Доуэль очень быстро овладел собой. Когда он поднял голову,  его
лицо было почти спокойно.
     - Простите, я, кажется, напугал вас, - сказал он.  -  У  меня  иногда
бывают такие легкие припадки на сердечной почве. Вот все уже и прошло.
     -  Но  кто  этот  человек?  Он  так   похож   на...   Ваш   брат?   -
заинтересовалась Брике.
     - Кто бы он ни был, вы должны помочь нам  разыскать  эту  голову.  Вы
поедете с нами. Мы устроим вас в таком укромном уголке, где вас  никто  не
найдет. Когда вы можете ехать?
     - Хоть сегодня, - ответила Брике. - А вы... не отнимете  у  меня  мое
тело?
     Доуэль сразу не понял, потом улыбнулся и ответил:
     - Конечно, нет... если только вы будете слушать нас и  помогать  нам.
Идемте на палубу.
     - Ну, как ваше плавание? - весело спросил он, поднявшись  на  палубу.
Затем посмотрел на горизонт с видом опытного моряка и, озабоченно  покачав
головой, сказал: - Море мне не нравится... Видите эту темноватую полосу  у
горизонта?.. Если мы вовремя не вернемся, то...
     - О, скорее назад!  Я  не  хочу  утонуть,  -  полушутя,  полусерьезно
воскликнула Брике.
     Никакой бури не предвиделось.  Просто  Доуэль  решил  напугать  своих
сухопутных гостей, для того чтобы скорее вернуться на берег.
     Ларе условился с Брике встретиться на теннисной площадке после обеда,
"если не будет бури". Они расставались всего на несколько часов.
     - Послушайте, Ларе, мы неожиданно напали  на  след  больших  тайн,  -
сказал Доуэль, когда они вернулись в отель. - Знаете  ли  вы,  чья  голова
находилась у Керна? Голова моего отца, профессора Доуэля!
     Ларе, уже усевшийся на стуле, подскочил, как мяч.
     - Голова? Живая голова вашего отца! Но возможно ли  это?  И  это  все
Керн! Он... я растерзаю его! Мы найдем голову вашего отца.
     - Боюсь, что мы не застанем ее в живых, - печально ответил  Артур.  -
Отец сам доказал возможность  оживления  голов,  отсеченных  от  тела,  но
головы эти жили не более полутора часов, затем  они  умирали,  потому  что
кровь свертывалась, искусственные же питательные растворы могли поддержать
жизнь еще меньшее время.
     Артур Доуэль не знал,  что  его  отец  незадолго  до  смерти  изобрел
препарат, названный им "Доуэль 217" и переименованный Керном в "Керн 217".
Введенный в кровь, этот препарат совершенно устраняет свертывание крови  и
потому делает возможным более длительное существование головы.
     - Но живою или мертвою мы должны  разыскать  голову  отца.  Скорее  в
Париж!
     Ларе бросился в свой номер собирать вещи.
  

В ПАРИЖ

 
     Наскоро пообедав, Ларе побежал на теннисную площадку.
     Несколько запоздавшая Брике была очень обрадована, увидев, что он уже
ждет ее. Несмотря на весь страх, который внушил  ей  этот  человек,  Брике
продолжала находить его очень интересным мужчиной.
     - А где же ваша ракетка? - разочарованно спросила она его. - Разве вы
сегодня не будете учить меня?
     Ларе уже в продолжение нескольких дней учил Брике  играть  в  теннис.
Она  оказалась  очень  способной  ученицей.  Но  Ларе  знал   тайну   этой
способности больше, чем  сама  Брике:  она  обладала  тренированным  телом
Анжелики, которая была прекрасной теннисисткой. Когда-то  она  сама  учила
Ларе  некоторым  ударам.  И  теперь  Ларе  оставалось  только  привести  в
соответствие уже тренированное тело Гай  с  еще  не  тренированным  мозгом
Брике - закрепить в ее мозгу  привычные  движения  тела.  Иногда  движения
Брике были неуверенные, угловатые. Но часто неожиданно для себя она делала
необычайно ловкие движения. Она, например, чрезвычайно удивила Ларе, когда
стала подавать "резаные мячи", - ее никто не учил этому. А этот  ловкий  и
трудный прием был своего рода гордостью Анжелики.  И,  глядя  на  движения
Брике, Ларе иногда забывал, что играет не с  Анжеликой.  Именно  во  время
игры в теннис у Ларе возникло нежное чувство  к  "возрожденной  Анжелике",
как иногда называл он Брике. Правда,  это  чувство  было  далеко  от  того
обожания и преклонения, которых он был преисполнен к Анжелике.
     Брике стояла возле Ларе, заслонившись ракеткой от заходящего  солнца,
- один из жестов Анжелики.
     - Сегодня мы не будем играть.
     - Как жалко! А я бы не прочь  поиграть,  хотя  у  меня  сильней,  чем
обычно, болит нога, - сказала Брике.
     - Идемте со мной. Мы едем в Париж.
     - Сейчас?
     - Немедленно.
     - Но мне же необходимо хоть переодеться и захватить кое-какие вещи.
     - Хорошо. Даю вам на сборы сорок минут, и ни минуты больше. Мы заедем
за вами в автомобиле. Идите же скорее укладываться.
     "Она  действительно  прихрамывает",  -  подумал  Ларе,  глядя   вслед
удаляющейся Брике.
     По пути в Париж нога у Брике разболелась не на шутку. Брике лежала  в
своем купе и тихо стонала. Ларе успокаивал ее как  умел.  Это  путешествие
еще больше сблизило их. Правда, он ухаживал с такой заботливостью, как ему
казалось, не за Брике, а за Анжеликой Гай. Но Брике относила  заботы  Ларе
целиком к себе. Это внимание очень трогало ее.
     - Вы такой добрый, - сказала она сентиментально. - Там, на  яхте,  вы
напугали  меня.  Но  теперь  я  не  боюсь  вас.  -  И  она  улыбалась  так
очаровательно, что Ларе не мог не улыбнуться в ответ. Эта ответная  улыбка
уже всецело принадлежала голове: ведь улыбалась голова Брике.  Она  делала
успехи, сама не замечая того.
     А  недалеко  от  Парижа  случилось  маленькое  событие,  еще   больше
обрадовавшее Брике и удивившее самого виновника этого  события.  Во  время
особенно сильного приступа боли Брике протянула руку и сказала:
     - Если бы вы знали, как я страдаю...
     Ларе невольно взял протянутую руку и поцеловал ее. Брике  покраснела,
а Ларе смутился.
     "Черт возьми, - думал он, - я, кажется, поцеловал  ее.  Но  ведь  это
была только рука-рука Анжелики. Однако ведь боль чувствует голова, значит,
поцеловав руку, я пожалел голову. Но голова  чувствует  боль  потому,  что
болит нога Анжелики, но боль Анжелики чувствует голова Брике..." Он совсем
запутался и смутился еще больше.
     - Чем вы объяснили ваш внезапный  отъезд  вашей  подруге?  -  спросил
Ларе, чтобы скорее покончить с неловкостью.
     - Ничем. Она привыкла к моим неожиданным поступкам.  Впрочем,  она  с
мужем тоже скоро приедет в Париж... Я хочу ее  видеть...  Вы,  пожалуйста,
пригласите ее ко мне. - И Брике дала адрес Рыжей Марты.
     Ларе и Артур Доуэль решили  поместить  Брике  в  небольшом  пустующем
доме, принадлежащем отцу Ларе, в конце авеню до Мэн.
     - Рядом с кладбищем! - суеверно воскликнула Брике,  когда  автомобиль
провозил ее мимо кладбища Монпарнас.
     - Значит, долго жить будете, - успокоил ее Ларе.
     - Разве есть такая примета? - спросила суеверная Брике.
     - Вернейшая.
     И Брике успокоилась.
     Больную уложили в  довольно  уютной  комнате  на  огромной  старинной
кровати под балдахином.
     Брике вздохнула, откидываясь на горку подушек.
     - Вам необходимо пригласить врача и сиделку, - сказал Ларе. Но  Брике
решительно возражала. Она боялась, что новые люди донесут на нее.
     С большим  трудом  Ларе  уговорил  ее  показать  ногу  своему  другу,
молодому врачу, и пригласить в сиделки дочь консьержа.
     - Этот консьерж служит у нас двадцать лет. На  него  и  на  его  дочь
вполне можно положиться.
     Приглашенный врач осмотрел  распухшую  и  сильно  покрасневшую  ногу,
предписал делать компрессы,  успокоил  Брике  и  вышел  с  Ларе  в  другую
комнату.
     - Ну, как? - спросил не без волнения Ларе.
     - Пока серьезного ничего нет, но следить надо.  Я  буду  навещать  ее
через день. Больная должна соблюдать абсолютный покой.
     Ларе каждое утро навещал Брике. Однажды  он  тихо  вошел  в  комнату.
Сиделки не было. Брике дремала или лежала с  закрытыми  глазами.  Странное
дело, ее лицо, казалось, все более молодело. Теперь Брике можно было  дать
не более двадцати лет. Черты лица как-то смягчились, стали нежнее.
     Ларе на цыпочках подошел к кровати, нагнулся, долго  смотрел  на  это
лицо и... вдруг нежно поцеловал в лоб. На этот раз Ларе  не  анализировал,
целует ли он "останки" Анжелики, голову Брике или всю Брике.
     Брике медленно подняла веки и  посмотрела  на  Ларе,  бледная  улыбка
мелькнула на ее губах.
     - Как вы себя чувствуете? - спросил Ларе. - Я не разбудил вас?
     - Нет, я не спала. Благодарю вас, я чувствую себя хорошо. Если бы  не
эта боль...
     - Доктор говорит, что ничего серьезного. Лежите спокойно, и скоро  вы
поправитесь...
     Вошла сиделка. Ларе кивнул  головой  и  вышел.  Брике  проводила  его
нежным взглядом.  В  жизнь  ее  вошло  что-то  новое.  Она  хотела  скорее
поправиться.  Кабаре,  танцы,  шансонетки,   веселые   пьяные   посетители
"Ша-нуар" - все это ушло куда-то далеко, потеряло смысл и цену.  В  сердце
ее рождались новые мечты о счастье. Быть может,  это  было  самое  большое
чудо "перевоплощения", о котором не подозревала она сама, не подозревал  и
Ларе! Чистое, девственное тело Анжелики Гай  не  только  омолодило  голову
Брике,  но  и  изменило  ход  ее  мыслей.  Развязная  певица   из   кабаре
превращалась в скромную девушку.
 
Продолжение.

 

 Google+

 

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА