«Аэли́та» — фантастический роман Алексея Николаевича Толстого о путешествии землян на Марс. На веб-сайте «Целитель Природа».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Толстого А.Н.

 

Произведения Толстого А.Н.

"Аэлита". "Гиперболоид инженера Гарина"

Биография Толстого А.Н.

Толстой Алексей Николаевич родился  29.12.1882 (10.1.1883) года в городе Николаевск, ныне Пугачев Саратовской области, умер 23.2.1945 года в Москве. Является классическим русско-советским писателем, имел звание академика АН СССР (1939). Отец Толстого носил графский титул. Мать (А.Л. Востром) – писательница детских произведений. Детство на степном хуторе под Самарой, нравственный кодекс матери, её народолюбивые взгляды оказали воздействие на формирование личности Толстого. Учился в Петербургском технологическом институте (1901—07). В 1907 опубликовал сборник стихов «Лирика», отмеченный подражанием символистам. В сборнике прозы «Сорочьи сказки» (1910) и книге стихов «За синими реками» (1911) обратился к разработке мотивов народного творчества. Известность Толстому принесли реалистические рассказы и повести из жизни разоряющегося поместного дворянства (цикл «Заволжье», 1909—11), а также примыкающие к ним романы «Чудаки» («Две жизни», 1911) и «Хромой барин» (1912), высоко оцененные М. Горьким. В 1914—1916 как военный корреспондент газеты «Русские ведомости» Толстой совершил ряд поездок на фронт, был в Англии и Франции, опубликовал серию очерков и рассказов о войне («На горе», 1915; «Прекрасная дама», 1916, и другие). В пьесе «Касатка» (1916), комедиях «Нечистая сила» (1916), «Мракобесы» (1917) и других (всего за творческую жизнь Толстой написал 42 пьесы) подвергнуты критике разные стороны жизни буржуазно-дворянской России. Октябрьскую революцию 1917 Толстой сначала воспринял враждебно, в 1919 эмигрировал во Францию, потом Германию, но затем порвал с эмигрантскими кругами и в 1923 вернулся в СССР. Любовь к Родине, к русскому языку выразилась в поэтических картинах повести «Детство Никиты» (1919—20, отдельное издание 1922) — одном из наиболее гармоничных и цельных созданий Толстого В творчестве 20-х и начале 30-х годах получила развитие критика капитализма: рассказы «Чёрная пятница» (1924), «Союз пяти» (1925), сатирический роман «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924), научно-фантастиче ский роман «Гиперболоид инженера Гарина» (1925—27). В романе «Чёрное золото» (1931, позднее под названием «Эмигранты») разоблачаются попытки империалистов задушить молодую Советскую республику. Осваивая тематику советской современности, Толстой пишет научно-фантастический роман «Аэлита» (1922—23), рассказы «Голубые города» (1925), «Гадюка» (1928) и другие

 Осмысление единства судьбы личности и движения национальной истории составляет магистральную линию творчества Толстого, обретает новое содержание и размах в результате перехода писателя на позиции социалистического реализма. Потерянная и возвращенная Родина — внутренняя тема монументальной трилогии «Хождение по мукам» [Государственная премия СССР, 1943; романы «Сестры» (1922, новая редакция 1925), «Восемнадцатый год» (1927—28), «Хмурое утро» (1940—41)]. Писатель передаёт бурное движение эпохи, напряжённый драматизм социальной борьбы, раскрывая зависимость внутренней эволюции героев от грандиозных событий народной жизни. Герои трилогии — интеллигенты Даша, Катя, Телегин, Рощин — разными путями идут к приятию обновленной, социалистической Родины. К трилогии тематически примыкает повесть «Хлеб» (1937). Особенно значительное создание Толстого — исторического роман «Петр Первый» (Государственная премия СССР. 1941; книга 1, 1929—30; книга 2, 1933—34; книга 3, неоконченная, 1944—45). Если в более ранних произведениях (рассказ «День Петра», 1918; пьеса «На дыбе», 1929) Толстой показывал эпоху Петра 1 односторонне, то роман явился масштабной эпопеей о судьбах русской нации в один из переломных моментов её развития. Впечатляющие образы Петра 1 и других героев, проникнутое патриотической гордостью изображение крепнущей мощи Русского государства, замечательное умение писателя живо воскрешать обстановку далёкой старины, язык, близкий к народной речи, тонко передающий колорит эпохи, — всё это определяет художественную ценность романа Толстого как выдающегося произведения советской литературы. К роману примыкают два варианта пьесы «Петр 1» (1934 и 1938) и одноименный киносценарий. В 1936 опубликовал книгу для детей «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (по мотивам итальянской повести). В 1937 Толстой побывал в республиканской Испании, выступал на международных антифашистских конгрессах в Париже, Лондоне, Мадриде. Патриотическая тема проходит через всё творчество Толстого периода Великой Отечественной войны 1941—45, прежде всего через его страстную военную публицистику. В «Рассказах Ивана Сударева» (1942—44) показаны замечательные качества советских людей, проявившиеся в тяжёлых испытаниях. Драматическая дилогия «Иван Грозный» («Орёл и орлица», 1942, и «Трудные годы», 1943; Государственная премия СССР, 1946), посвящена выявлению «дивной силы сопротивления русского народа» его врагам, страдала некоторой идеализацией царя и опричнины. Произведения Толстого переведены на многие языки народов СССР и иностранные языки. Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва. Награжден орденом Ленина, 2 другими орденами, а также медалями.

Источник: БСЭ

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

 

Аэлита

Толстой а.н.

странное объявление

в мастерской лося

спутник

бессонная ночь

тою же ночью

отлет

в черном небе

спуск

марс

заброшенный дом

закат

лось глядит на землю

марсиане

по ту сторону зубчатых гор

соацера

в лазоревой роще

отдых

Туманный шарик

на лестнице

первый рассказ аэлиты

случайные открытия

утро аэлиты

 

(продолжение)

 

странное объявление

          В четыре часа дня, в Петербурге, на проспекте Красных Зорь, появилось
  странное объявление, - небольшой, серой бумаги листок, прибитый гвоздиками
  к облупленной стене пустынного дома.
       Корреспондент американской газеты, Арчибальд Скайльс,  проходя  мимо,
  увидел стоявшую пред  объявлением  босую,  молодую  женщину,  в  ситцевом,
  опрятном платье, - она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо женщины
  не выражало удивления, - глаза были равнодушные, ясные, с  сумасшедшинкой.
  Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла  с  тротуара  корзинку  с
  зеленью и пошла через улицу.
       Объявление  заслуживало  большого  внимания.  Скайльс,  любопытствуя,
  прочел его, придвинулся ближе, провел рукой по глазам, перечел еще раз:
       - Twenty three, - проговорил он, наконец, что должно  было  означать:
  "Чорт возьми меня с моими костями".
       В объявлении стояло:
       "Инженер, М. С. Лось, приглашает, желающих лететь с ним 18 августа на
  планету Марс, явиться для личных переговоров от 6 до 8 вечера.  Ждановская
  набережная, дом 11, во дворе".
       Это было написано - обыкновенно  и  просто,  обыкновенным  чернильным
  карандашом. Невольно Скайльс взялся  за  пульс,  -  обычный.  Взглянул  на
  хронометр: было  десять  минут  пятого,  стрелка  красненького  циферблата
  показывала 14 августа.
       Со спокойным мужеством Скайльс ожидал всего в этом  безумном  городе.
  Но объявление, приколоченное гвоздиками к облупленной стене, подействовало
  на него в высшей степени болезненно. Дул  ветер  по  пустынному  проспекту
  Красных Зорь. Окна многоэтажных домов, иные  разбитые,  иные  заколоченные
  досками, казались нежилыми, - ни одна  голова  не  выглядывала  на  улицу.
  Молодая женщина, поставив корзинку на тротуар, стояла на той стороне улицы
  и глядела на Скайльса. Милое лицо ее было спокойное и усталое.
       У Скайльса задвигались на скулах желваки. Он достал старый конверт  и
  записал адрес Лося. В это  время  перед  объявлением  остановился  рослый,
  широкоплечий человек, без шапки, по одежде - солдат, в рубахе без пояса, в
  обмотках. Руки у него от безделья были засунуты в карманы. Крепкий затылок
  напрягся, когда он стал читать объявление:
       - Вот этот, вот так,  замахнулся,  -  на  Марс!  -  проговорил  он  с
  удовольствием и обернул к Скайльсу загорелое, беззаботное лицо. На виске у
  него, наискосок, белел шрам. Глаза - ленивые, серо-карие, и так же, как  у
  той женщины, - с искоркой. (Скайльс  давно  уже  подметил  эту  искорку  в
  русских глазах, и даже поминал о ней в статье: ..."Отсутствие в их  глазах
  определенности,   неустойчивость,   то    насмешливость,    то    безумная
  решительность, и, наконец, непонятное  выражение  превосходства  -  крайне
  болезненно действуют на свежего человека".)
       - А вот взять и полететь с ним, очень просто, - опять сказал солдат и
  усмехнулся простодушно, и в то же время быстро, с головы до  ног,  оглядел
  Скайльса. Вдруг он прищурился, улыбка сошла с лица. Он внимательно  глядел
  через улицу на  босую  женщину,  все  так  же  неподвижно  стоявшую  около
  корзинки. Кивнув подбородком, он сказал ей:
       - Маша, ты что стоишь? (Она быстро мигнула.) Ну, и шла бы домой. (Она
  переступила пыльными, небольшими ногами,  и  видно  было,  как  вздохнула,
  нагнула голову.) Иди, иди, я скоро приду.
       Женщина подняла корзину и пошла. Солдат сказал:
       - В запас я уволился вследствие контузии и ранения.  Хожу  -  вывески
  читаю, - скука страшная.
       - Вы думаете пойти по этому объявлению? - спросил Скайльс...
       - Обязательно пойду.
       - Но ведь это - вздор, - лететь в безвоздушном пространстве пятьдесят
  миллионов километров...
       - Что говорить - далеко.
       - Это шарлатанство, или - бред.
       - Все может быть.
       Скайльс, тоже теперь прищурясь, оглянул солдата,  вспыхнул  гневно  и
  пошел по направлению к Неве, - шагал уверенно и широко. В сквере он сел на
  скамью, засунул руки  в  карман,  где  прямо  в  кармане,  как  у  старого
  курильщика и делового человека,  лежал  табак,  одним  движением  большого
  пальца набил трубку, закурил и вытянул ноги.
       Шумели старые липы в сквере. Воздух  был  влажен  и  тепел.  На  куче
  песку, один во всем сквере, видимо уже давно, - сидел маленький мальчик  в
  грязной рубашке -  горошком,  и  без  штанов.  Ветер  поднимал,  время  от
  времени, его светлые и мягкие волосы. В руке он держал конец веревочки,  к
  другому концу веревочки  была  привязана  за  ногу  старая,  взлохмаченная
  ворона. Она сидела недовольная и сердитая,  и,  так  же,  как  и  мальчик,
  глядела на Скайльса.
       Вдруг, - это было на мгновение, - будто  облачко  скользнуло  по  его
  сознанию, стало странно, закружилась голова: не  во  сне  ли  он  все  это
  видит?.. Мальчик, ворона, пустые дома, пустынные улицы,  странные  взгляды
  прохожих и приколоченное гвоздиками объявление, - кто-то зовет  лететь  из
  этого города в звездную пустыню.
       Скайльс глубоко затянулся крепким табаком. Усмехнулся. Развернул план
  Петербурга, и, водя по нему концом трубки, отыскал Ждановскую набережную.
    
  

В МАСТЕРСКОЙ ЛОСЯ

        Скайльс вошел на плохо мощеный  двор,  заваленный  ржавым  железом  и
  боченкам от цемента. Чахлая трава расла на грудах мусора, между спутанными
  клубками  проволок,  поломанными  частями   станков.   В   глубине   двора
  отсвечивали закатом пыльные окна высокого сарая. Небольшая  дверца  в  нем
  была приотворена, на пороге сидел на  корточках  рабочий  и  размешивал  в
  ведерке кирпично-красный сурик. На вопрос Скайльса - здесь ли можно видеть
  инженера Лося, рабочий кивнул во внутрь сарая. Скайльс вошел.
       Сарай едва был освещен, - над столом, заваленном чертежами и книгами,
  горела  электрическая  лампочка  в  жестяном  конусе.  В   глубине   сарая
  возвышались до потолка леса. Здесь же  пылал  горн,  раздуваемый  рабочим.
  Сквозь  балки  лесов  поблескивала  металлическая,   с   частой   клепкой,
  поверхность сферического тела. Сквозь раскрытые половинки ворот были видны
  багровые полосы заката и клубы туч, поднявшихся с моря.
       Рабочий, раздувавший горн, проговорил вполголоса:
       - К вам, Мстислав Сергеевич.
       Из-за  лесов  появился  среднего  роста,  крепко  сложенный  человек.
  Густые, шапкой, волосы его были снежно-белые. Лицо -  молодое,  бритое,  с
  красивым, большим  ртом,  с  пристальными,  светлыми,  казалось,  летящими
  впереди лица немигающими глазами. Он был в холщевой, грязной, раскрытой на
  груди, рубахе, в заплатанных  штанах,  перетянутых  веревкой.  В  руке  он
  держал запачканный, порванный чертеж. Подходя - он попытался застегнуть на
  груди рубашку, на несуществующую пуговицу.
       - Вы по объявлению? Хотите лететь? - спросил он глуховатым голосом, и
  указал Скайльсу на стул  под  конусом  лампочки,  сел  напротив  у  стола,
  швырнул чертеж и стал набивать трубку. Это и был инженер, М. С. Лось.
       Опустив глаза, он раскуривал трубку,  -  спичка  осветила  снизу  его
  крепкое лицо, две морщины у рта, - горькие складки, широкий вырез ноздрей,
  длинные, темные ресницы. Скайльс остался доволен  осмотром.  Он  объяснил,
  что лететь не собирается, но что прочел объявление  на  проспекте  Красных
  Зорь и считает долгом познакомить своих читателей со столь чрезвычайным  и
  сенсационным проектом междупланетного сообщения. Лось слушал,  не  отрывая
  от него немигающих, светлых глаз.
       - Жалко, что вы не хотите со мной лететь, жалко, - он качнул головой,
  - люди шарахаются от меня, как от бешеного. Через  четыре  дня  я  покидаю
  землю, и до сих пор не могу найти  спутника.  -  Он  опять  зажег  спичку,
  пустил клуб дыма. - Какие вам нужны данные?
       - Наиболее выпуклые черты вашей биографии.
       - Это никому не нужно, - сказал Лось, - ничего замечательного. Учился
  на медные деньги, с двенадцати лет сам  их  зарабатываю.  Молодость,  годы
  учения, нищета, работа, служба, за тридцать пять лет  -  ни  одной  черты,
  любопытной для ваших читателей, ничего  замечательного,  кроме...  -  Лось
  вытянул нижнюю губу, вдруг насупился, резко обозначились морщины у рта.  -
  Ну, так - вот... Над этой машиной, - он ткнул трубкой в сторону  лесов,  -
  работаю давно. Постройку начал год тому назад. Все?
       - Во сколько, приблизительно, месяцев вы думаете  покрыть  расстояние
  между землей и Марсом? - спросил Скайльс, глядя на кончик карандаша.
       - В девять, или десять часов, я думаю, не больше.
       Скайльс сказал на это, - ага, - затем покраснел, зашевелились желваки
  у него на скулах: - я бы очень был вам  признателен,  -  проговорил  он  с
  вкрадчивой вежливостью, - если бы у вас было доверие ко  мне  и  серьезное
  отношение к нашему интервью.
       Лось положил локти на стол,  закутался  дымом,  сквозь  табачный  дым
  блеснули его глаза:
       - Восемнадцатого августа Марс приблизится к земле на сорок  миллионов
  километров, - сказал он, - это расстояние я должен пролететь. Из чего  оно
  складывается? Первое, - высота земной атмосферы - 75 километров. Второе, -
  расстояние между планетами в  безвоздушном  пространстве  -  40  миллионов
  километров. Третье, - высота атмосферы Марса - 65  километров.  Для  моего
  полета важны только эти 135 километров воздуха.
       Он поднялся, засунул руки в карманы штанов, голова его тонула в тени,
  в дыму, -  освещены  были  только  раскрытая  грудь  и  волосатые  руки  с
  закатанными по локоть рукавами:
       - Обычно называют полетом - полет птицы, падающего листа,  аэроплана.
  Но это не полет, а плавание в воздухе. Чистый полет - это  падение,  когда
  тело двигается под действием  толкающей  его  силы.  Пример  -  ракета.  В
  безвоздушном пространстве, где нет  сопротивления,  где  ничто  не  мешает
  полету,  -  ракета  будет  двигаться  со  все  увеличивающейся  скоростью,
  очевидно, там я могу достичь скорости света, если  не  помешают  магнитные
  влияния. Мой аппарат построен, именно, по принципу ракеты. Я  должен  буду
  пролететь в атмосфере земли и Марса 135 километров. С подъемом  и  спуском
  это займет полтора часа. Час я кладу на  то,  чтобы  выйти  из  притяжения
  земли. Далее, в безвоздушном пространстве я могу лететь с любою скоростью.
  Но есть две опасности: от чрезмерного ускорения могут лопнуть  кровесосные
  сосуды, и второе - если я с огромной быстротой влечу в атмосферу Марса, то
  удар в воздух будет подобен тому, как будто я вонзился в песок.  Мгновенно
  аппарат и все, что в нем - превратятся в газ. В междузвездном пространстве
  носятся осколки  планет,  нерожденных,  или  погибших  миров.  Вонзаясь  в
  воздух, они сгорают мгновенно. Воздух - почти непроницаемая  броня.  Хотя,
  на земле, она, однажды, была пробита.
       Лось вынул руку из кармана, положил ее, ладонью вверх, на  стол,  под
  лампочкой, и сжал пальцы в кулак:
       - В Сибири, среди вечных льдов,  я  откапывал  мамонтов,  погибших  в
  трещинах земли. Между зубами у них была трава, они паслись там, где теперь
  льды. Я ел их мясо. Они не успели разложиться. Они  замерзли  в  несколько
  дней, - их замело  снегами.  Видимо  -  отклонение  земной  оси  произошло
  мгновенно. Земля столкнулась с огромным небесным телом,  либо  у  нас  был
  второй спутник, меньший, чем луна. Мы втянули его и он упал, разбил земную
  кору, отклонил полюсы. Быть может от этого, именно, удара  погиб  материк,
  лежавший на запад  от  Африки  в  Атлантическом  океане.  Итак,  чтобы  не
  расплавиться, вонзаясь в атмосферу Марса, мне придется сильно  затормозить
  скорость. Поэтому, я кладу на весь перелет в безвоздушном  пространстве  -
  шесть-семь часов. Через несколько лет путешествие на Марс будет  не  более
  сложно, чем перелет из Москвы в Берлин.
       Лось отошел от стола и повернул включатель.  Под  потолком  зашипели,
  зажглись дуговые фонари. Скайльс увидел  на  досчатых  стенах  -  чертежи,
  диаграммы, карты. Полки  с  оптическими  и  измерительными  инструментами.
  Скафандры, горки консервов, меховую одежду. Телескоп  на  лесенке  в  углу
  сарая.
       Лось и Скайльс подошли к лесам, которые окружали металлическое  яйцо.
  На глаз Скайльс определил, что яйцеобразный аппарат был не менее восьми  с
  половиной метров высоты  и  шести  метров  в  поперечнике.  Посредине,  по
  окружности его, шел стальной  пояс,  пригибающийся  книзу,  к  поверхности
  аппарата,  как  зонт,  -  это   был   парашютный   тормоз,   увеличивающий
  сопротивление аппарата при падении в воздухе. Под парашютом -  расположены
  три круглые дверцы - входные люки. Нижняя часть  яйца  оканчивалась  узким
  горлом. Его окружала двойная, массивной стали, круглая спираль,  свернутая
  в противоположные стороны, - буфер. Таков был внешний вид  междупланетного
  дирижабля.
       Постукивая карандашом по клепаной обшивке яйца, Лось  стал  объяснять
  подробности. Аппарат был построен из мягкой и  тугоплавкой  стали,  внутри
  хорошо укреплен ребрами и легкими фермами. Это был внешний  чехол.  В  нем
  помещался второй чехол из шести  слоев  резины,  войлока  и  кожи.  Внутри
  этого, второго, кожаного, стеганого яйца находились аппараты наблюдения  и
  движения,  кислородные  баки,  ящики  для  поглощения  углекислоты,  полые
  подушки для инструментов и провизии. Для наблюдения поставлены,  выходящие
  за  внешнюю  оболочку  аппарата,  особые  "глазки",   в   виде   короткой,
  металлической трубки, снабженной призматическими стеклами.
       Механизм движения помещался в горле,  обвитом  спиралью.  Горло  было
  отлито из металла "Обин", чрезвычайно упругого и твердостью превосходящего
  астрономическую бронзу. В толще горла были высверлены вертикальные каналы.
  Каждый из них расширялся наверху  в  так  называемую  взрывную  камеру.  В
  каждую камеру проведены искровая свеча от  общего  магнето  и  питательная
  трубка. Как в цилиндры мотора поступает  бензин,  точно  так  же  взрывные
  камеры питались "Ультралиддитом",  тончайшим  порошком,  необычайной  силы
  взрывчатым веществом, найденном  в  1920  году  в  лаборатории  .....ского
  завода в Петербурге. Сила "Ультралиддита"  превосходила  все  до  сих  пор
  известное в этой области. Конус взрыва чрезвычайно узок. Чтобы ось  конуса
  взрыва совпадала с осями вертикальных  каналов  горла,  -  поступаемый  во
  взрывные камеры "Ультралиддит" пропускался сквозь магнитное поле. Таков, в
  общих чертах, был принцип движущего  механизма:  это  была  ракета.  Запас
  "Ультралиддита" - на сто часов. Уменьшая, или увеличивая число  взрывов  в
  секунду - можно было регулировать скорость  подъема  и  падения  аппарата.
  Нижняя его часть значительно тяжелее верхней,  поэтому,  попадая  в  сферу
  притяжения планеты, аппарат всегда поворачивался к ней горлом.
       - На какие средства построен аппарат? - спросил Скайльс.
       - Материалы дало правительство. Частью на это пошли мои сбережения.
       Лось и Скайльс вернулись к столу. После некоторого  молчания  Скайльс
  спросил неуверенно:
       - Вы рассчитываете найти на Марсе живых существ?
       - Это я увижу утром, в пятницу, 19 августа.
       - Я предлагаю вам десять долларов  за  строчку  путевых  впечатлений.
  Аванс - шесть фельетонов, по двести строк, чек можете учесть в Стокгольме.
  Согласны?
       Лось засмеялся, кивнул головой, - согласен. (Скайльс присел  на  углу
  стола писать чек.)
       - Жаль, жаль, что вы не хотите лететь со мной: ведь это, в  сущности,
  так близко, ближе, чем до Стокгольма.
 
  

СПУТНИК

        Лось стоял, прислонившись плечом к верее раскрытых ворот. Трубка  его
  погасла.
       За воротами до набережной Ждановки лежал пустырь.  Несколько  неярких
  фонарей отражались в  воде.  Далеко  -  смутными  и  неясными  очертаниями
  возвышались деревья парка. За ними догорал  и  не  мог  догореть  тусклый,
  печальный закат.  Длинные  тучи,  тронутые  по  краям  его  светом,  будто
  острова, лежали в зеленых водах  неба.  Над  ними  синело,  темнело  небо.
  Несколько звезд зажглось на нем. Было тихо, - по старому на старой  земле.
  Издалека дошел звук гудящего парохода.  Серой  тенью  пробежала  крыса  по
  пустырю.
       Рабочий, Кузьмин, давеча  мешавший  в  ведерке  сурик,  тоже  стал  в
  воротах, бросил огонек папироски в темноту:
       - Трудно с землей расставаться, - сказал он негромко. - С домом и  то
  трудно расставаться. Из деревни, бывало, идешь на железную дорогу,  -  раз
  десять оглянешься. Дом, - хижина, соломой крыта, а - свое, прижилое место.
  Землю покидать - пустыня.
       - Вскипел чайник, - сказал Хохлов, другой рабочий,  -  иди,  Кузьмин,
  чай пить.
       Кузьмин сказал: - так-то, - со вздохом, и пошел  к  горну.  Хохлов  -
  суровый человек, и Кузьмин сели у горна на ящики, и  пили  чай,  осторожно
  ломали хлеб, отдирали с костей вяленую рыбу,  жевали  не  спеша.  Кузьмин,
  сощурившись, мотнув редкой бородкой, сказал в полголоса:
       - Жалко мне его. Таких людей сейчас почти что и нет.
       - А ты погоди его отпевать.
       - Мне один летчик рассказывал: поднялся он на восемь верст, -  летом,
  заметь, - и масло, все-таки, замерзло у него в аппарате, - такой холод.  А
  - выше лететь? А там - холод. Тьма.
       - А я говорю - погоди еще отпевать, - повторил Хохлов мрачно.
       - Лететь с ним никто не хочет, не  верят.  Объявление  другую  неделю
  висит напрасно.
       - А я верю, - сказал Хохлов.
       - Долетит?
       - Вот, то-то, что - долетит. Вот, в Европе они тогда взовьются.
       - Кто взовьется?
       - Как, кто взовьется? Враги наши взовьются.  На,  теперь,  выкуси,  -
  Марс-то чей? - русский.
       - Да, это бы здорово.
       Кузьмин пододвинулся на ящике.  Подошел  Лось,  сел,  взял  кружку  с
  дымящимся чаем:
       - Хохлов, не согласитесь лететь со мной?
       - Нет, Мстислав Сергеевич, - важно ответил Хохлов,  -  не  соглашусь,
  боюсь.
       Лось усмехнулся, хлебнул кипяточку, покосился на Кузьмина:
       - А вы, милый друг?
       - Мстислав Сергеевич, да я бы с  радостью  полетел,  -  жена  у  меня
  больная, не ест ничего. Съест крошку, - все долой. Так жалко, так жалко...
       - Да, видимо - придется лететь одному, - сказал Лось, поставив пустую
  кружку, вытер губы ладонью, - охотников  покинуть  землю  -  маловато.  Он
  опять усмехнулся, качнул головой. Вчера - барышня приходила по объявлению:
  "Хорошо, говорит, я с вами лечу, мне 19 лет, пою, танцую, играю на гитаре,
  в Европе жить не хочу, - революции мне надоели. Визы на выезд не  нужно?".
  Что у этой барышни было в голове - не  пойму  до  сих  пор.  Кончился  наш
  разговор, - села барышня и заплакала: - "Вы меня обманули, я рассчитывала,
  что лететь нужно гораздо ближе". Потом, молодой человек явился, -  говорит
  басом, руки потные: "Вы, говорит, считаете меня за идиота, лететь на  Марс
  невозможно, на каком основании вывешиваете подобные  объявления?".  Насилу
  его успокоил.
       Лось оперся локтями о колени и глядел на угли. Лицо его в эту  минуту
  казалось утомленным, лоб сморщился. Видимо, он весь отдыхал от длительного
  напряжения воли. Кузьмин  ушел  с  чайником  за  водой.  Хохлов  кашлянул,
  сказал:
       - Мстислав Сергеевич, самому-то вам, разве, не страшно?
       Лось перевел на него глаза, согретые жаром углей:
       - Нет, мне не страшно. Я уверен, что опущусь удачно. А если  неудача,
  удар будет мгновенный и безболезненный. Страшно другое. Представьте так, -
  мои расчеты окажутся неверны, я не попаду в притяжение Марса:  -  проскочу
  мимо. Запас топлива, кислорода, еды - мне хватит надолго. И вот - лечу  во
  тьме. Впереди горит звезда. Через тысячу лет мой окоченелый труп влетит  в
  ее огненные океаны. Но эти тысячу лет - мой летящий во тьме труп!  Но  эти
  долгие дни, покуда я еще жив, - а я буду жить только в проклятой  коробке,
  - долгие дни безнадежного отчаяния - один во  всей  вселенной.  Не  смерть
  страшна, но одиночество. Не будет даже надежды, что Бог спасет мою душу. Я
  - заживо в аду. Ведь ад и есть мое безнадежное одиночество,  распростертое
  в вечной тьме. Это - действительно страшно. Очень мне  не  хочется  лететь
  одному.
       Лось прищурился на угли. Рот его упрямо сжался. В  воротах  показался
  Кузьмин, позвал оттуда в полголоса:
       - Мстислав Сергеевич, к вам.
       - Кто? - Лось быстро поднялся.
       - Солдат какой-то вас спрашивает.
       В  сарай,  вслед  за  Кузьминым,  вошел  давешний  солдат,   читавший
  объявление на проспекте Красных Зорь. Коротко кивнул  Лосю,  оглянулся  на
  леса, подошел к столу:
       - Попутчика надо вам?
       Лось пододвинул ему стул, сел напротив.
       - Да, ищу попутчика. Я лечу на Марс.
       - Знаю, в объявлении сказано. Мне эту звезду показали давеча. Далеко,
  конечно. Условия какие хотел я знать: жалование, харчи?
       - Вы семейный?
       - Женатый, детей нет.
       Солдат ногтями деловито постукивал  по  столу,  поглядывал  кругом  с
  любопытством. Лось вкратце рассказал ему об условиях перелета, предупредил
  о возможном риске. Предложил обеспечить семью, и выдать  жалованье  вперед
  деньгами и продуктами. Солдат кивал, поддакивал, но слушал рассеянно.
       - Как, вам известно, - спросил он, - люди там, или чудовища обитают?
       Лось крепко почесал в затылке, засмеялся:
       - По-моему - там должны быть люди. Приедем, увидим. Дело вот  в  чем:
  уже несколько лет на больших радиостанциях в Европе  и  в  Америке  начали
  принимать непонятные сигналы. Сначала думали,  что  это  -  следы  бурь  в
  магнитных полях земли.  Но  таинственные  звуки  были  слишком  похожи  на
  азбучные сигналы. Кто-то настойчиво хочет  с  нами  говорить.  Откуда?  На
  планетах, кроме Марса, не  установлено  пока  жизни.  Сигналы  могут  итти
  только с Марса. Взгляните на его карту, - он, как сеткой, покрыт каналами.
  Видимо, там есть возможность установить  огромной  мощности  радиостанции.
  Марс хочет говорить с землей. Пока мы не можем отвечать на эти сигналы. Но
  мы -  летим  на  зов.  Трудно  предположить,  что  радиостанции  на  Марсе
  построены чудовищами, существами, не похожими на нас. Марс и земля, -  два
  крошечные шарика, кружащиеся рядом. Одни законы для  нас  и  для  них.  Во
  вселенной носится живоносная пыль, семена  жизни,  застывшие  в  анабиозе.
  Одни и те же семена оседают на Марс и на землю, на все мириады  остывающих
  звезд.  Повсюду  возникает   жизнь,   и   над   жизнью   всюду   царствует
  человекоподобный: нельзя создать животное, более совершенное, чем человек,
  - образ и подобие Хозяина Вселенной.
       - Еду я с  вами,  -  сказал  солдат  решительно,  -  когда  с  вещами
  приходить?
       - Завтра. Я должен вас ознакомить с аппаратом.  Ваше  имя,  отчество,
  фамилия?
       - Алексей Гусев, Алексей Иванович.
       - Занятие?
       Гусев, словно рассеянно, взглянул на  Лося,  опустил  глаза  на  свои
  постукивающие по столу пальцы.
       - Я грамотный, - сказал он, - автомобиль ничего себе знаю.  Летал  на
  аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь,  -  вот,  все
  мое и занятие. Свыше двадцати ранений. Теперь нахожусь в запасе. Он  вдруг
  ладонью шибко потер темя, коротко засмеялся. - Ну и дела  были  за  эти-то
  семь лет. По совести говоря, - я бы сейчас полком  должен  командовать,  -
  характер неуживчивый. Прекратятся военные действия, - не  могу  сидеть  на
  месте: сосет. Отравлено во мне все.  Отпрошусь  в  командировку,  или  так
  убегу. - Он опять потер макушку, усмехнулся, - четыре республики  учредил,
  в Сибири да на Кавказе, и городов-то сейчас  этих  не  запомню.  Один  раз
  собрал три сотни ребят, - отправились Индию  воевать.  Хотелось  нам  туда
  добраться. Но сбились  в  горах,  попали  в  метель,  под  обвалы,  побили
  лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, ей-Богу. На
  тройках, на тачанках гоняли по степи, - гуляй душа! Вина, еды - вволю, баб
  - сколько хочешь. Налетим на белых, или на красных, - пулеметы  у  нас  на
  тачанках, - драка. Обоз отобьем, и к вечеру мы - верст уж за  восемьдесят.
  Погуляли. Надоело, - мало толку, да уж  и  мужикам  махновщина  эта  стала
  надоедать. Ушел в Красную армию. Потом поляков гнали от Киева, - тут уж  я
  был в коннице Буденного. Весь поход - рысью.  Поляков  били  с  налету,  -
  "Даешь Варшаву"! А под Варшавой сплоховали,  -  пехота  не  поддержала.  В
  последний раз я ранен, когда брали Перекоп. Провалялся  после  этого,  без
  малого, год по лазаретам. Выписался, - куда деваться? Тут эта девушка  моя
  подвернулась, - женился. Жена у меня хорошая, жалко ее, но  дома  жить  не
  могу. В деревню ехать, - отец  с  матерью  померли,  братья  убиты,  земля
  заброшена. В городе тоже делать нечего. Войны сейчас  никакой  нет,  -  не
  предвидится, Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой.
  Я вам на Марсе пригожусь.
       - Ну, очень рад, - сказал Лось, подавая ему руку, - до завтра.
     

БЕССОННАЯ НОЧЬ

        Все было готово к отлету с земли. Но два  последующие  дня  пришлось,
  почти без сна, провозиться над укладкой внутри аппарата, в полых подушках,
  множество мелочей. Проверяли приборы и инструменты. Сняли леса, окружавшие
  аппарат, разобрали часть крыши. Лось показал Гусеву  механизм  движения  и
  важнейшие приборы, - Гусев  оказался  ловким  и  сметливым  человеком.  На
  завтра, в шесть вечера, назначили отлет.
       Поздно вечером Лось отпустил рабочих и Гусева, погасил электричество,
  кроме лампочки над столом, и прилег, не раздеваясь, на железную койку, - в
  углу сарая, за треногой телескопа.
       Ночь была тихая и звездная. Лось не спал.  Закинув  за  голову  руки,
  глядел на сумрак - под затянутой  паутиной  крышей,  и  то,  от  чего  она
  назавтра бежал с земли, - снова, как никогда еще, мучило его.  Много  дней
  он не давал себе воли. Сейчас, в последнюю ночь на земле,  -  он  отпустил
  сердце: мучайся, плачь.
       Память разбудила недавнее прошлое... на стене, на  обоях  -  тени  от
  предметов. Свеча заставлена книгой. Запах лекарств, - душно. На  полу,  на
  ковре - таз. Когда встаешь и проходишь мимо таза - по стене, по тоскливым,
  сумасшедшим цветочкам - бегут, колышатся тени предметов. Как томительно! В
  постели то, что дороже света, - Катя, жена, - часто, часто, тихо дышит. На
  подушке - темные, спутанные  волосы.  Подняты  колени  под  одеялом.  Катя
  уходит от него. Изменилось, недавно такое прелестное, кроткое лицо. Оно  -
  розовое, неспокойное. Выпростала руку и щиплет пальцами край одеяла.  Лось
  снова, снова берет ее руку, кладет под одеяло. "Ну, раскрой  глаза,  ну  -
  взгляни, простись со мной". Она говорит жалобным,  чуть  слышным  голосом:
  "Ской окро, ской окро". Детский, едва слышный,  жалобный  ее  голос  хочет
  сказать: - "открой окно". Страшнее страха - жалость к ней, к этому голосу.
  "Катя, Катя - взгляни". Он целует ее в щеки, в лоб, в закрытые веки. Но не
  облегчает ее жалость. Горло у  нее  дрожит,  грудь  поднимается  толчками,
  пальцы вцепились в край одеяла. "Катя, Катя, что с тобой?.." Не  отвечает,
  уходит... Поднялась на локтях, подняла  грудь,  будто  снизу  ее  толкали,
  мучили. Милая голова отделилась от подушки, закинулась... Она  опустилась,
  ушла в постель. Упал подбородок. Лось,  сотрясаясь  от  ужаса  и  жалости,
  обхватил ее, прижался. Забрал в рот одеяло.
       На земле нет пощады...
       Лось поднялся с койки, взял со стола коробку с папиросами, закурил  и
  ходил  некоторое  время  по  темному  сараю.  Потом,  взошел  на   лесенку
  телескопа, нашел искателем Марс, поднявшийся уже над Петербургом, и  долго
  глядел  на  небольшой,  ясный,  теплый   шарик.   Он   слегка   дрожал   в
  перекрещивающихся волосках окуляра.
       "Да, на земле нет пощады", - сказал Лось  в  полголоса,  спустился  с
  лесенки и лег на койку... Память открыла видение. Катюша лежит в траве, на
  пригорке. Вдали,  за  волнистыми  полями,  -  золотые  точки  Звенигорода.
  Коршуны плавают в летнем зное над хлебами, над гречихами. Катюше -  лениво
  и  жарко.  Лось,  сидя  рядом,  кусая  травинку,  поглядывает  на   русую,
  простоволосую голову Катюши, на загорелое плечо со светлой  полоской  кожи
  между загаром и платьем, на Катюшин, с укусом комара, кулачок, подперевший
  щеку. Ее серые глаза - равнодушные и прекрасные,  -  в  них  тоже  плавают
  коршуны. Кате восемнадцать лет,  думает  о  замужестве.  Очень,  очень,  -
  опасно мила. Сегодня, после обеда, говорит, - пойдемте лежать на пригорок,
  оттуда - далеко видно. Лежит и молчит. Лось думает,  -  "нет,  милая  моя,
  есть у меня дела поважнее, чем, вот, взять на пригорке и влюбиться в  вас.
  На этот крючек не попадусь, на дачу к вам больше ездить не стану".
       Ах, Боже мой, какие могли  быть  дела  важнее  Катюшиной  любви!  Как
  неразумно были упущены эти  летние,  горячие  дни.  Остановить  бы  время,
  тогда, на пригорке. Не вернуть. Не вернуть!..
       Лось опять вставал с койки,  чиркал  спичками,  курил,  ходил.  Но  и
  хождение вдоль дощатой стены было ужасно: как зверь в  яме.  Лось  отворил
  ворота и глядел на высоко уже взошедший Марс.
       "И там не уйти от себя. Всюду, без меры времени, мой одинокий дух. За
  гранью земли, за гранью смерти.  Зачем  нужно  было  хлебнуть  этого  яду,
  любить, пробудиться? Жить бы неразбуженным. Летят же в  эфире  окоченевшие
  семена жизни, ледяные кристаллы, летят  дремлющие.  Нет,  нужно  упасть  и
  расцвесть, - пробудиться  к  нестерпимому  страданию:  жить,  к  жажде:  -
  любить, слиться, забыться, перестать быть одиноким семенем.  И  весь  этот
  короткий сон затем, чтобы снова - смерть, разлука, и снова - полет ледяных
  кристаллов".
       Лось долго стоял в воротах, прислонясь  к  верее  плечом  и  головой.
  Кровяным, то синим, то алмазным светом  переливался  Марс,  -  высоко  над
  спящим Петербургом, над простреленными крышами, над холодными трубами, над
  закопченными потолками комнат и комнаток, покинутых зал,  пустых  дворцов,
  над тревожными изголовьями усталых людей.
       "Нет, там будет легче, - думал Лось, - уйти  от  теней,  отгородиться
  миллионами верст. Вот так же, ночью, глядеть на  звезду  и  знать,  -  это
  плывет между звезд - покинутая мною земля. Покинуты  пригорок  и  коршуны.
  Покинута ее могила, крест над могилой, покинуты темные ночи, ветер, поющий
  о смерти, только о смерти. Осенний ветер над Катей, лежащей в  земле,  под
  крестом. Нет, жить нельзя среди теней. Пусть там будет лютое  одиночество,
  - уйти из этого мира, быть одному".
       Но тени не отступали от него всю  ночь.  Под  утро  Лось  положил  на
  голову  подушку  и  забылся.  Его  разбудил  грохот  обоза,  ехавшего   по
  набережной. Лось сел, провел ладонью по лицу. Еще бессмысленные от  ночных
  видений глаза его разглядывали карты  на  стенах,  инструменты,  очертание
  аппарата. Лось вздохнул, совсем  пробуждаясь,  подошел  к  крану  и  облил
  голову студеной водой. Накинул пальто и зашагал через пустырь  на  Большую
  Монетную улицу, к себе на квартиру, где полгода тому назад умерла Катя.
       Здесь он вымылся, побрился, надел чистое белье и платье,  осмотрел  -
  заперты ли все окна. Квартира была нежилая - повсюду пыль. Он открыл дверь
  в спальню, где, после смерти Кати, он никогда не ночевал. В  спальне  было
  почти темно от спущенных штор, лишь отсвечивало зеркало шкафа  с  Катиными
  платьями, - зеркальная дверца была приоткрыта. Лось нахмурился, подошел на
  цыпочках и плотно прикрыл ее. Замкнул дверь спальни.  Вышел  из  квартиры,
  запер парадное, и плоский ключик положил себе в жилетный карман.
       Теперь - все было окончено перед отъездом.
    
  

ТОЮ ЖЕ НОЧЬЮ

        Этой ночью Маша долго дожидалась мужа, -  несколько  раз  подогревала
  чайник на примусе. За высокой, дубовой дверью было тихо и жутковато.
       Гусев и Маша жили в одной комнате, в  когда-то  роскошном,  огромном,
  теперь заброшенном доме. Во время революции  обитатели  покинули  его.  За
  четыре года дожди и зимние вьюги сильно попортили его внутренность.
       Комната была просторная. На резном, золотом потолке,  среди  облаков,
  летела пышная женщина с улыбкой во все лицо, кругом - крылатые младенцы.
       "Видишь, Маша, - постоянно говаривал Гусев, показывая на  потолок,  -
  женщина какая веселая, в теле, и детей шесть душ, вот это - баба".
       Над золоченой, с львиными лапами, кроватью висел  портрет  старика  в
  пудреном парике, с поджатым ртом, со звездой на кафтане. Гусев прозвал его
  "Генерал Топтыгин", - "этот спуска не давал, чуть что не по нем  -  сейчас
  топтать". Маша боялась глядеть на портрет. Через  комнату  была  протянута
  железная труба железной печечки, закоптившей стену. На полках,  на  столе,
  где Маша готовила еду, - порядок и чистота.
       Резная, дубовая дверь отворялась в двусветную залу. Разбитые  окна  в
  ней были заколочены досками, потолок местами обваливался. В ветряные  ночи
  здесь гулял, завывал ветер, бегали крысы.
       Маша сидела у стола.  Шипел  огонек  примуса.  Издалека  ветер  донес
  печальный перезвон часов Петропавловского собора, - пробило два. Гусев  не
  шел. Маша думала:
       "Что ищет, чего ему мало? Все чего-то хочет найти, душа  не  покойна,
  Алеша, Алеша... Хоть бы раз закрыл глаза, лег ко мне на плечо, как  сынок:
  - не ищи, не найдешь дороже моей жалости".
       На ресницах у Маши  выступали  слезы,  она  их  не  спеша  вытерла  и
  подперла щеку. Над головой летела, не  могла  улететь  веселая  женщина  с
  веселыми младенцами. О ней Маша думала: - "Вот была бы такая -  никуда  бы
  от меня не ушел".
       Гусев ей сказал, что уезжает далеко, но куда - она не знала, спросить
  боялась. Она и сама видела, что жить ему с ней в этой  чудной  комнате,  в
  тишине, без прежней воли, - трудно, не вынести.  Ночью  приснится  ему,  -
  заскрежещет, вскрикнет глухо, сядет на постели и дышит, - зубы стиснуты, в
  поту лицо и грудь. Повалится, заснет, а на утро - весь темный, места  себе
  не находит.
       Маша до того была тихой с ним, так прилащивалась, - умнее матери.  За
  это он ее любил и жалел, но, как утро, - глядел куда бы уйти.
       Маша служила, приносила домой пайки. Денег  у  них  часто  совсем  не
  было. Гусев хватался за разные дела, но скоро бросал. "Старики сказывали -
  в Китае есть золотой клин, - говаривал он, - клина чай такого там нет,  но
  земля, действительно, нам еще  неизвестная,  -  уйду  я,  Маша,  в  Китай,
  поглядеть, как и что".
       С тоской, как смерти, ждала Маша того часа, когда Гусев уйдет. Никого
  на свете, кроме него, у нее не было. С пятнадцати лет служила  продавщицей
  по магазинам, кассиршей на невских пароходиках. Жила одиноко,  не  весело.
  Год назад, в праздник, в Павловске, познакомилась с Гусевым  в  парке,  на
  скамейке. Он спросил: "Вижу - одиноко сидите, дозвольте  с  вами  провести
  время, - одному - скучно". Она взглянула, - лицо славное, глаза - веселые,
  добрые, и - трезвый. "Ничего не имею против", - ответила кротко. Так они и
  гуляли  в  парке  до  вечера.  Гусев  рассказывал   о   войнах,   набегах,
  переворотах, - такое, что ни в одной книге не прочтешь.  Проводил  Машу  в
  Петербург, до квартиры, и с того дня стал к  ней  ходить.  Маша  просто  и
  спокойно  отдалась  ему.  И  тогда  полюбила,   -   вдруг,   кровью   всей
  почувствовала, что он ей - родной. С этого началась ее мука...
       Чайник закипел. Маша сняла его, и опять затихла. Уже давно ей чудился
  какой-то шорох за дверью, в  пустой  зале.  Но  было  так  грустно,  -  не
  вслушивалась. Но сейчас - явственно, слышно - шаркали чьи-то шаги.
       Маша быстро открыла дверь и высунулась.  В  одно  из  окон,  в  залу,
  пробивался свет  уличного  фонаря  и  слабо  освещал  пузырчатыми  пятнами
  несколько низких колонн. Между ними Маша увидела седого,  нагнувшего  лоб,
  старичка, без шапки, в длинном пальто, - стоял, вытянув шею, и  глядел  на
  Машу. У нее ослабели колени.
       - Вам что здесь нужно? - спросила она шопотом.
       Старичок поднял палец и погрозил ей. Маша с силой захлопнула дверь, -
  сердце отчаянно  билось.  Она  вслушивалась,  -  шаги  теперь  отдалялись:
  старичок, видимо, уходил по парадной лестнице вниз.
       Вскоре, с другой стороны залы раздались быстрые, сильные шаги мужа...
  Гусев вошел веселый, перепачканный копотью.
       - Слей ка помыться, - сказал он, расстегивая ворот,  -  завтра  едем,
  прощайте. Чайник у тебя горячий? - это славно. - Он  вымыл  лицо,  крепкую
  шею, руки по локоть, вытираясь - покосился  на  жену.  -  Будет  тебе,  не
  пропаду, вернусь. Семь лет меня ни пуля, ни штык не могли  истребить.  Мой
  час далеко, отметка не сделана. А умирать - все равно не отвертишься: муха
  на лету заденет лапой, ты - брык и помер.
       Он сел к столу, начал лупить вареную картошку, - разломил,  окунул  в
  соль.
       - На завтра приготовь  чистое,  две  смены,  -  рубашки,  подштаники,
  подвертки. Мыльца не забудь, - шильца да мыльца. Ты что - опять плакала?
       - Испугалась, - ответила Маша, отворачиваясь, - старик  какой-то  все
  ходит, пальцем погрозил. Алеша, не уезжай.
       - Это не ехать - что старик-то пальцем погрозил?
       - На несчастье он погрозил.
       - Жалко я уезжаю, я  бы  этого  старикашку  засыпал.  Это  непременно
  кто-нибудь из бывших, здешних, бродит по ночам, нашептывает, выживает.
       - Алеша, ты вернешься ко мне?
       - Сказал - вернусь, значит - вернусь. Фу ты, какая беспокойная.
       - Далеко едешь?
       Гусев засвистал, кивнул на  потолок  и,  посмеиваясь  глазами,  налил
  горячего чая на блюдце:
       - За облака, Маша, лечу, вроде этой бабы.
       Маша только опустила голову.  Гусев  лег  в  постель.  Маша  неслышно
  прибирала посуду, села штопать носки, - не поднимала глаз. А когда скинула
  платье и подошла к постели, - Гусев  уже  спал,  положив  руку  на  грудь,
  спокойно закрыв ресницы. Маша прилегла рядом и глядела на мужа.  По  щекам
  ее текли слезы,  -  так  он  был  ей  дорог,  так  тосковала  она  по  его
  неспокойному сердцу: "Куда летит, чего ищет? - не ищи, не  найдешь  дороже
  моей любви".
       На рассвете Маша поднялась, вычистила  платье  мужа,  собрала  чистое
  белье. Гусев проснулся. Напился чаю, - шутил, гладил Машу по щеке. Оставил
  денег, - большую пачку. Вскинул на спину мешок,  задержался  в  дверях,  и
  перекрестил Машу. Ушел. Так она и не узнала, - куда он уезжает.
  
    

ОТЛЕТ

        В пять часов дня на пустыре перед  мастерской  Лося  стал  собираться
  народ. Шли с набережной, бежали из переулков, бубнили, сбивались в  кучки,
  лежали на чахлой траве, - поглядывали на низкое солнце,  пустившее  сквозь
  облака широкие лучи.
       Перед толпой, не допуская близко подходить к  сараю,  стояли  солдаты
  милиции. Двое конных, скуластые, в острых шапках, разъезжая шагом, свирепо
  поглядывали на зевак.
       Кричал на пустыре мороженщик.  Толкались  между  людьми  мальчишки  с
  припухшими  от  дрянной  жизни  глазами,  -  продавцы  папирос  и  жулики.
  Затесался сюда же сутулый старик, изъеденный чахоткой, - принес  продавать
  две пары штанов. День был теплый, августовский,  летел  над  городом  клин
  журавлей.
       Подходившие к толпе, к бубнящим кучкам, - начинали разговор:
       - Что это народ собрался, - убили кого?
       - На Марс сейчас полетят.
       - Вот тебе дожили, - этого еще не хватало!
       - Что вы рассказываете? Кто полетит?
       - Двоих арестантов, воров,  из  тюрьмы  выпустили,  запечатают  их  в
  цинковый бидон и - на Марс, для опыта.
       - Бросьте вы врать, в самом деле.
       - То есть, как это я - вру?
       - Да - ситец сейчас будут выдавать.
       - Какой ситец, по скольку?
       - По восьми вершков на рыло.
       - Ах, сволочи. На дьявол мне восемь вершков, - на мне рубашка сгнила,
  третий месяц хожу голый.
       - Конечно, - издевательство.
       - Ну, и народ дурак, Боже мой.
       - Почему народ дурак? Откуда вы решили?
       - Не решил, а вижу.
       - Вас бы отправить, знаете куда, за эти слова.
       - Бросьте, товарищи. Тут, в самом деле, историческое  событие,  а  вы
  Бог знает что несете.
       - А для каких это целей на Марс отправляют?
       - Извините, сейчас один тут говорит: - 25 пудов погрузили  они  одной
  агитационной литературы и два пуда кокаину.
       - Ну, уж - кокаин вы тут ни к селу ни к городу приплели.
       - Это экспедиция.
       - За чем?
       - За золотом.
       - Совершенно верно, - для пополнения золотого фонда.
       - Много думают привезти?
       - Неограниченное количество.
       - Слушайте, - с утра английский фунт упал.
       - Что вы говорите?
       - Вот вам, - ну. Вон - в крайнем доме, в  воротах,  один  человек,  -
  щека у него подвязана, - фунты ни по чем продает.
       - Тряпье он продает из Козьмодемьянска, три вагона, - накладную.
       - Гражданин, долго нам еще ждать?
       - Как солнце сядет, так он и ахнет.
       До сумерек переливался говор, шли разные разговоры в толпе, ожидающей
  необыкновенного события. Спорили, ссорились, но не уходили.
       На набережной Ждановки зажглись фонари. Тусклый закат багровым светом
  разлился на пол-неба. И вот, медленно раздвигая  толпу,  появился  большой
  автомобиль комиссара Петербурга. В сарае изнутри  осветились  окна.  Толпа
  затихла, придвинулась.
  
                    _____________________________________
  
  
       Открытый со всех сторон, поблескивающий рядами  заклепок,  яйцевидный
  аппарат стоял на цементной, слегка наклоненной, площадке,  посреди  сарая.
  Его ярко освещенная внутренность из стеганой  ромбами,  желтой  кожи  была
  видна сквозь круглое отверстие люка.
       Лось и Гусев были уже одеты в валеные сапоги, в бараньи полушубки,  в
  кожаные, пилотские шлемы. Члены правительства, члены  академии,  инженеры,
  журналисты, - окружали  аппарат.  Напутственные  речи  были  уже  сказаны,
  магниевые снимки сделаны. Лось благодарил  провожающих  за  внимание.  Его
  лицо было бледно, глаза, как стеклянные.  Он  обнял  Хохлова  и  Кузьмина.
  Взглянул на часы:
       - Пора.
       Провожающие затихли. У иных тряслись губы. Кузьмин  стал  креститься.
  Гусев нахмурился и полез в люк. Внутри аппарата он сел на кожаную подушку,
  поправил шлем, одернул полушубок.
       - К жене зайди, не забудь, - крикнул он Хохлову и сильнее нахмурился.
  Лось все еще медлил, глядел себе под ноги.  Вдруг,  он  поднял  голову  и,
  обращаясь, почему-то только к Скайльсу, сказал  глуховатым,  взволнованным
  голосом:
       - Я думаю,  что  удачно  опущусь  на  Марс,  -  оттуда  я  постараюсь
  телеграфировать. Я уверен - пройдет немного лет и сотни воздушных кораблей
  будут бороздить  звездное  пространство.  Вечно,  вечно  нас  толкает  дух
  искания и тревоги. И меня гонит тревога, быть может отчаяние.  Но,  уверяю
  вас, - в эту минуту победы - я лишь с новой силой чувствую свою нищету. Не
  мне - первому нужно лететь, - это преступно. Не я первый должен проникнуть
  в небесную тайну. Что я найду там? - ужас самого  себя.  Мой  разум  горит
  чадным огоньком над самой темной из бездн,  где  распростерт  труп  любви.
  Земля отравлена ненавистью, залита кровью. Недолго ждать, когда пошатнется
  даже разум, - единственные цепи на этом чудовище.  Так  вы  и  запишите  в
  вашей книжечке, Арчибальд Скайльс, - я не гениальный строитель,  не  новый
  конвинстадор, не смельчак, не мечтатель: - я - трус,  беглец.  Гонит  меня
  безнадежное отчаяние.
       Лось вдруг  оборвал,  странным  взором  оглянул  провожающих,  -  все
  слушали его с недоумением и страхом. Надвинул на глаза шлем:
       - Не кстати сказано, но через минуту меня не будет на земле. Простите
  за последние слова. Прошу вас - отойти как можно дальше от аппарата.
       Лось повернулся и полез в люк, и сейчас же с силой захлопнул  его  за
  собой. Провожающие, теснясь, взволнованно перекидываясь словами,  побежали
  из сарая к толпе на пустырь. Чей-то голос протяжно начал кричать:
       - Осторожнее, отходите, ложитесь.
       В молчании теперь тысячи людей глядели на квадратные, освещенные окна
  сарая. Там было тихо. Тишина и на пустыре. Так, прошло несколько минут,  -
  нестерпимый срок ожидания. Много людей  легло  на  траву.  Вдруг,  звонко,
  вдалеке,  заржала  лошадь  конного  стражника.  Кто-то  крикнул   страшным
  голосом:
       - Тише!
       В  сарае  оглушающе  треснуло,  будто  сломалось  дерево.  Сейчас  же
  раздались более сильные, частые удары. Задрожала земля. Над  крышей  сарая
  поднялся тупой нос, и заволокся  облаком  дыма  и  пыли.  Треск  усилился.
  Черный  аппарат  появился  весь  над  крышей  и  повис  в  воздухе,  будто
  примериваясь. Взрывы слились  в  сплошной  вой,  и  четырехсаженное  яйцо,
  наискось, как ракета, взвилось над толпой, устремилось к западу,  ширкнуло
  огненной полосой, и исчезло в багровом, тусклом зареве туч.
       Только тогда в толпе начался крик,  полетели  шапки,  побежали  люди,
  обступили сарай.
  
    

В ЧЕРНОМ НЕБЕ

        Завинтив входной люк, Лось сел напротив Гусева и стал глядеть  ему  в
  глаза, - в колючие, как у пойманной птицы, точки зрачков.
       - Летим, Алексей Иванович?
       - Пускайте.
       Тогда Лось взялся за рычажек реостата и слегка повернул его. Раздался
  глухой удар, -  тот  первый  треск,  от  которого  вздрогнула  на  пустыре
  тысячная толпа.  Повернул  второй  реостат.  Глухой  треск  под  ногами  и
  сотрясение аппарата стали так сильны,  что  Гусев  схватился  за  сиденье,
  выкатил глаза. Лось включил оба реостата. Аппарат  рванулся.  Удары  стали
  мягче, сотрясение уменьшилось. Лось прокричал:
       - Поднялись.
       Гусев отер пот с лица. Становилось жарко. Счетчик скорости  показывал
  - 50 метров в секунду, стрелка продолжала передвигаться вперед.
       Аппарат мчался по касательной, против  вращения  земли.  Центробежная
  сила относила его к востоку. По расчетам, на  высоте  ста  километров,  он
  должен был выпрямиться и лететь по диагонали, вертикальной  к  поверхности
  земли.
       Двигатель  работал  ровно,  без  сбоев.  Лось  и  Гусев   расстегнули
  полушубки, сдвинули на затылок шлемы. Холодный пот катился  по  их  лицам.
  Электричество  было  потушено,  и  бледный  свет  проникал  сквозь  стекла
  глазков.
       Преодолевая слабость и начавшееся головокружение, Лось  опустился  на
  колени  и  сквозь  глазок  глядел  на  уходящую  землю.  Она  расстилалась
  огромной, без краев, вогнутой чашей, -  голубовато-серая.  Кое-где,  точно
  острова, лежали на ней гряды облаков, - это был Атлантический океан.
       Понемногу  чаша  суживалась,  уходила  вниз.  Правый  край  ее  начал
  светиться, как серебро, на другой находила тень. И вот, чаша уже  казалась
  шаром, улетающим в бездну.
       Гусев, прильнувший к другому глазку, сказал:
       - Прощай, матушка, пожито на тебе, полито кровушки.
       Он поднялся с колен, но,  вдруг,  зашатался,  повалился  на  подушку.
  Рванул ворот:
       - Помираю, Мстислав Сергеевич, мочи нет.
       Лось чувствовал: -  сердце  бьется  чаще,  чаще,  уже  не  бьется,  -
  трепещет мучительно. Бьет кровь в виски. Темнеет свет.
       Он пополз  к  счетчику.  Стрелка  стремительно  поднималась,  отмечая
  невероятную  быстроту.  Кончался  слой  воздуха.  Уменьшалось  притяжение.
  Компас показывал, - земля была -  вертикально  внизу.  Аппарат,  с  каждой
  секундой наддавая скорость, с сумасшедшей быстротой  вносился  в  мировое,
  ледяное пространство.
       Лось, ломая ногти, едва расстегнул ворот полушубка, - сердце стало.
  
  
                               ...............
  
       Предвидя, что скорость аппарата и, стало быть, находящихся в нем тел,
  достигнет такого  предела,  когда  наступит  заметное  изменение  скорости
  биения сердца, обмена крови  и  соков,  всего  жизненного  ритма  тела,  -
  предвидя это, Лось соединил счетчик скорости одного из жироскопов (их было
  два в аппарате) электрическими проводами с кранами баков, которые в нужную
  минуту должны выпустить большое количество кислорода и аммиачных солей.
       Лось очнулся первым. Грудь резало, голова кружилась,  сердце  шумело,
  как волчек. Мысли появились и  исчезли,  -  необычайные,  быстрые,  ясные.
  Движения легки и точны.
       Лось закрыл лишние  краны  в  баках,  взглянул  на  счетчик.  Аппарат
  покрывал около пятисот верст в секунду. Было светло.  В  один  из  глазков
  входил прямой, ослепительный луч солнца. Под лучом, навзничь, лежал Гусев,
  - зубы оскалены, стеклянные глаза вышли из орбит.
       Лось  поднес  ему  к  носу  едкую  соль.  Гусев   глубоко   вздохнул,
  затрепетали  веки.  Лось  обхватил  его  под  мышками  и   сделал   усилие
  приподнять, но тело Гусева повисло, как пузырь с воздухом. Он разжал руки,
  - Гусев медленно опустился на пол, вытянул ноги на воздух, поднял локти, -
  сидел как в воде, озирался:
       - Вот штука то, - гляди - сейчас полечу.
       Лось сказал ему - лезть, наблюдать в  верхние  глазки.  Гусев  встал,
  качнулся, примерился и полез по  отвесной  стене  аппарата,  как  муха,  -
  хватался за стеганую обивку. Прильнул к глазку:
       - Темень, Мстислав Сергеевич, как есть ничего не видно.
       Лось надел дымчатое стекло на окуляр,  обращенный  к  солнцу.  Четким
  очертанием, огромным, косматым клубком солнце висело в пустой  темноте.  С
  боков его, как крылья, были раскинуты две световые туманности. От плотного
  ядра отделился фонтан и расплылся грибом: это было, как раз, время,  когда
  начали  распадаться  солнечные  пятна.  В  отдалении  от   светлого   ядра
  располагались, еще более бледные,  чем  зодиакальные  крылья,  -  световые
  спирали: океаны огня, отброшенные от солнца и вращающиеся вокруг него, как
  спутники.
       Лось  с  трудом  оторвался  от  этого  зрелища,  -  живоносного  огня
  вселенной. Прикрыл окуляр колпачком. Стало темно. Он придвинулся к глазку,
  противоположному световой стороне. Здесь была тьма. Он повернул окуляр,  и
  глаз укололся о зеленоватый луч звезды. Затем -  снова  тьма,  и  -  новая
  точка звезды. Но вот, в глазок вошел голубой, ясный, сильный  луч,  -  это
  был Сириус, небесный алмаз, первая звезда северного неба.
       Лось пополз к третьему глазку. Повернул окуляр, взглянул, протер  его
  носовым платком. Всмотрелся. Сжалось сердце, стали чувствительны волосы на
  голове.
       Невдалеке, в тьме, плыли, совсем  близко,  неясные,  туманные  пятна.
  Гусев проговорил с тревогой:
       - Какая-то штука летит рядом с нами.
       Туманные  пятна  медленно  уходили  вниз,   становились   отчетливее,
  светлее. Побежали  изломанные,  серебристые  линии,  нити.  И  вот,  стало
  проступать яркое  очертание  рваного  края,  скалистого  гребня.  Аппарат,
  видимо, сближался с каким-то небесным телом, вошел в его притяжение и, как
  спутник, начал поворачиваться вокруг него.
       Дрожащей рукой Лось  пошарил  рычажки  реостатов  и  повернул  их  до
  отказа,  рискуя  взорвать  аппарат.  Внутри,  под  ногами  все   заревело,
  затрепетало. Пятна и сияющие, рваные  края  быстрее  стали  уходить  вниз.
  Освещенная поверхность увеличивалась, приближалась. Теперь уже ясно  можно
  было видеть резкие, длинные тени от скал, - они тянулись через  оголенную,
  ледяную равнину.
       Аппарат летел к скалам, -  они  были  совсем  близко,  залитые  сбоку
  солнцем. Лось подумал (сознание было спокойное и ясное), - через  секунду,
  - аппарат не успеет повернуть к притягивающей его массе  горлом,  -  через
  секунду - смерть.
       В эту долю секунды Лось заметил на  ледяной  равнине,  близ  скал,  -
  словно развалины города. Затем, аппарат  скользнул  над  остриями  ледяных
  пиков... но там, по ту их сторону, - был обрыв, бездна, тьма. Сверкнули на
  рваном, отвесном обрыве  жилы  металлов.  И  осколок  разбитой,  неведомой
  планеты остался далеко позади, - продолжал свой мертвый путь  к  вечности.
  Аппарат снова мчался среди пустыни черного неба.
       Вдруг, Гусев крикнул:
       - Вроде, как луна перед нами.
       Он обернулся, отделился от стены, и  повис  в  воздухе,  раскорячился
  лягушкой, и, ругаясь шопотом скверными словами, силился приплыть к  стене.
  Лось отделился от пола и, тоже  повиснув,  держась  за  трубку  глазка,  -
  глядел на серебристый, ослепительный диск Марса.
  
   

СПУСК

        Серебристый, кое-где словно подернутый облачками, диск Марса  заметно
  увеличивался. Ослепительно сверкало пятно льдов южного  полюса.  Ниже  его
  расстилалась изогнутая туманность. На востоке она  доходила  до  экватора,
  близ  среднего  меридиана  -  поднималась,  огибая  полого  более  светлую
  поверхность и раздваивалась, образуя у западного края диска второй мыс.
       По экватору были  расположены,  ясно  видны,  -  пять  темных  точек,
  круглых пятен. Они соединялись прямыми линиями,  которые  начертывали  два
  равносторонних треугольника и третий  -  удлиненный.  Подножие  восточного
  треугольника было охвачено правильной дугой. От середины  ее  до  крайней,
  западной точки шло второе полукружие. Несколько линий, точек и  полукружий
  разбросано к западу и востоку от этой,  экваториальной,  группы.  Северный
  полюс тонул во мгле.
       Лось жадно вглядывался в эту сеть линий: - вот они,  сводящие  с  ума
  астрономов, постоянно меняющиеся, геометрически правильные,  непостигаемые
  каналы Марса. Лось различал теперь под этим четким рисунком  вторую,  едва
  проступающую, словно стертую, сеть линий. Он начал  набрасывать  примерный
  рисунок ее в записной книжке. Вдруг, диск Марса дрогнул и поплыл в окуляре
  глазка. Лось кинулся к реостатам:
       - Попали, Алексей Иванович, притягиваемся, падаем.
       Аппарат поворачивал горлом к планете. Лось уменьшил и совсем выключил
  двигатель. Перемена скорости была теперь менее  болезненна.  Но  наступила
  тишина, настолько мучительная, что Гусев уткнулся лицом в руки, зажал уши.
       Лось лежал на полу, наблюдая, как увеличивается,  растет,  становится
  все более выпуклым серебряный диск. Казалось, - из черной  бездны  он  сам
  теперь летел на них.
       Лось снова включил реостаты.  Аппарат  затрепетал,  преодолевая  тягу
  Марса. Скорость  падения  замедлилась.  Марс  закрывал  теперь  все  небо,
  тускнел, края его выгибались чашей.
       Последние секунды были страшными, - головокружительное падение.  Марс
  закрыл все небо. Внезапно, стекла  глазков  запотели.  Аппарат  прорезывал
  облака над  тусклой  равниной,  и,  ревя  и  сотрясаясь,  медленно  теперь
  опускался.
       - Садимся! - успел только крикнуть Лось и выключил двигатель. Сильным
  толчком его кинуло на стену, перевернуло. Аппарат грузно сел, и  повалился
  на бок.
    
                               ...............
  
       Колени тряслись, руки дрожали, сердце замирало. Молча, поспешно  Лось
  и Гусев приводили в порядок внутренность аппарата. Сквозь отверстие одного
  из глазков высунули наружу  полуживую  мышь,  привезенную  с  земли.  Мышь
  понемногу ожила, подняла нос, стала шевелить усами,  умылась.  Воздух  был
  годен для жизни.
       Тогда  отвинтили  входной  люк.  Лось  облизнул  губы,   сказал   еще
  глуховатым голосом:
       - Ну, Алексей Иванович, с благополучным прибытием. Вылезаем.
       Скинули валенки и полушубки. Гусев прицепил маузер к поясу (на всякий
  случай), усмехнулся и распахнул люк.
  
    

МАРС

        Темно-синее, как море в грозу, ослепительное, бездонное небо  увидели
  Гусев и Лось, вылезая из аппарата.
       Пылающее, косматое солнце стояло  высоко  над  Марсом.  Такое  солнце
  видывали в Петербурге, в мартовские, ясные дни, когда талым ветром  вымыто
  все небо.
       - Веселое у них солнце, - сказал Гусев и чихнул, - до того  ярок  был
  свет в густо-синей высоте. Покалывало грудь, стучала  кровь  в  виски,  но
  дышалось легко, - воздух был тонок и сух.
       Аппарат лежал на  оранжево-апельсиновой,  плоской  равнине.  Горизонт
  кругом - близок, подать рукой. Почва  сухая,  потрескавшаяся.  Повсюду  на
  равнине стояли  высокие  кактусы,  как  семисвечники,  -  бросали  резкие,
  лиловые тени. Подувал сухой ветерок.
       Лось и Гусев долго озирались,  потом  пошли  по  равнине.  Итти  было
  необычайно легко, хотя ноги и вязли  по  щиколотку  в  рассыпающей  почве.
  Огибая жирный высокий кактус, Лось протянул к нему  руку.  Растение,  едва
  его коснулось, затрепетало, как под ветром, и бурые его, мясистые отростки
  потянулись к руке. Гусев пхнул сапогом ему под корень,  -  ах,  погань,  -
  кактус повалился, вонзая в песок колючки.
       Шли около получаса. Перед глазами расстилалась все  та  же  оранжевая
  равнина, - кактусы, лиловые тени, трещины в грунте. Когда повернули к  югу
  и солнце стало  сбоку,  -  Лось  стал  присматриваться,  -  словно  что-то
  соображая, - вдруг остановился, присел, хлопнул себя по колену:
       - Алексей Иванович, почва-то ведь вспаханная.
       - Что вы?
       Действительно,  теперь  ясно  были  видны  широкие,  полуобсыпавшиеся
  борозды пашни и правильные ряды  кактусов.  Через  несколько  шагов  Гусев
  споткнулся о каменную плиту, в нее было ввернуто большое, бронзовое кольцо
  с обрывком каната. Лось шибко потер подбородок, глаза его блестели.
       - Алексей Иванович, вы ничего не понимаете?
       - Я вижу, что мы - в поле.
       - А кольцо - зачем?
       - Чорт их в душу знает, зачем они кольцо ввинтили.
       А затем, чтобы привязывать бакен. Видите  -  ракушки.  Мы  -  на  дне
  канала.
       Гусев приставил палец к ноздре, высморкался. Они повернули к западу и
  шли поперек борозд.  Вдалеке  над  полем  поднялась  и  летела,  судорожно
  взмахивая крыльями, большая птица с  висячим,  как  у  осы,  телом.  Гусев
  приостановился, положил руку на револьвер. Но  птица  взмыла,  сверкнув  в
  густой синеве, и скрылась за близким горизонтом.
       Кактусы становились  выше,  гуще,  добротнее.  Приходилось  осторожно
  пробираться в их  живой,  колючей  чаще.  Из-под  ног  выбегали  животные,
  похожие  на  каменных  ящериц,  -  ярко  оранжевые,  с  зубчатым  хребтом.
  Несколько раз в гуще  лапчатой  заросли  скользили,  кидались  в  сторону,
  какие-то щетинистые клубки. Здесь шли осторожно.
       Кактусы кончились у белого, как мел, покатого берега. Он был обложен,
  видимо, древними, тесаными плитами.  В  трещинах  и  между  щелями  кладки
  висели высохшие волокна мха. В одну из плит  ввернуто  такое  же,  как  на
  поле, кольцо. Хребтатые ящерицы грелись на припеке.
       Лось и Гусев взобрались по откосу наверх. Отсюда была видна холмистая
  равнина того же апельсинового, но более тусклого цвета. Кое-где разбросаны
  на ней кущи низкорослых, подобных горным соснам, деревьев. Кое-где  белели
  груды камней, очертания развалин.  Вдали,  на  северо-западе,  поднималась
  лиловая гряда гор, острых и неровных,  как  застывшие  языки  пламени.  На
  вершинах сверкал снег.
       - Вернуться нам надо, поесть, передохнуть, - сказал Гусев, - умаемся,
  - тут, видимо, ни одной живой души нет.
       Они стояли еще некоторое время. Равнина была пустынна и  печальна,  -
  сжималось сердце. - Да, заехали, - сказал Гусев.
       Они спустились с  откоса  и  пошли  к  аппарату,  и  долго  блуждали,
  разыскивая его среди кактусов.
       Вдруг Гусев стал:
       - Вот он!
       Привычной хваткой расстегнул кобур, вытащил револьвер:
       - Эй, - закричал он, - кто там у аппарат,  так  вашу  эдак!  Стрелять
  буду.
       - Кому кричите, Алексей Иванович?
       - Видите - аппарат поблескивает.
       - Вижу теперь, да.
       - А вон - правее его - сидит.
       Лось, наконец,  увидел,  и  они,  спотыкаясь,  побежали  к  аппарату.
  Существо, сидевшее около аппарата, двинулось в  сторону,  запрыгало  между
  кактусами, подскочило, раскинуло длинные, перепончатые крылья,  с  треском
  поднялось и, описав полукруг, взмыло над людьми. Это было  то  самое,  что
  давеча они приняли за птицу. Гусев повел револьвером, ловчась  срезать  на
  лету крылатого зверя. Но Лось, вдруг, вышиб у него оружие крикнул:
       - С ума сошел. Это человек!
       Закинув голову, раскрыв рот, Гусев глядел на  удивительное  существо,
  описывающее круги в кубово-синем небе. Лось вынул носовой платок и помахал
  им птице.
       - Мстислав Сергеевич, поосторожнее, как бы он  в  нас  чем-нибудь  не
  шарахнул оттуда.
       - Спрячьте, говорю, револьвер.
       Большая птица снижалась.  Теперь  ясно  было  видно  человекообразное
  существо, сидящее в седле летательного аппарата.  По  пояс  тело  сидящего
  висело в воздухе. На уровне его плеч взмахивали два  изогнутых,  подвижных
  крыла. Под ними, впереди, крутился теневой диск, - видимо, воздушный винт.
  Позади седла - хвост с раскинутыми вилкой рулями. Весь аппарат -  подвижен
  и гибок, как живое существо.
       Вот, он нырнул и пошел у самой земли, - одно  крыло  вниз,  другое  -
  вверх. Показалась голова марсианина в шапке - яйцом, с длинным  козырьком.
  На глазах - очки. Лицо - кирпичного цвета,  узкое,  сморщенное,  с  острым
  носом. Он разевал большой  рот  и  кричал  что-то.  Часто,  часто  замахал
  крыльями, снизился, пробежал по земле,  и  соскочил  с  седла  -  шагах  в
  тридцати от людей.
       Марсианин был, как человек среднего роста, - одет в  темную,  широкую
  куртку. Сухие ноги его, выше  колен,  прикрыты  плетеными  гетрами.  Он  с
  сердцем стал указывать на поваленные  кактусы.  Но,  когда  Лось  и  Гусев
  двинулись к нему,  он  живо  вскочил  в  седло,  погрозил  оттуда  длинным
  пальцем, взлетел, почти без разбега, и сейчас же опять  сел  на  землю,  и
  продолжал  кричать  писклявым,  тонким  голосом,  указывая  на  поломанные
  растения.
       - Чудак, обижается, - сказал Гусев, и крикнул марсианину, - да  плюнь
  ты на свои чортовы кактусы, будет тебе орать, тудыть твою в душу.
       - Алексей Иванович, перестаньте ругаться, он не  понимает  по-русски.
  Сядьте, иначе он не подойдет.
       Лось и Гусев сели на горячий грунт. Лось стал показывать,  что  хочет
  пить и есть. Гусев закурил папиросу, сплюнул.  Марсианин  некоторое  время
  глядел на них, и кричать перестал, но все еще сердито грозил длинным,  как
  карандаш, пальцем. Затем, отвязал от седла  мешок,  кинул  его  в  сторону
  людей, поднялся кругами на большую высоту, и быстро ушел на север, скрылся
  за горизонтом.
       В мешке оказались две  металлические  коробки  и  плетеная  фляжка  с
  жидкостью. Гусев вскрыл коробки ножом, - в одной было сильно пахучее желе,
  в другой, - студенистые кусочки, похожие на рахат-лукум. Гусев понюхал:
       - Тьфу, сволочи, что едят.
       Он вытащил из аппарата корзину с  провизией,  набрал  сухих  обломков
  кактуса и запалил их.  Поднялся  легкой  струйкой  желтый  дымок,  кактусы
  тлели, но жара было много. Разогрели жестянку с солониной,  разложили  еду
  на чистом платочке. Ели жадно,  только  сейчас  почувствовали  нестерпимый
  голод.
       Солнце стояло над головой,  ветер  утих,  было  жарко.  По  оранжевым
  кочкам прибежала ящерица. Гусев кинул ей кусочек сухаря. Она поднялась  на
  передних лапах,  подняла  треугольную  рогатую  головку,  и  застыла,  как
  каменная.
       Лось попросил папироску и прилег, подперев щеку, - курил, усмехался.
       - Алексей Иванович, знаете, - сколько времени мы не ели?
       - Со вчерашнего вечера, Мстислав Сергеевич, перед отлетом, я картошки
  наелся.
       - Не ели мы с вами, друг милый, двадцать  три,  или  двадцать  четыре
  дня.
       - Сколько? -
       - Вчера в Петербурге было 18 августа, - сказал Лось, -  а  сегодня  в
  Петербурге 11 сентября: вот чудеса какие:
       - Этого, вы мне голову оторвите, я не пойму, Мстислав Сергеевич.
       - Да, этого и я хорошенько-то не понимаю - как это так. Вылетели мы в
  семь. Сейчас - видите - два часа дня. Девятнадцать  часов  тому  назад  мы
  покинули землю, - по этим часам. А по часам, которые  остались  у  меня  в
  мастерской - прошло около месяца. Вы замечали, - едете вы в поезде, спите,
  поезд останавливается, вы либо проснетесь от неприятного ощущения, либо во
  сне вас начинает томить. Это потому, что, когда вагон останавливается - во
  всем вашем теле  происходит  замедление  скорости.  Вы  лежите  в  бегущем
  вагоне, и ваше сердце бьется и ваши часы  идут  скорее,  чем  если  бы  вы
  лежали в недвигающемся вагоне. Разница  неуловимая,  потому  что  скорости
  очень малы. Иное дело - наш перелет. Половину пути мы пролетели  почти  со
  скоростью света. Тут уже разница ощутима.  Биение  сердца,  скорость  хода
  часов, колебание частиц в клеточках тела - не изменились по отношению друг
  друга, покуда мы летели в безвоздушном пространстве: - мы составляли  одно
  целое с аппаратом, все двигалось в одном с ним ритме.  Но,  если  скорость
  аппарата превышала в пятьсот тысяч раз нормальную скорость  движения  тела
  на земле, то скорость биения моего сердца один  удар  в  секунду,  -  если
  считать по часам, бывшим в аппарате, - увеличилась в пятьсот тысяч раз, то
  есть - мое сердце билось во время полета пятьсот тысяч ударов  в  секунду,
  считая по часам, оставшимся в  Петербурге.  По  биению  моего  сердца,  по
  движению стрелки хронометра в моем кармане, по ощущению всего моего тела -
  мы прожили в пути десять часов сорок минут. И это на  самом  деле  -  были
  десять часов сорок минут. Но по биению сердца петербургского обывателя, по
  движению стрелки на часах Петропавловского собора - прошло со  дня  нашего
  отлета три с лишком недели. Впоследствии  можно  будет  построить  большой
  аппарат, снабдить его на полгода запасом пищи, кислорода и  ультралиддита,
  и предлагать каким-нибудь чудакам: - вам не нравится жить в наше время,  -
  войны, революции, мятежи - хаос. Хотите жить  через  сто  лет?  Для  этого
  нужно только запастись терпением на полгода, посидеть в этой  коробке,  но
  зато - какая жизнь? Вы перескочите через  столетие.  И  отправлять  их  со
  скоростью  света  на  полгода  в  междузвездное  пространство.  Поскучают,
  обрастут бородой, вернутся, а на земле - золотой век. И школьники учат:  -
  сто лет тому назад  вся  Европа  была  потрясена  войнами  и  революциями.
  Столицы мира погибли в анархии. Никто ни во что и ничему не  верил.  Земля
  еще не видела подобных бедствий. Но вот, в каждой стране стало  собираться
  ядро мужественных и суровых людей, они называли себя "Справедливыми".  Они
  овладели  властью,  и  стали  строить  мир  на  иных,  новых   законах   -
  справедливости,  милосердия  и  законности  желания  счастья,  -  это,   в
  особенности, важно, Алексей Иванович: - счастье. А  ведь  все  это  так  и
  будет, когда-нибудь.
       Гусев охал, щелкал языком, много удивлялся:
       - Мстислав Сергеевич, а как вы думаете насчет этого  питья  -  мы  не
  отравимся? - Он зубами вытащил из  марсианской  плетеной  фляжки  затычку,
  попробовал жидкость на язык, сплюнул: - пить можно. - Хлебнул, крякнул.  -
  Вроде нашей мадеры, попробуйте.
       Лось попробовал: жидкость была густая, сладковатая, с сильным запахом
  мускатного ореха. Пробуя, они выпили половину фляжки. По жилам пошло тепло
  и особенная, легкая сила. Голова же оставалась ясной.
       Лось поднялся, потянулся, расправился: хорошо,  легко,  странно  было
  ему под этим иным небом, - несбыточно, дивно.  Будто  он  выкинут  прибоем
  звездного океана, - заново рожден в неизведанную, новую жизнь.
       Гусев отнес корзину с едой в аппарат, плотно  завинтил  люк,  сдвинул
  картуз на самый затылок:
       - Хорошо, Мстислав Сергеевич, не жалко, что поехали.
       Решено было опять пойти к берегу и побродить до вечера  по  холмистой
  равнине.  Весело  переговариваясь,  они  пошли  между  кактусами,   иногда
  перепрыгивали через них  длинными,  легкими  прыжками.  Камни  набережного
  откоса скоро забелели сквозь заросль.
       Вдруг, Лось стал. Холодок омерзения прошел по спине. В трех шагах,  у
  самой земли, из-за жирных листьев глядели на него большие, как  лошадиные,
  полуприкрытые рыжими веками глаза. Глядели пристально, с лютой злобой.
       - Вы что? - спросил Гусев, и тоже  увидел  глаза.  И,  не  размышляя,
  сейчас же выстрелил в них, - взлетела пыль. Глаза исчезли.
       - Вон он! - Гусев повернулся и выстрелил еще раз в низко - по земле -
  стремительно  бегущее  животное:  -  углами  подняты  восемь  ног,  бурое,
  редкополосое, жирное тело. Это был огромный паук, какие на  земле  водятся
  лишь на дне моря. Он ушел в заросль.
 
 

ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ

        От берега до ближайшей кущи деревьев Лось и Гусев  шли  по  горелому,
  бурому  праху,  -  перепрыгивали  через  обсыпавшиеся,  неширокие  каналы,
  огибали высохшие  прудки.  Кое-где,  в  полузасыпанных  руслах,  из  песка
  торчали  ржавые  ребра  барок.  Кое-где   на   мертвой,   унылой   равнине
  поблескивали выпуклые диски, -  крышки.  Пробовали  их  поднимать,  -  они
  оказались привинченными.  Отсвечивающие  пятна  этих  дисков  тянулись  от
  зубчатых гор по холмам к древесным кущам, к развалинам.
       Среди  двух  холмов  стоял  ближайший  лесок:  куща  низкорослых,   с
  раскидистыми, плоскими вершинами, бурых деревьев. Их ветви были  корявы  и
  крепки, листва напоминала мелкий мох, стволы - жилистые и  шишковатые.  На
  опушке, между деревьями, висели обрывы колючей сети.
       Вошли в лесок. Гусев нагнулся и пхнул ногой, - из-под праха покатился
  проломанный, человеческий череп, в зубах его блеснуло золото.  Здесь  было
  душно. Мшистые ветви бросали  в  безветренном  зное  скудную  тень.  Через
  несколько шагов опять наткнулись на выпуклый диск, - он  был  привинчен  к
  основанию круглого, металлического колодца. В конце леска стояли жилища: -
  это  были  развалины,  -  толстые,  кирпичные  стены,  словно  разорванные
  взрывом, горы щебня, торчащие концы согнутых, металлических балок.
       - Дома взорваны, Мстислав Сергеевич, посмотрите, -  сказал  Гусев.  -
  Тут у них, видимо, были дела, эти штуки мы знаем.
       На куче мусора появился большой паук, и побежал вниз по рваному  краю
  стены. Гусев выстрелил. Паук  высоко  подскочил  и  упал,  перевернувшись.
  Сейчас же второй паук побежал из-за дома к деревьям,  поднимая  коричневую
  пыльцу, и ткнулся в колючую сеть, стал биться в ней, вытягивая ноги.
       Из рощицы Гусев и Лось вышли на холм и стали  спускаться  ко  второму
  леску, туда, где издалека  виднелись  кирпичные  постройки  и  одно,  выше
  других, каменное здание - с плоскими  крышами.  Между  холмом  и  поселком
  лежало несколько дисков. Указывая на них, Лось сказал:
       -  По  всей  вероятности,  это  -  колодцы  подземных,  электрических
  проводов. Но все это брошено. Весь край покинут.
       Они перелезли  через  колючую  сеть,  пересекли  лесок  и  подошли  к
  широкому, мощенному плитами, двору. В глубине его, упираясь в рощу,  стоял
  дом, необыкновенной и мрачной  архитектуры.  Гладкие  его  стены  сужались
  кверху и заканчивались массивным  карнизом  из  черно-кровяного  камня.  В
  гладких стенах - узкие, как щели, глубокие отверстия окон. Две квадратные,
  сужающиеся кверху, колонны из того же черно-кровяного  камня  поддерживали
  скульптурное перекрытие входа. Плоские, во всю ширину здания, ступени вели
  к низким, массивным дверям.  Высохшие  волокна  ползучих  растений  висели
  между темными плитами стен. Дом напоминал гигантскую гробницу.
       Гусев стал пробовать плечом дверь, окованную бронзой. Дверь подалась.
  Они минули темный вестибюль и вошли в  многоугольную  высокую  залу.  Свет
  проникал в нее сквозь забранные стеклом отверстия сводчатого купола.  Зала
  была почти пуста. несколько опрокинутых  табуретов,  стол  с  откинутой  в
  одном углу  мохнатой  скатертью  и  блюдом  с  истлевшими  остатками  еды,
  несколько низких диванов у стен, на каменном полу -  консервные  жестянки,
  разбитые бутыли, какая-то, странной формы,  машина,  не  то  орудие  -  из
  дисков, шаров и металлической  сети,  стоящая  близ  дверей,  -  все  было
  покрыто слоем пыли.
       Пыльный свет с купола падал на желтоватые,  точно  мраморные,  стены.
  Вверху они были опоясаны широкой полосой мозаики. Очевидно, она изображала
  древнейшие события истории, - борьбу желтокожих великанов с  краснокожими:
  - морские волны с погруженной в них по пояс человеческой  фигурой,  та  же
  фигура, летящая между звезд,  затем,  -  картины  битв,  нападение  хищных
  зверей, стада длинношерстных  животных,  гонимые  пастухами,  сцены  быта,
  охоты, пляски, рождения и погребения, - мрачный пояс этой мозаики смыкался
  над дверьми изображением постройки гигантского цирка.
       - Странно, странно, - повторял Лось, влезая на  диваны,  чтобы  лучше
  рассмотреть мозаику, - Алексей Иванович, видите рисунок головы  на  щитах,
  понимаете, что это такое?
       Гусев, тем временем, отыскал в стене  едва  приметную  дверь,  -  она
  открывалась на внутреннюю лестницу, ведущую в широкий, сводчатый  коридор,
  залитый пыльным светом. Вдоль стен и в нишах коридора  стояли  каменные  и
  бронзовые фигуры, торсы, головы, маски, черепки ваз. Украшенные мрамором и
  бронзой порталы дверей вели отсюда во внутренние покои.
       Гусев пошел заглядывать в боковые, низкие, затхлые, слабо  освещенные
  комнаты. В одной был высохший бассейн, в нем валялся дохлый паук. В другой
  - вдребезги разбитое зеркало, закрывающее одну из стен,  на  полу  -  куча
  истлевшего тряпья, опрокинутая мебель, в шкафах - лохмотья одежд.
       В третьей комнате, низкой, закутанной  коврами,  на  возвышении,  под
  высоким колодцем, откуда падал свет, стояла  широкая  кровать.  С  нее  до
  половины свешивался скелет марсианина. Повсюду - следы жестокой борьбы.  В
  углу, тычком, лежал второй скелет.  Здесь  среди  мусора  и  тряпья  Гусев
  отыскал несколько вещиц из чеканного, тяжелого металла, -  видимо  золота.
  Это были предметы женского обихода, - украшения, ларчики,  флакончики.  Он
  снял  с  истлевшей  одежды  скелета  два,  соединенные  цепочкой,  больших
  граненых камня, прозрачных и темных, как ночь. Добыча была не плоха.
       Лось осматривал скульптуру в коридоре.  Среди  востроносых,  каменных
  голов, изображений маленьких чудовищ, раскрашенных масок,  склеенных  ваз,
  странно напоминающих очертанием и рисунком древнейшие этрусские амфоры,  -
  внимание его остановила большая, поясная статуя. Она изображала обнаженную
  женщину со всклокоченными волосами и свирепым, неправильным лицом.  Острые
  груди ее торчали в стороны. Голову обхватывал золотой обруч из звезд, надо
  лбом он переходил в тонкую параболу, - внутри ее заключалось  два  шарика:
  рубиновый  и  красновато-кирпичный,  глиняный.  В  чертах  чувственного  и
  властного лица было что-то волнующе знакомое, выплывающее из  непостижимой
  памяти.
       С боку статуи, в стене, темнела, небольшая ниша, забранная  решеткой.
  Лось запустил пальцы сквозь прутья,  но  решетка  не  подалась.  Он  зажег
  спичку и увидел в нише, на истлевшей подушечке, золотую  маску.  Это  было
  изображение  широкоскулого,  человеческого  лица  со  спокойно   закрытыми
  глазами. Лунообразный рот улыбался. Нос - острый, клювом.  На  лбу,  между
  бровей, - припухлость в виде плоских пчелиных сот.
       Лось сжег половину  коробки  спичек,  с  волнением  рассматривая  эту
  удивительную маску. Незадолго до отлета с земли он видел  снимки  подобных
  масок, открытых недавно  среди  развалин  гигантских  городов  по  берегам
  Нигера, в  той  части  Африки,  где  теперь  предполагают  следы  культуры
  исчезнувшей расы.
       Одна из боковых дверей в  коридоре  была  приоткрыта.  Лось  вошел  в
  длинную, очень высокую комнату с хорами и каменной  балюстрадой.  Внизу  и
  наверху - на хорах стояли плоские  шкафы  и  тянулись  полки,  уставленные
  маленькими, толстыми книжечками. Украшенные тиснением и  золотой  чеканкой
  корешки их тянулись однообразными  линиями  вдоль  серых  стен.  В  шкафах
  стояли металлические цилиндрики, в иных - огромные, переплетенные  в  кожу
  или в дерево - книги. Со шкафов,  с  полок,  из  темных  углов  библиотеки
  глядели каменными глазами морщинистые, лысые  головы  ученых  марсиан.  По
  комнате расставлено несколько глубоких кресел, несколько ящичков на тонких
  ножках с приставленным с боку круглым экраном.
       Затаив дыхание, Лось оглядывал  эту,  с  запахом  тления  и  плесени,
  сокровищницу, где  молчала,  закованная  в  книги,  мудрость  тысячелетий,
  пролетевших над Марсом.
       На цыпочках он подошел к полке и стал  раскрывать  книги.  Бумага  их
  была зеленоватая,  шрифт  геометрического  очертания,  мягкой,  коричневой
  окраски. Одну из книг, с чертежами подъемных машин, Лось сунул  в  карман,
  чтобы  просмотреть  на  досуге.  В   металлических   цилиндрах   оказались
  вложенными желтоватые, звучащие под ногтем, как  кость,  валики,  подобные
  валикам фонографа, но поверхность их была гладкая,  как  стекло.  Один  из
  таких  валиков  лежал  на  ящике  с  экраном,  видимо  приготовленный  для
  заряжения и брошенный во время гибели дома.
       Затем, Лось открыл черный шкаф, взял, наугад, одну из переплетенных в
  кожу, изъеденную червями, легкую, пухлую книгу и рукавом осторожно отер  с
  нее пыль.  Желтоватые,  ветхие  листы  ее  шли  сверху  вниз  непрерывной,
  сложенной зигзагами, полосою. Эти, переходящие  одна  в  другую,  страницы
  были покрыты цветными треугольниками, величиною с ноготь. Они бежали слева
  направо  и  в  обратном  порядке  неправильными  линиями,  то  падая,   то
  сплетаясь. Они менялись в очертании  и  цвете.  Спустя  несколько  страниц
  между треугольниками появились  цветные  круги,  меняющейся,  как  медузы,
  формы и окраски. Треугольники стали складываться  в  фигуры.  Сплетения  и
  переливы цветов и форм  этих  треугольников,  кругов,  квадратов,  сложных
  фигур бежали со  страницы  на  страницу.  Понемногу  в  ушах  Лося  начала
  наигрывать, едва уловимая, тончайшая, пронзительно печальная музыка.
       Он закрыл книгу, прикрыл глаза рукой и долго стоял,  прислонившись  к
  книжным полкам, взволнованный и одурманенный  никогда  еще  не  испытанным
  очарованием: - поющая книга.
       - Мстислав Сергеевич, - раскатисто по дому пронесся голос  Гусева,  -
  идите ка сюда, скорее.
       Лось вышел в коридор. В конце его, в дверях, стоял  Гусев,  испуганно
  улыбаясь:
       - Посмотрите-ка, что у них творится.
       Он ввел Лося в  узкую,  полутемную  комнату,  в  дальней  стене  было
  вделано большое, квадратное, матовое зеркало, перед ним  стояло  несколько
  табуретов и кресел.
       - Видите - шарик висит  на  шнурке,  думаю,  -  золотой,  дай  сорву,
  глядите, что получилось.
       Гусев  дернул  за  шарик.  Зеркало  озарилось,  появились  уступчатые
  очертания огромных домов, окна, сверкающие закатным солнцем, машущие ветви
  деревьев, глухой гул толпы наполнил темную  комнату.  По  зеркалу,  сверху
  вниз, закрывая очертания города, скользнула крылатая тень. Вдруг  огненная
  вспышка озарила экран, резкий треск раздался под полом  комнаты,  туманное
  зеркало погасло.
       - Короткое замыкание, провода перегорели, - сказал Гусев,  -  а  ведь
  нам надо бы итти, Мстислав Сергеевич, ночь скоро.
  
    

ЗАКАТ

        Раскинув узкие, туманные крылья, пылающее солнце клонилось к закату.
       Лось и Гусев бежали по тускнеющей, теперь еще более пустынной и дикой
  равнине к берегу канала. Солнце быстро уходило за  близкий  край  поля,  и
  кануло. Ослепительно алое сияние разлилось на месте  заката.  Резкие  лучи
  его озарили полнеба, и быстро, быстро покрывались серым пеплом,  -  гасли.
  Небо густо темнело.
       В пепельном закате, низко над Марсом, встала большая, красная звезда.
  Она всходила, как гневный глаз. Несколько мгновений темнота была  насыщена
  лишь ее мрачными лучами.
       Но уже по всему непроглядному небу начали высыпать  звезды,  сияющие,
  зеленоватые созвездия, - ледяные лучи их  кололи  глаза.  Мрачная  звезда,
  восходя, разгоралась.
       Добежав до берега, Лось остановился  и,  указывая  рукой  на  красную
  звезду, сказал:
       - Земля.
       Гусев снял картуз, вытер  пот  со  лба.  Закинув  голову,  глядел  на
  плывущую между созвездиями  далекую  родину.  Его  лицо  было  печально  и
  побледневшее.
       Так, они долго стояли на белеющем в  звездном  свету  древнем  берегу
  канала.
       Но вот, из-за темной и резкой черты горизонта появился светлый  серп,
  меньше лунного, и стал подниматься  над  кактусовым  полем.  Длинные  тени
  легли от лапчатых растений.
       Гусев локтем толкнул Лося.
       - Позади-то нас, поглядите.
       Позади них над холмистой равниной, над рощами  и  развалинами,  стоял
  второй спутник Марса. Круглый, желтоватый диск его, так же  меньший  луны,
  клонился за зубчатые горы. Отблескивали на холмах металлические диски.
       - Ну и ночь, - прошептал Гусев, - как во сне.
       Они осторожно спустились с берега в темные заросли  кактусов.  Из-под
  ног шарахнулась чья-то тень. Мохнатый клубок  побежал  по  лунным  пятнам.
  Заскрежетало.  Пискнуло  -  пронзительно,  нестерпимо  тонко.  Шевелились,
  поблескивающие в мертвом свету листья  кактусов.  Липла  к  лицу  паутина,
  упругая, как сеть.
       Вдруг,  вкрадчивым,  ужасным,  раздирающим  воем   огласилась   ночь.
  Оборвало. Все стихло.  Гусев  и  Лось  большими  прыжками,  содрогаясь  от
  отвращения и ужаса бежали по полю, перескакивали через ожившие растения.
       Наконец,  в  свету  восходящего  серпа  блеснула   стальная   обшивка
  аппарата. Добежали. Присели, отпыхиваясь.
       - Ну, нет, по ночам в эти паучиные места я не ходок, - сказал  Гусев,
  отвинтил люк и полез в аппарат.
       Лось еще медлил. Прислушивался, поглядывал. И вот, он увидел -  между
  звезд черным фантастическим силуэтом плыла крылатая тень корабля.
  
    

ЛОСЬ ГЛЯДИТ НА ЗЕМЛЮ

        Тень воздушного корабля  исчезла.  Лось  влез  на  обшивку  аппарата,
  закурил трубочку и поглядывал на  звезды.  Тонкий  холодок  слегка  знобил
  тело.
       Внутри  аппарата  возился,  бормотал  Гусев,   рассматривал,   прятал
  найденные вещицы. Потом голова его высунулась из люка:
       - Что вы ни  говорите,  Мстислав  Сергеевич,  а  это  все  золото,  а
  камушкам - цены нет. Эти вещи в Петербурге продать - десять вагонов денег.
  Вот дуреха-то моя обрадуется.
       Голова скрылась, и вскоре он совсем затих.  Счастливый  был  человек,
  Гусев.
       Но Лось спать не  мог,  -  сидел,  помаргивал  на  звезды,  посасывал
  трубочку. Чорт знает что такое! Откуда на Марс могли  попасть  африканские
  маски с этим отличительным, третьим  глазом  в  виде  сот  в  междубровной
  впадине? А мозаика? Погибающие  в  море,  летящие  между  звезд  великаны?
  Изображение головы сфинкса на щитах? А знак параболы: - рубиновый шарик, -
  земля и кирпичный, - Марс? Знак власти над двумя  мирами.  Непостижимо.  А
  поющая книга? А странный город, появившийся в туманном зеркале?  Затем,  -
  почему весь этот край покинут, заброшен?
       Лось выколотил трубку о каблук и снова набил ее  табаком.  Скорее  бы
  настал день. Очевидно,  что  марсианин-летчик  даст  знать  куда-нибудь  в
  населенный центр. Быть может, их уже и сейчас  разыскивают,  и  проплывший
  перед звездами корабль, именно, послан за ними.
       Лось  оглянул  небо.  Свет  красноватой  звезды-земли  бледнел,   она
  приближалась к зениту, лучик от нее шел в самое сердце.
       Бессонной ночью, стоя в воротах сарая, Лось, точно так же, с холодной
  печалью глядел на восходивший Марс. Это было позапрошлой ночью. Лишь  одна
  ночь отделяла его от земли, от мучительных теней. Но какая ночь!
       Земля, земля, зеленая, то в облаках, то  в  прорывах  света,  пышная,
  многоводная, так расточительно жестокая к  своим  детям,  политая  горячей
  кровью, и - все же любимая, - родина...
       Ледяным ужасом сжало мозг: Лось  ясно  увидел  себя,  сидящего  среди
  чужой пустыни на железной коробке, как дьявол одинокого, покинутого  Духом
  земли. Тысячелетия прошлого и тысячелетия  грядущего  -  не  одна  ли  это
  непрерывная жизнь одного тела, освобождающегося от хаоса? Быть может, этот
  красноватый шарик земли,  плывущий  в  звездной  пустыне,  -  лишь  живое,
  плотское  сердце  великого  Духа,  раскинутого  в  тысячелетиях?  Человек,
  эфемерида, пробуждающийся на мгновение к жизни, он  -  Лось,  один,  своей
  безумной волей  оторвался  от  великого  Духа,  и  вот,  как  унылый  бес,
  презренный и проклятый, один сидит на пустыре.
       Было от чего замерзнуть сердцу. Вот оно, вот оно - одиночество.  Лось
  соскочил с аппарата и влез в люк, лег рядом с похрапывающим Гусевым.  Так,
  стало легче. Этот простой человек не предал родины, прилетел за  тридевять
  земель, на девятое небо,  и  только  и  смотрит,  что  бы  ему  захватить,
  привезти домой, Маше. Спит покойно, совесть чиста.
       От тепла, от усталости Лось понемногу задремал. Во сне сошло на  него
  утешение. Он увидел берег земной реки, березы, шумящие от  ветра,  облака,
  искры солнца и воде, и на той стороне кто-то в  белом  машет  ему,  зовет,
  манит.
       Лося и Гусева разбудил сильный шум воздушных винтов.
  
    

МАРСИАНЕ

        Ослепительно розовые гряды  облаков,  как  жгуты  пряжи,  висевшей  с
  востока на запад, покрывали утреннее небо.  То  появляясь  в  густо  синих
  просветах, то исчезая за розовыми  грядами,  опускался,  залитый  солнцем,
  летучий   корабль.   Очертание   его   трехмачтового   остова   напоминало
  карфагенскую галеру. Три пары острых, гибких крыльев простирались с  боков
  его.
       Корабль прорезал облака, и, весь  влажный,  серебристый,  сверкающий,
  повис  над  кактусами.  На  крайних  его  коротких  мачтах  мощно   ревели
  вертикальные винты, не давая ему опуститься. С бортов откинулись  лесенки,
  и корабль сел на них. Винты остановились.
       По  лесенкам  вниз  побежали  щуплые  фигуры  марсиан.  Они  были   в
  одинаковых, яйцевидных шлемах, в серебристых, широких куртках, с  толстыми
  воротниками, закрывающими шею и низ лица. В руках у каждого было оружие, в
  виде короткого, с диском посредине, автоматического ружья.
       Гусев, насупившись, стоял около  аппарата.  Держа  руку  на  маузере,
  поглядывал, как марсиане выстроились в два ряда. Их ружья лежали дулом  на
  согнутой руке.
       - Оружие, сволочи, как бабы  держат,  -  проворчал  он.  Лось  стоял,
  сложив руки на груди, улыбаясь. Последним с корабля  спустился  марсианин,
  одетый в черный, падающий большими складками, халат. Открытая  голова  его
  была лысая, в шишках. Безбородое, узкое лицо - голубоватого цвета.
       Увязая в рыхлой почве, он прошел мимо двойного ряда солдат. Выпуклые,
  светлые, ледяные глаза его остановились на Гусеве. Затем, он глядел только
  на Лося. Приблизился к людям, поднял крошечную руку в  широком  рукаве,  и
  сказал тонким, стеклянным, медленным голосом птичье слово:
       - Талцетл.
       Еще более расширились его глаза, осветились холодным возбуждением. Он
  повторил птичье слово и повелительно указал на небо. Лось сказал:
       - Земля.
       - Земля, - с трудом повторил марсианин, поднял кожу на лбу. Шишки его
  потемнели. Гусев выставил ногу, кашлянул и сказал сердито:
       - Из России,  мы  -  русские.  Мы,  значит,  к  вам,  здрасте,  -  он
  дотронулся до козырька, - мы вас не обижаем, вы  нас  не  обижайте...  Он,
  Мстислав Сергеевич, ни чорта по-нашему не понимает.
       Голубоватое, умное лицо марсианина было неподвижно, лишь  на  покатом
  лбу его, между бровей, стало вздуваться от напряжения  красноватое  пятно.
  Легким движением руки он указал на  солнце  и  проговорил  знакомый  звук,
  прозвучавший странно:
       - Соацр.
       Он указал на почву, развел руками, как бы обхватывая шар:
       - Тума
       Указал на одного из солдат, стоявших полукругом позади  него,  указал
  на Гусева, на себя, на Лося:
       - Шохо.
       Так, он назвал словами несколько предметов, выслушал их  значение  на
  языке земли. Приблизился к Лосю и важно коснулся  безымянным  пальцем  его
  лба, впадины между бровями. Лось нагнул голову в знак приветствия.  Гусев,
  после того, как его коснулись, дернул на лоб козырек:
       - Как с дикарями обращаются.
       Марсианин подошел к  аппарату  и  долго,  со  сдержанным  удивлением,
  затем, поняв, видимо, его принцип, - с восхищением рассматривал  огромное,
  стальное яйцо, покрытое коркой нагара. Вдруг, всплеснул руками,  обернулся
  к солдатам и быстро, быстро стал говорить  им,  подняв  к  небу  стиснутые
  руки.
       - Аиу, - ответили солдаты завывающими голосами.
       Он же положил ладонь на лоб, вздохнул глубоко, - овладел волнением и,
  повернувшись к Лосю, уже без  холода,  потемневшими,  увлаженными  глазами
  взглянул ему в глаза:
       - Аиу, - сказал он, - аиу утара шохо, дациа тума ра гео талцетл.
       Вслед за этим он рукою закрыл глаза и поклонился  низко.  Выпрямился,
  подозвал солдата, взял у  него  узкий  нож  и  стал  царапать  по  обшивке
  аппарата: начертил яйцо, над ним крышу, сбоку -  фигурку  солдата.  Гусев,
  смотревший ему через плечо, сказал:
       - Предлагает кругом аппарата  палатку  поставить  и  охрану,  только,
  Мстислав Сергеевич, как бы они у  нас  вещи  не  растаскали,  люки-то  без
  замков.
       - Бросьте, в самом деле, дурака валять, Алексей Иванович.
       - Так  ведь  там  золото.  А  я  с  одним,  вот  с  тем,  солдатешком
  переглянулся, - рожа у него самая ненадежная.
       Марсианин слушал этот разговор с вниманием и почтением. Лось  знаками
  показал ему, что согласен оставить аппарат под охраной. Марсианин поднес к
  большому, тонкому рту свисток,  свистнул.  С  корабля  ответили  таким  же
  пронзительным свистом. Тогда марсианин стал высвистывать какие-то сигналы.
  На верхушке средней, более высокой, мачты поднялись, как  волосы,  отрезки
  тонких проволок, раздалось потрескиванье искр.
       Марсианин указал Лосю и  Гусеву  на  корабль.  Солдаты  придвинулись,
  стали кругом. Гусев оглянулся на них, усмехнулся криво, пошел к  аппарату,
  вынул из него два мешка с бельишком и мелочами, крепко  завинтил  люк,  и,
  указывая на  него  солдатам,  -  хлопнул  по  маузеру,  погрозил  пальцем,
  скосоротился ужасно. Марсиане с изумлением наблюдали за этими движениями.
       - Ну, Алексей Иванович, пленники мы, или гости - податься нам некуда,
  - сказал Лось, засмеялся, вскинул мешок на плечо, и они пошли к кораблю.
       На мачтах его с сильным шумом закрутились вертикальные винты.  Крылья
  опустились. Завыли пропеллеры.  Гости,  быть  может  пленники,  взошли  по
  хрупкой лесенке на борт.
  
    

ПО ТУ СТОРОНУ ЗУБЧАТЫХ ГОР

        Корабль летел невысоко над Марсом в северо-западном направлении. Лось
  и лысый марсианин остались на палубе. Гусев  сошел  во  внутрь  корабля  к
  солдатам.
       В светлой, соломенного цвета, рубке,  он  сел  в  плетеное  кресло  и
  некоторое время глядел на востроносых, щуплых  солдатиков,  помаргивающих,
  как птицы, рыжими глазами.  Затем  вынул  жестяной,  с  тисненной  на  нем
  царь-пушкой, заветный портсигар, - с ним он семь  лет  не  расставался  на
  всех фронтах,  -  хлопнул  по  царь-пушке,  -  "покурим,  товарищи",  -  и
  предложил папирос.
       Марсиане с испугом затрясли головами. Один, все-таки, взял папироску,
  рассмотрел, понюхал и спрятал  в  карман  белых  штанов.  Когда  же  Гусев
  закурил,  солдаты  в  величайшем  страхе  попятились  от  него,  зашептали
  птичьими голосами:
       - Шохо тао хавра, шохо-ом.
       Красноватые, востренькие лица их с ужасом следили, как "шохо" глотает
  дым. Но понемногу  они  принюхались  и  успокоились,  и  снова  подсели  к
  человеку.
       Гусев, не особенно затрудняясь  незнанием  марсианского  языка,  стал
  рассказывать новым приятелям про Россию, про войну,  революцию,  про  свои
  подвиги, - хвастался чрезвычайно:
       - Гусев - это моя фамилия. Гусев - от гусей: здоровенные у нас  такие
  птицы на земле, вы таких птиц сроду и не видали. А зовут  меня  -  Алексей
  Иваныч. Я не только полком - я конной дивизией командовал. Страшный герой,
  ужасный. У меня тактика: пулеметы, не пулеметы, - шашки на голо, - "даешь,
  сукин сын, позицию". - И рубить. И я весь сам изрубленный, мне  наплевать.
  У нас в военной академии даже особый курс читают: "Рубка Алексея  Гусева",
  ей-Богу, - не верите?  Корпус  мне  предлагали.  -  Гусев  ногтем  сдвинул
  картуз, почесал за ухом. - Надоело, нет, извините. Семь лет  воевал,  хоть
  кому очертеет. А тут Мстислав  Сергеевич  меня  зовет,  умоляет:  "Алексей
  Иванович, без вас хоть на Марс не лети". Вот, значит, - здрасте. Так-то.
       Марсиане  слушали,  дивились.  Один  принес  фляжку   с   коричневой,
  мускатного цвета, жидкостью. Другой открыл консервы. Гусев вынул из  мешка
  полбутылки спирту, захваченному с земли.  Марсиане  выпили  и  залопотали.
  Гусев стал целоваться, хлопал их по спинам, шумел. Потом начал вытаскивать
  из карманов разную дребедень, - предлагал меняться.  Марсиане  с  радостью
  отдавали ему золотые вещицы за перочинный ножик, за огрызок карандаша,  за
  удивительную, сделанную из ружейного патрона, зажигалку. Со всеми Гусев уж
  был на ты.
       Тем временем Лось, облокотившись о решетчатый борт корабля, глядел на
  уплывающую внизу, унылую, холмистую равнину. Он узнал  дом,  где  побывали
  вчера. Повсюду лежали такие  же  развалины,  островки  деревьев,  тянулись
  высохшие каналы.
       Указывая на эту пустыню, Лось изобразил недоумение,  -  почему  целый
  край покинут и мертв? Выпуклые глаза лысого марсианина вдруг стали  злыми.
  Он подал знак, и корабль поднялся, описал дугу и летел теперь  к  вершинам
  зубчатых гор.
       Солнце  взошло  высоко,  облака  исчезли.  Ревели   пропеллеры,   при
  поворотах  и  подъемах  поскрипывали,  двигались  гибкие  крылья,   шумели
  вертикальные винты. Лось заметил, что кроме шума  винтов  и  посвистыванья
  ветра в крыльях и прорезных мачтах - не было слышно  иных  звуков:  машины
  работали бесшумно. Не было видно и самих машин. Лишь на оси каждого  винта
  крутилась  круглая  коробка,  подобная  кожуху  динамы,  да  на  верхушках
  передней  и  задней  мачт  потрескивали  две   элиптические   корзины   из
  серебристой проволоки.
       Лось спрашивал у марсианина название предметов и записывал их.  Затем
  вынул  из  кармана  давешнюю  книжку  с  чертежами,  прося  указать  звуки
  геометрических букв. Марсианин с изумлением смотрел на  эту  книгу.  Снова
  глаза его похолодели, тонкие губы скривились брезгливо. Он осторожно  взял
  книгу из рук Лося и швырнул за борт.
       От высоты, разреженного воздуха у Лося начало ломить  грудь,  слезами
  застилало глаза. Заметив это, марсианин дал знак снизиться. Корабль  летел
  теперь над кроваво-красными,  пустынными  скалами.  Извилистый  и  широкий
  горный хребет тянулся с  юго-востока  на  северо-запад.  Тень  от  корабля
  летела внизу по рваным обрывам,  искрящимся  жилами  руд  и  металлов,  по
  крутым склонам, поросшим лишаями, срывалась в туманные пропасти, покрывала
  тучкой сверкающие, как алмазы, ледяные пики, зеркальные глетчеры. Край был
  дик и безлюден.
       - Лизиазира, - кивнув на горы, сказал марсианин,  -  оскалил  мелкие,
  блеснувшие золотом, зубы.
       Глядя вниз на эти скалы, так печально напомнившие ему мертвый  пейзаж
  разбитой планеты, Лось увидел в пропасти на камнях опрокинутый корабельный
  остов, обломки серебристого металла были  раскиданы  кругом  него.  Далее,
  из-за гребня скалы поднималось сломанное крыло второго  корабля.  Направо,
  пронзенный гранитным пиком, висел  третий,  весь  изуродованный,  корабль.
  Повсюду, в этих  местах,  виднелись  остатки  огромных  крыльев,  разбитых
  остовов, торчащих ребер. Это  было  место  битвы,  казалось,  демоны  были
  повержены на эти бесплодные скалы.
       Лось покосился на соседа. Марсианин сидел, придерживая халат у шеи, и
  спокойно глядел на небо.  Навстречу  кораблю  летели  длиннокрылые  птицы,
  вытянувшись в линию. Вот, они взмыли, сверкнув желтыми крыльями  в  темной
  синеве, и повернули. Следя за их снижающимся полетом, Лось  увидел  черную
  воду круглого озера, глубоко лежащего между скал. Кудрявые кусты  лепились
  по его берегам. Желтые птицы сели  у  воды.  Озеро  начало  ходить  зыбью,
  закипело и из средины его поднялась  сильная  струя  воды,  раскинулась  и
  опала.
       - Соам, - проговорил марсианин торжественно.
       Горный хребет кончался. На северо-западе  сквозь  прозрачные,  зыбкие
  волны зноя виднелась канареечно-желтая  равнина,  блестели  большие  воды.
  Марсианин протянул руку в направлении туманной, чудесной дали и с  длинной
  улыбкой сказал:
       - Азора.
       Корабль слегка поднялся. Влажный, сладкий воздух шел в лицо, шумел  в
  ушах.  Азора   расстилалась   широкой,   сияющей   равниной.   Прорезанная
  полноводными  каналами,   покрытая   оранжевыми   кущами   растительности,
  веселыми, канареечными лугами, Азора, что означало - радость, походила  на
  те цыплячьи,  весенние  луга,  которые  вспоминаются  во  сне,  в  далеком
  детстве.
       По каналам плыли лодки и барки. По берегам разбросаны  белые  домики,
  узорные дорожки садов. Повсюду ползали фигурки марсиан. Иные  снимались  с
  плоской крыши и летучей мышью летели через воду, или  за  рощу.  Крутились
  ветряные диски на прозрачных башенках. Повсюду, в  лугах,  блестели  лужи,
  сверкали ручьи. Чудесный был край Азора.
       В  конце   равнины   играла   солнечная   зыбь   огромного,   водного
  пространства, куда уходили извилистые линии всех каналов. Корабль летел  в
  ту сторону, и Лось увидел, наконец, большой, прямой канал.  Дальний  берег
  его тонул во влажной мгле. Желтоватые,  мутные  воды  его  медленно  текли
  вдоль каменного откоса.
       Летели долго. И вот, в конце канала начал подниматься из воды  ровный
  край стены, уходящей концами за горизонт.  Стена  вырастала.  Теперь  были
  видны огромные глыбы кладки, поросшей кустами и  деревьями  между  щелями.
  Они подлетали к гигантскому цирку. Он был полон воды. Над поверхностью, во
  многих местах, поднимались пенными шапками фонтаны...
       - Ро, - сказал марсианин, важно подняв палец.
       Лось вытащил из кармана записную книжку, отыскал в ней, наспех, вчера
  набросанный, чертеж линий и точек на  диске  Марса.  Рисунок  он  протянул
  соседу и указал вниз, на цирк. Марсианин всмотрелся,  сморщившись,  понял,
  радостно закивал и ногтем мизинца отчеркнул одну из точек на чертеже.
       Перегнувшись через борт, Лось увидел расходящиеся от цирка две прямые
  и одну изогнутую линии наполненных водою каналов. Так  вот  она  -  тайна:
  круглые пятна на диске Марса были цирками  -  водными  хранилищами,  линии
  треугольников и полукружий - каналами. Но какие существа  могли  построить
  эти циклопические стены? Лось  оглянулся  на  своего  спутника.  Марсианин
  выпятил нижнюю губу, поднял разведенные руки к небу:
       - Тао хацха уталицитл.
       Корабль  пересекал  теперь   выжженную   равнину.   На   ней   лежало
  розово-красной,  весьма  широкой,   цветущей   полосой   безводное   русло
  четвертого  канала,   покрытое,   словно   посевом,   правильными   рядами
  растительности. Видимо, - это была одна из линий  второй  сети  каналов  -
  бледного рисунка на диске Марса.
       Равнина  переходила  в  невысокие,  мягкие  холмы.  За   ними   стали
  проступать  голубоватые  очертания  решетчатых  башен.  На  средней  мачте
  корабля  поднялись  и  защелкали  искрами  отрезки  проволок.  За  холмами
  вставали все новые и новые очертания решетчатых башен, уступчатых  зданий.
  Огромный город выступал серебристыми тенями из солнечной  мглы.  Марсианин
  сказал:
       - Соацера.
  
    

СОАЦЕРА

        Голубоватые очертания Соацеры, уступы плоских крыш, решетчатые стены,
  покрытые зеленью, овальные зеркала  прудов,  прозрачные  башни,  -  выходя
  из-за холмов,  занимали  все  большее  пространство,  тонули  за  мглистым
  горизонтом. Множество черных точек летело над городом навстречу кораблю.
       Цветущий канал ушел  к  северу.  На  восток  от  города  расстилалось
  пустынное, покрытое кучами щебня,  изрытое  поле.  У  края  этой  пустыни,
  бросая резкую, длинную тень, возвышалась  гигантская  статуя  человека,  -
  потрескавшаяся, покрытая лишаями.
       Каменный, обнаженный человек  стоял  во  весь  рост,  ноги  его  были
  сдвинуты, руки прижаты к узким бедрам,  рубчатый  пояс  подпирал  выпуклую
  грудь, на  солнце  тускло  мерцал  его  ушастый  шлем,  увенчанный  острым
  гребнем, как рыбий хребет. Скуластое лицо с  закрытыми  глазами  улыбалось
  лунообразным ртом.
       - Магацитл, - сказал марсианин и указал на небо.
       Вдали за статуей виднелись огромные развалины цирка, унылые очертания
  рухнувших арок акведука. Всматриваясь,  Лось  понял,  что  кучи  щебня  на
  равнине, ямы, холмы - были  остатками  древнейшего  города.  Новый  город,
  Соацера, начинался за сверкающим озером, на запад от этих развалин.
       Черные точки в  небе  приближались,  увеличивались.  Это  были  сотни
  марсиан, летевших навстречу в крылатых лодках  и  седлах,  на  парусиновых
  птицах, в корзинах с парашютами. Первой домчалась, описала крутой  заворот
  и повисла над кораблем  сияющая,  золотая,  четырехкрылая,  как  стрекоза,
  узкая сигара. С нее  посыпались  цветы,  разноцветные  бумажки  на  палубу
  корабля, - свешивались молодые, взволнованные лица.
       Лось встал, держась за тросс, снял шлем, -  ветер  поднял  его  белые
  волосы. Из рубки вылез Гусев и стал рядом. Охапки цветов полетели  на  них
  из лодок. На голубоватых, то  смуглых,  то  кирпичных,  лицах  подлетающих
  марсиан было неистовое возбуждение, восторг, ужас.
       Теперь, над головой, спереди, с боков, вдогонку за медленно  плывущим
  кораблем, летели сотни воздушных экипажей. Вот, скользнул, сверху вниз,  в
  корзине под парашютом размахивающий руками толстяк  в  полосатом  колпаке.
  Вот, мелькнуло бородатое лицо, глядящее  в  трубку.  Вот,  озабоченный,  с
  развевающимися волосами, востроносый марсианин, вертясь перед кораблем  на
  крылатом  седле,  наводил  какой-то  крутящийся  ящичек  на   Лося.   Вот,
  пронеслась, вся в цветах, плетеная лодка,  -  три  женских,  большеглазых,
  худеньких лица, голубые чепцы, голубые, летящие рукава, белые шарфы.
       Пение винтов, шум ветра в крыльях, тонкие свистки, сверкание  золота,
  пестрота одежд в воздушной синеве, внизу - пурпуровая, то серебристая,  то
  канареечная листва парков, сверкающие отблесками  солнца  окна  уступчатых
  домов, - все было, как сон. Кружилась  голова.  Гусев  озирался,  повторял
  шопотом:
       - Гляди, гляди, эх ты...
       Корабль проплыл над висячими садами и плавно  опустился  на  большую,
  круглую площадь. Тотчас, посыпались, горохом с неба, сотни лодок,  корзин,
  птичищ,  -  садились,  шлепались  на  белые  плиты  площади.   В   улицах,
  расходящихся от нее звездою, шумели толпы народа,  бежали,  кидали  цветы,
  бумажки, махали платочками.
       Корабль сел у высокого и тяжелого, как пирамида, мрачного  здания  из
  черно-красного камня. На широкой лестнице его, между  квадратных,  суженых
  кверху, колонн, доходивших только  до  трети  высоты  дома,  стояла  кучка
  марсиан. Они были все в черных халатах, в круглых шапочках. Это  был,  как
  Лось  узнал  впоследствии,  Верховный  Совет  Инженеров,  -  высший  орган
  управления всеми странами Марса.
       Марсианин-спутник указал Лосю - ждать. Солдаты сбежали по лесенкам на
  площадь  и  окружили  корабль,  сдерживая  напиравшие   толпы.   Гусев   с
  восхищением  глядел  на  пеструю  от  одежд,   волнующуюся   площадь,   на
  вздымающееся над головами множество крыльев,  на  громады  сероватых,  или
  черно-красных зданий, на прозрачные, за крышами, очертания башен.
       - Ну, город, вот это - город, - повторял он, притоптывая.
       На лестнице марсиане в черных халатах раздвинулись. Появился высокий,
  сутулый марсианин, также одетый в черное,  с  длинным,  мрачным  лицом,  с
  длинной, узкой, черной бородой. На  круглой  шапочке  его  дрожал  золотой
  гребень, как рыбий хребет.
       Сойдя до середины лестницы, опираясь  на  трость,  он  долго  смотрел
  запавшими, темными глазами на пришельцев с земли. Глядел на него и Лось, -
  внимательно, настороженно.
       - Дьявол, уставился, - шепнул Гусев. Обернулся к толпе и уже беспечно
  крикнул:  -  Здравствуйте,  товарищи  марсиане,  мы  к  вам  с   приветом,
  принимайте гостей.
       Толпа изумленно вздохнула, заропотала, зашумела, надвинулась. Мрачный
  марсианин захватил горстью бороду и перевел глаза на толпу, окинул тусклым
  взором площадь. И под его взглядом стало утихать взволнованное море голов.
  Он обернулся к стоявшим на  лестнице,  сказал  несколько  слов  и,  подняв
  трость, указал ею на корабль.
       Тотчас к кораблю сбежал один из марсиан и тихо  и  быстро  проговорил
  что-то  нагнувшемуся  к  нему  через  борт  лысому  марсианину.  Раздались
  сигнальные свистки, двое солдат взбежали на борт, завыли винты, и корабль,
  грузно отделившись от площади, поплыл над городом в северном направлении.
  
    

В ЛАЗОРЕВОЙ РОЩЕ

        Соацера утонула  далеко  за  холмами.  Корабль  летел  над  равниной.
  Кое-где  виднелись  однообразные  линии  построек,  столбы   и   проволоки
  подвесных дорог, отверстия шахт, груженые шаланды,  двигающиеся  по  узким
  каналам.
       Но вот, из лесных кущ все  чаще  стали  подниматься  скалистые  пики.
  Корабль снизился, пролетел  над  дымным  ущельем  и  сел  на  луг,  покато
  спускающийся к темным и пышным зарослям.
       Лось и Гусев взяли мешки, и вместе с лысым их спутником пошли по лугу
  вниз, к роще.
       Водяная пыль, бьющая из боковых  отверстий  переносных  труб,  играла
  радугами  над  сверкающей  влагою,  кудрявой  травой.  Стадо  низкорослых,
  длинношерстых животных, черных и белых, паслось  по  склону.  Было  мирно.
  Тихо шумела вода. Подувал ветерок.
       Длинношерстые животные лениво  поднимались,  давая  дорогу  людям,  и
  отходили, переваливаясь медвежьими лапами,  оборачивали  плоские,  кроткие
  морды. Мальчик пастух, в длинной, красной рубахе, сидел на камне, подперев
  подбородок, и тоже лениво глядел на проходивших. Опустились на луг  желтые
  птицы и распушились, отряхиваясь под радужным фонтаном воды. Вдали  бродил
  на длинных ногах ярко зеленый журавль-меланхолик.
       Подошли  к  роще.  Пышные,  плакучие  деревья  были  лазурно-голубые.
  Смолистая, небесная листва шелестела мягко, шумели повисшие ветви.  Сквозь
  пятнистые стволы играла вдали сияющая вода озера. Пряный, сладкий  зной  в
  этой голубой чаще кружил голову.
       Рощу пересекало  много  тропинок,  посыпанных  оранжевым  песком.  На
  скрещении их, на  круглых  полянах,  стояли  старые,  иные  поломанные,  в
  лишаях, большие статуи из песчаника.  Над  зарослями  поднимались  обломки
  колонн, остатки циклопической стены.
       Дорожка загибала  к  озеру.  Открылась  его  темно-синяя,  зеркальная
  поверхность  с  опрокинутой  вершиной  далекой,   скалистой   горы.   Чуть
  шевелились в воде отражения плакучих  деревьев.  Сияло  пышное  солнце.  В
  излучине берега, с боков мшистой лестницы, спускающейся  в  озеро,  сидели
  две  огромные,  человеческие  статуи,  потрескавшиеся,  поросшие  ползучей
  растительностью.
       На ступенях лестницы появилась молодая женщина, выходившая  из  воды.
  Голову ее покрывал желтый, острый колпачок. Она казалась юношески  тонкой,
  - бело-голубоватая, рядом с  грузным  очертанием,  покрытого  мхом,  вечно
  улыбающегося сквозь сон,  сидящего  Магацитла.  Вот,  она  поскользнулась,
  схватилась за каменный выступ, подняла голову.
       - Аэлита, - прошептал марсианин, прикрыл глаза рукавом и потащил Лося
  и Гусева с дорожки в чащу.
       Скоро они вышли на большую поляну. В  глубине  ее,  в  густой  траве,
  стоял угрюмый, с покатыми стенами, серый дом. От звездообразной,  песчаной
  площадки, перед его фасадом, прямые дорожки  бежали  через  луг,  вниз,  к
  роще, где между деревьями виднелись кирпичные, низкие постройки.
       Лысый  марсианин  свистнул.  Из-за  угла  дома  появился   низенький,
  толстенький марсианин в полосатом халате. Багровое  лицо  его  было  точно
  натерто свеклой. Морщась от солнца, от подошел, но, услышав  -  кто  такие
  приезжие, сейчас же приноровился удрать за угол. Лысый марсианин заговорил
  с ним повелительно, и толстяк, садясь на  ноги  от  страха,  оборачиваясь,
  показывая желтый зуб из беззубого рта, - повел гостей в дом.
  
    

ОТДЫХ

        Гостей отвели в светлые, маленькие, почти пустые комнаты,  выходившие
  узкими окнами в парк. Стены столовой и спален  были  обтянуты  соломенного
  цвета циновками. В углах стояли кадки с цветущими деревцами.  Гусев  нашел
  помещение подходящим: "Вроде багажной корзины, очень славно".
       Толстяк в полосатом халате,  управляющий  домом,  суетился,  лопотал,
  катался из двери в дверь, вытирал коричневым платком череп,  и,  время  от
  времени, каменел, выкатывая на гостей склерозные глаза, - тайно  устраивал
  пальцами рожки, огораживался.
       Он напустил воду в бассейн и привел Лося и Гусева,  каждого,  в  свою
  ванную, - со  дна  ее  поднимались  густые  клубы  пара.  Прикосновение  к
  безмерно уставшему  телу  горячей,  пузырящейся,  легкой  воды,  было  так
  сладко, что Лось едва не заснул в мраморном бассейне. Управляющий  вытащил
  его за руку.
       Лось едва доплелся  до  столовой,  где  был  накрыт  стол  множеством
  тарелочек  с  печеной  рыбой,  паштетами,   птицей,   крошечными   яйцами,
  засахаренными фруктами. Хрустящие, величиной с орех, шарики хлеба таяли во
  рту.
       Кушали крошечными лопаточками. Управляющий каменел, глядя, как люди с
  земли пожирают блюда деликатнейшей пищи. Гусев вошел в аппетит и лопаточку
  оставил, ел руками,  похваливал.  Особенно  хорошо  было  вино,  -  белое,
  отдающее синевой, с запахом сырости и смородины. Оно испарялось во  рту  и
  огненным зноем текло по жилам.
       Приведя гостей в спальни, управляющий долго  еще  хлопотал,  подтыкая
  одеяла, подсовывая подушечки. Но уже крепкий и долгий сон овладел  "белыми
  гигантами". "Они дышали и сопели так громко, что дрожали стекла, трепетали
  растения в углах, и кровати  трещали  под  их  не  по-марсиански  могучими
  телами".
  
       ---------------
  
       Лось открыл глаза. Синеватый, искусственный свет лился с потолка, как
  из чаши. Было тепло и приятно лежать. "Что случилось? Где я лежу?". Но  он
  так и не сделал усилия - вспомнить. "Боже, какая усталость", - подумал  он
  с наслаждением, и снова закрыл глаза.
       Поплыли какие-то  лучезарные  пятна,  -  словно  вода  играла  сквозь
  лазурную листву. Предчувствие изумительной радости, ожидание, что  вот-вот
  из этих сияющих пятен что-то должно войти сейчас в его  сон,  -  наполняло
  его чудесной тревогой.
       Сквозь дрему, улыбаясь, он хмурил брови, - силился проникнуть за  эту
  тонкую пелену скользящих, солнечных  пятен.  Но  еще  более  глубокий  сон
  прикрыл его облаком.
  
       ---------------
  
       Лось скинул ноги с постели. Сел. Так, сидел некоторое время,  опустив
  голову. Поднялся, дернул в  бок  толстую  штору.  За  узким  окном  горели
  ледяным светом огромные звезды, - незнакомый их чертеж был странен и дик.
       - Да, да, да, - проговорил Лось, - я не на земле. Земля осталась там.
  Ледяная пустыня, бесконечное пространство. Уйти так далеко! Я  -  в  новом
  мире. Ну, да: я же - мертв. Ведь я это знаю. Душа моя - там.
       Он сел на кровать. Вонзил ногти в грудь, там - где сердце. Затем, лег
  ничком.
       - Это ни жизнь, ни смерть. Живой  мозг,  живое  тело.  Но  весь  я  -
  покинут, я - пуст. Вот он, вот он - ад.
       Он закусил подушку, чтобы не закричать. Он сам не мог понять,  почему
  вторую ночь его так невыносимо мучает тоска  по  земле,  по  самому  себе,
  жившему там за звездами. Словно  -  оторвалась  живая  нить,  и  душа  его
  задыхается в ледяной, черной пустоте.
  
                    _____________________________________
  
  
       - Кто здесь?
       Лось вскочил. В окно бил луч утреннего света.  Соломенная,  маленькая
  комната была ослепительно чиста. Шумели листья, свистали птицы  за  окном.
  Лось провел рукой по глазам, глубоко вздохнул. Сердце  было  тревожно,  но
  радостно.
       В дверь опять легонько постучали. Лось  распахнул  дверь,  -  за  нею
  стоял полосатый  толстяк,  придерживая  обеими  руками  на  животе  охапку
  лазоревых, осыпанных росою, цветов:
       - Аиу утара аэлита, - пропищал он, протягивая цветы.
  
    

ТУМАННЫЙ ШАРИК

        За утренней едой Гусев сказал:
       - Мстислав Сергеевич, ведь это выходит не дело. Летели чорт ее  знает
  какую даль, и, пожалуйте, - сиди в захолустье. В город они небось  нас  не
  пустили, - видели,  как  бородатый-то,  черный,  насупился.  Ох,  Мстислав
  Сергеевич, опасайтесь его. У меня в спальней его портрет висит.  Пока  нас
  поят, кормят, а потом что? Пить, есть, в ванных прохлаждаться -  за  этим,
  ведь, и лететь не стоило.
       - А вы не торопитесь, Алексей Иванович, - сказал Лось, поглядывая  на
  лазоревые цветы, пахнущие горьковато и  сладко,  -  поживем,  обсмотримся,
  увидят, что мы не опасны, пустят и в город.
       - Не знаю, как вы, Мстислав Сергеевич,  а  я  сюда  не  прохлаждаться
  приехал.
       - Что же, по-вашему, мы должны предпринимать?
       - Странно от вас это слышать, Мстислав Сергеевич, уж не нанюхались ли
  вы чего-нибудь сладкого.
       - Ссориться хотите?
       - Нет, не ссориться. А сидеть - цветы нюхать: этого и у нас на  земле
  сколько в душу влезет. А я думаю, - если мы первые сюда заявились, то Марс
  теперь наш, русский. Это дело надо закрепить.
       - Чудак вы, Алексей Иванович.
       - А вот посмотрим, кто из нас чудак. - Гусев одернул  ременный  пояс,
  повел плечами, глаза его хитро прищурились. -  Это  дело  трудное,  я  сам
  понимаю: нас только двое. А вот  надо,  чтобы  они  бумагу  нам  выдали  о
  желании вступить в состав Российской Федеративной Республики. Спокойно эту
  бумагу нам не дадут, конечно, но вы сами видели: на Марсе, у них не все  в
  порядке. Глаз у меня на это наметанный.
       - Революцию, что ли, хотите устроить?
       - Как сказать, Мстислав Сергеевич, там посмотрим.
       - Нет, уж, пожалуйста, обойдитесь без революции, Алексей Иванович.
       - Мне что революция, мне бумага нужна, Мстислав Сергеевич. С чем мы в
  Петербург-то вернемся? Паука, что ли, сушеного привезем? Нет, вернуться  и
  предъявить: пожалуйте документик о присоединении Марса.  Это  не  то,  что
  губернию, какую-нибудь, оттяпать у  Польши,  -  целиком  планету.  Вот,  в
  Европе тогда взовьются. Одного золота здесь, сами видите, кораблями  вози.
  Так-то, Мстислав Сергеевич.
       Лось задумчиво поглядывал на него: нельзя было понять - шутит  Гусев,
  или говорит серьезно, - хитрые, простоватые глазки  его  посмеивались,  но
  где-то пряталась в них сумасшедшинка.  Лось  покачал  головой,  и,  трогая
  прозрачные, восковые, лазоревые лепестки больших цветов, сказал задумчиво:
       - Мне не приходило в голову, - для чего я лечу на Марс.  Лечу,  чтобы
  прилететь. Были времена, когда мечтатели-конквистадоры снаряжали корабль и
  плыли искать новые земли. Из-за моря показывался неведомый берег,  корабль
  входил в устье реки, капитан снимал  широкополую  шляпу  и  называл  землю
  своим именем: великолепная  минута.  Затем,  он  грабил  берега.  Да,  вы,
  пожалуй, правы: приплыть к берегу еще  мало,  -  нужно  нагрузить  корабль
  сокровищами.  Нам  предстоит  заглянуть  в  новый  мир.  Какие  сокровища.
  Мудрость, мудрость, - вот что, Алексей Иванович, нужно  вывезти  на  нашем
  корабле. А у вас все время руки чешутся, - это не хорошо.
       - Трудно нам будет с вами сговориться, Мстислав Сергеевич. Не  легкий
  вы человек.
       Лось засмеялся:
       - Нет, я тяжелый только для самого себя, - сговоримся, милый друг.
       В дверь поскреблись. Слегка садясь на  ноги  от  страха  и  почтения,
  появился управляющий и знаками попросил за собою следовать. Лось  поспешно
  поднялся, провел ладонью по белым волосам. Гусев решительно закрутил усы -
  торчком. Гости пошли по коридорам и лесенкам в дальнюю часть дома.
  
                    _____________________________________
  
  
       Управляющий постучал в низенькую дверь. За ней  раздался  торопливый,
  точно детский, голос. Лось и Гусев вошли в длинную,  белую  комнату.  Лучи
  света с танцующей в них пылью, падали сквозь потолочные окна на  мозаичный
  пол, в котором отражались ровные  ряды  книг,  бронзовые  статуи,  стоящие
  между плоскими шкафами, столики  на  тоненьких,  острых  ножках,  облачные
  зеркала экранов.
       Недалеко  от  двери,   прислонившись   к   книжным   полкам,   стояла
  пепельно-волосая, молодая женщина, в черном платье,  закрытом  от  шеи  до
  пола, до кистей рук. Над высоко поднятыми ее волосами танцовали пылинки  в
  луче, упавшем, как меч, в золоченые переплеты  книг.  Это  была  та,  кого
  вчера на озере марсианин назвал Аэлита.
       Лось низко поклонился  ей.  Аэлита,  не  шевелясь,  глядела  на  него
  огромными зрачками пепельных глаз. Ее  бело-голубоватое,  удлиненное  лицо
  чуть-чуть все дрожало. Слегка приподнятый  нос,  слегка  неправильный  рот
  были по-детски нежны. Точно от подъема на крутизну  дышала  ее  грудь  под
  черными и мягкими складками.
       - Эллио утара гео,  -  легким,  как  музыка,  нежным  голосом,  почти
  шопотом, проговорила она, и наклонила голову так низко, что стал виден  ее
  затылок.
       В  ответ  Лось  только  хрустнул  пальцами.  Сделав  усилие,  сказал,
  непонятно почему, напыщенно:
       - Пришельцы с земли приветствуют тебя, Аэлита.
       Сказал и покраснел. Гусев проговорил с достоинством:
       - Позвольте познакомиться, -  полковник  Гусев,  инженер  -  Мстислав
  Сергеевич Лось. Пришли поблагодарить вас за хлеб, за соль.
       Выслушав человеческую речь, Аэлита подняла голову, -  ее  лицо  стало
  спокойнее, зрачки - меньше. Она молча  вытянула  руку,  обернула  узенькую
  кисть руки ладонью кверху, и так держала ее некоторое время. Лосю и Гусеву
  стало казаться, что на ладони ее появился бледно-зеленый,  беловатый  шар.
  Аэлита быстро перевернула ладонь и пошла вдоль  книжных  полок  в  глубину
  библиотеки. Гости последовали за ней.
       Теперь Лось рассмотрел, что  Аэлита  была  ему  по  плечо,  тонкая  и
  легкая, как девочка. Подол ее широкого платья летел по зеркальной мозаике.
  Оборачиваясь,  она  улыбалась,  -  но  глаза  оставались   взволнованными,
  холодноватыми.
       Она указала на кожаную  скамью,  стоявшую  в  полукруглом  расширении
  комнаты. Лось и Гусев сели.  Сейчас  же  Аэлита  присела  напротив  них  у
  читального столика, положила на него локти  и  стала  мягко  и  пристально
  глядеть на гостей.
       Так они молчали небольшое время.  Понемногу  Лось  начал  чувствовать
  покой и сладость, - сидеть вот так  и  созерцать  эту  чудесную,  странную
  девушку. Гусев вздохнул, сказал в полголоса:
       - Хорошая барышня, очень приятная барышня.
       Тогда  Аэлита   заговорила,   точно   дотронулась   до   музыкального
  инструмента, - так чудесен был ее голос. Строка за строкою  повторяла  она
  какие-то слова. Вздрагивала, поднималась у  нее  верхняя  губа,  смыкались
  пепельные ресницы. Лицо озарялось прелестью и радостью.
       Она снова протянула перед собою руку, ладонью вверх. Почти тотчас  же
  Лось и Гусев увидели в углублении  ее  ладони  бело-зеленоватый,  туманный
  шарик, с большое яблоко величиной. Внутри своей сферы он весь  двигался  и
  переливался.
       Теперь оба гостя  и  Аэлита  внимательно  глядели  на  это  облачное,
  опаловое яблоко. Вдруг, струи в нем остановились, проступили темные пятна.
  Вглядевшись, Лось вскрикнул: на ладони Аэлиты лежал земной шар.
       - Талцетл, - сказала она, указывая на него пальцем.
       Шар   медленно   начал   крутиться.   Проплыли   очертания   Америки,
  Тихоокеанский берег Азии. Гусев заволновался:
       - Это - мы, мы - русские, это - наше, -  сказал  он,  тыча  ногтем  в
  Сибирь. Извилистой тенью проплыла гряда  Урала,  ниточка  нижнего  течения
  Волги. Очертились берега Белого моря.
       - Здесь, - сказал Лось и указал на Финский  залив.  Аэлита  удивленно
  подняла на него глаза. Вращение шара остановилось. Лось сосредоточился,  в
  памяти возник кусок географической карты, - и сейчас же, словно  отпечаток
  его воображения, появились на поверхности туманного шара - черная  клякса,
  расходящиеся от нее ниточки железных дорог, надпись на зеленоватом поле  -
  "Петербург" и с боку - большая красная буква начала слова "Россия".
       Аэлита всмотрелась и заслонила шар, - он теперь просвечивал сквозь ее
  пальцы. Взглянув на Лося, она покачала головой:
       - Оцео хо суа, - сказала  она,  и  он  понял:  -  "Сосредоточьтесь  и
  вспоминайте".
       Тогда  он  стал  вспоминать   очертание   Петербурга,   -   гранитную
  набережную, студеные, синие волны Невы, ныряющую в них лодочку с  каким-то
  чахоточным чиновником, повиснувшие в  тумане  длинные  арки  Николаевского
  моста, густые дымы заводов, дымы и тучи  тусклого  заката,  мокрую  улицу,
  вывеску мелочной лавочки - "чай, сахар, кофе",  старенького  извозчика  на
  углу.
       Аэлита, подперев подбородок, тихо глядела на шар.  В  нем  проплывали
  воспоминания  Лося,  то  отчетливые,  то,  словно,   сдвинутые,   стертые.
  Выдвинулась колонада и тусклый купол Исаакиевского собора, и уже на  месте
  его поступала гранитная лестница у воды, полукруг скамьи, печально сидящая
  какая-то барышня с зонтиком, а над нею - два  сфинкса  в  тиарах.  Поплыли
  колонки цифр, рисунок чертежа, появился  пылающий  горн,  угрюмый  Хохлов,
  раздувающий угли.
       Долго глядела Аэлита  на  странную  жизнь,  проходящую  перед  ней  в
  туманных  струях  шара.  Но  вот,  изображения  начали  путаться:  в   них
  настойчиво вторгались какие-то, совсем иного очертания, картины, -  полосы
  дыма, зарево, скачущие  лошади,  какие-то  бегущие,  падающие  люди.  Вот,
  заслоняя все, выплыло бородатое,  залитое  кровью,  страшное  лицо.  Гусев
  шумно  вздохнул.  Аэлита  с  тревогой  обернулась  к  нему,  и  сейчас  же
  перевернула ладонь. Шар исчез.
       Аэлита сидела несколько минут,  облокотившись,  закрыв  рукою  глаза.
  Встала, взяла с полки один из цилиндров, вынула из него костяной  валик  и
  вложила в читальный, с экраном, столик. Затем, она  потянула  за  шнур,  и
  верхние окна в  библиотеке  задернулись  синими  шторами.  Она  придвинула
  столик к скамье и повернула включатель.
       Зеркало экрана  осветилось,  сверху  вниз  поплыли  по  нему  фигурки
  марсиан, животных, дома, деревья, утварь. Аэлита называла  каждую  фигурку
  именем. Когда фигурки двигались  и  совмещались  -  она  называла  глагол.
  Иногда изображения перемежались цветными, как в поющей  книге,  знаками  и
  раздавалась, едва уловимая, музыкальная фраза, - Аэлита называла понятие.
       Она говорила тихим голосом. Не спеша плыли изображения предметов этой
  странной азбуки. В тишине, в голубоватом сумраке  библиотеки,  глядели  на
  Лося пепельные глаза, голос Аэлиты сильными и мягкими  чарами  проникал  в
  сознание. Кружилась голова.
       Лось чувствовал,  -  мозг  его  яснеет,  будто  поднимается  туманная
  пелена, и новые слова и понятия отпечатлеваются в памяти. Так продолжалось
  долго. Аэлита провела рукой по лбу, вздохнула и  погасила  экран.  Лось  и
  Гусев сидели, как в тумане.
       - Идите и лягте спать, - сказала Аэлита гостям на  том  языке,  звуки
  которого были еще странными, но смысл уже сквозил во мгле сознания.
  
    

НА ЛЕСТНИЦЕ

        Прошло семь дней.
       Когда, впоследствии, Лось вспоминал это время, -  оно  представлялось
  ему синим сумраком, удивительным покоем, где  на  яву  проходили  вереницы
  чудесных сновидений.
       Лось и Гусев просыпались рано поутру. После ванной и легкой еды шли в
  библиотеку. Внимательные, ласковые глаза Аэлиты встречали  их  на  пороге.
  Она говорила почти уже понятные слова. Было чувство невыразимого  покоя  в
  тишине и полумраке этой комнаты, в тихих словах Аэлиты, -  влага  ее  глаз
  переливалась, глаза раздвигались в сферу, и  там  шли  сновидения.  Бежали
  тени по экрану. Слова, вне воли, проникали в сознание.
       Совершалось  чудо:  слова,  сначала  только   только   звуки,   затем
  сквозящие, как из тумана, понятия, -  понемногу  наливались  соком  жизни.
  Теперь, когда Лось произносил имя - Аэлита -  оно  волновало  его  двойным
  чувством: печалью первого слога АЭ, что означало -  "видимый  в  последний
  раз", и ощущением серебристого света - ЛИТА,  что  означало  свет  звезды.
  Так, язык нового мира  тончайшей  материей  вливался  в  сознание,  и  оно
  тяжелело.
       Семь дней продолжалось это обогащение. Уроки были  -  утром  и  после
  заката - до полуночи. Наконец, Аэлита, видимо, утомилась. На восьмой  день
  гостей не пришли будить и они спали до вечера.
       Когда Лось поднялся с постели, - в окно были видны  длинные  тени  от
  деревьев. Хрустальным, однообразным голосом посвистывала какая-то  птичка.
  Кружилась слегка голова. Было чувство переполненности неизлитой  радостью.
  Лось быстро оделся и, не будя Гусева, пошел в библиотеку, но на стук никто
  не ответил. Тогда Лось вышел на двор, первый раз за эти семь дней.
       Поляна полого опускалась к роще, к красноватым и  низким  постройкам.
  Туда, с унылым перевыванием, шло стадо неуклюжих, длинношерстых  животных,
  - хаши, - полумедведей, полукоров. Косое солнце золотило кудрявую траву, -
  весь луг пылал влажным золотом. Пролетели  на  озеро  изумрудные  журавли.
  Вдали выступил, залитый закатом, снежный конус горной вершины. Здесь  тоже
  был покой, чудесная печаль уходящего в мире и золоте дня.
       Лось пошел к озеру по знакомой дорожке. Те же стояли с  обеих  сторон
  плакучие, лазурные деревья,  те  же  увидел  он  развалины  за  пятнистыми
  стволами, тот же был воздух - тонкий, холодеющий. Но  Лосю  казалось,  что
  только сейчас он увидел эту чудесную природу, - раскрылись глаза и уши, он
  узнал имена вещей.
       Пылающими пятнами сквозило озеро сквозь ветви. Но, когда Лось подошел
  к воде, - солнце уже закатилось,  огненные  перья  заката,  языки  легкого
  пламени побежали, охватили полнеба таким неистовым золотом, что сердце  на
  минуту стало. Быстро, быстро  огонь  покрывался  пеплом,  небо  очищалось,
  темнело, и вот уже зажглись звезды. Странный рисунок созвездий отразился в
  воде. В излучине озера, у лестницы, возвышались  черными  очертаниями  два
  каменные гиганта, сторожа  тысячелетий,  -  сидели,  обращенные  лицами  к
  созвездиям.
       Лось подошел к лестнице. Глаза еще не привыкли к  быстро  наступившей
  темноте. Он облокотился о подножие статуи и вдыхал сыроватую влагу  озера,
  - горьковатый запах болотных цветов. Отражения звезд расплывались,  -  над
  водою закурился тончайший туман. А созвездия горели  все  ярче,  и  теперь
  ясно были видны заснувшие ветви, поблескивающие камушки и  улыбающееся  во
  сне лицо сидящего Магацитла.
       Лось глядел и стоял так долго, покуда не затекла  рука,  лежавшая  на
  камне. Тогда он отошел от статуи, и сейчас же увидел внизу,  на  лестнице,
  Аэлиту. Она сидела, опустив локти на колени, подперев подбородок.
       -  Аиу  ту  ира  хасхе  Аэлита,  -  проговорил  Лось,  с   изумлением
  прислушиваясь к странным звукам  своих  слов.  Он  выговорил  их,  как  на
  морозе, с трудом. Его желание, - могу ли я быть с  вами,  Аэлита?  -  само
  претворилось в эти чужие звуки.
       Аэлита медленно обернула голову, сказала: - Да, -  и  снова  опустила
  подбородок в стиснутые кисти рук. Лось сел рядом на ступень. Волосы Аэлиты
  были покрыты черным колпачком, - капюшоном плаща. Лицо хорошо различимо  в
  свете звезд, но глаз не видно, - лишь большие тени в глазных впадинах.
       Холодноватым голосом, спокойно, она спросила:
       - Вы были счастливы там, на земле?
       Лось ответил не сразу, - всматривался: ее лицо было  неподвижно,  рот
  печально сложен.
       - Да, - ответил он, и почувствовал холодок в  сердце,  -  да,  я  был
  счастлив.
       - В чем счастье у вас на земле?
       Лось опять всмотрелся. Опустил голову.
       - Должно быть в том счастье у нас на земле, чтобы забыть самого себя.
  Тот счастлив, в ком - полнота, согласие, радость и жажда  жить  для  того,
  кто дает эту полноту, согласие, радость.
       Теперь Аэлита обернулась к нему. Стали видны  ее  огромные  глаза,  с
  изумлением глядящие на этого беловолосого великана, человека.
       - Такое счастье приходит в любви к женщине,  -  сказал  Лось.  Аэлита
  отвернулась. Задрожал острый колпачок на ее голове. Не то она смеялась,  -
  нет. Не то заплакала, - нет. Лось тревожно заворочался на мшистой ступени,
  потер переносицу. Аэлита сказала чуть дрогнувшим голосом:
       - Зачем вы покинули землю?
       - Та, кого я любил - умерла, - сказал Лось. - Жизнь  для  меня  стала
  ужасна. Я остался один, сам с собой. Не было силы  побороть  отчаяние,  не
  было охоты - жить. Нужно много мужества, чтобы  жить,  так  на  земле  все
  отравлено ненавистью. Я - беглец и трус.
       Аэлита выпростала руку из-под плаща и положила  ее  на  большую  руку
  Лося, - коснулась и снова убрала руку под плащ:
       - Я знала, что в моей жизни произойдет это, - проговорила она, словно
  в раздумьи. - Еще девочкой я видела странные сны. Снились высокие, зеленые
  горы. Светлые, не наши, реки. Облака, облака, огромные, белые, и -  дожди,
  - потоки воды. И люди - великаны. Я думала, что схожу с ума.  Впоследствии
  мой учитель говорил, что это  -  АШХЕ,  второе  зрение.  В  нас,  потомках
  Магацитлов, живет память об иной  жизни,  дремлет  ашхе,  как  непроросшее
  зерно. Ашхе - страшная сила, великая мудрость. Но я не знаю что - счастье?
       Аэлита выпростала из-под плаща обе руки, всплеснула ими, как ребенок.
  Колпачок ее опять задрожал:
       - Уж много лет, по ночам, я прихожу на эту лестницу, гляжу на звезды.
  Я много знаю. Уверяю вас - я знаю такое, что вам никогда нельзя и не нужно
  знать. Но счастлива я была, когда в детстве снились облака, облака, потоки
  дождя, зеленые горы, великаны. Учитель предостерегал меня: он сказал,  что
  я погибну. - Она обернула к Лосю лицо, и  вдруг  усмехнулась.  Лосю  стало
  жутко: так чудесно красива была Аэлита, такой опасный,  горьковато-сладкий
  запах шел от воды, от плаща с капюшоном, от рук, от лица, от  дыхания,  от
  ее платья.
       - Учитель сказал: "ХАО погубит тебя". Это слово означает нисхождение.
       Аэлита отвернулась и надвинула колпачок плаща ниже, на  глаза.  После
  молчания Лось сказал:
       - Аэлита, расскажите мне о вашем знании.
       - Это тайна, - ответила она важно, - но вы человек, я должна буду вам
  рассказать многое.
       Она подняла лицо. Большие созвездия, по обе  стороны  млечного  пути,
  сияли и мерцали так, будто ветерок вечности проходил по их  огням.  Аэлита
  вздохнула:
       - Слушайте, - сказала она, - слушайте меня внимательно и покойно.
  
    

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ АЭЛИТЫ

        Тума, то есть Марс,  двадцать  тысячелетий  тому  назад  был  населен
  Аолами - оранжевой расой. Дикие племена Аолов,  -  охотники  и  пожиратели
  гигантских пауков,  -  жили  в  экваторьяльных  лесах  и  болотах.  Только
  несколько слов в нашем языке осталось от этих племен. Другая  часть  Аолов
  населяла южные заливы большого материка. Там есть вулканические  пещеры  с
  солеными и пресными озерами. Население ловило рыбу и уносило ее под землю,
  сваливало в соленые озера. В глубине пещер они спасались от  зимних  стуж.
  До сих пор там еще видны холмы из рыбьих костей.
       Третья часть Аолов селилась близ экватора у подножья гор, всюду,  где
  из-под земли били гейзеры питьевой воды. Эти племена умели строить жилища,
  разводили длинношерстых хаши, воевали с пожирателями пауков и  поклонялись
  кровавой звезде Талцетл.
       Среди одного из племен, населявшего блаженную страну Азора,  появился
  необыкновенный шохо. Он был сыном пастуха, вырос  в  горах  Лизиазира,  и,
  когда ему минуло тринадцать лет,  спустился  в  селения  Азоры,  ходил  из
  города в город и говорил так:
       "Я видел сон, раскрылось небо и упала звезда. Я погнал  моих  хаши  к
  тому месту, куда упала звезда. Там я увидел лежащего в траве сына неба. Он
  был велик ростом, его лицо было, как снег на вершинах. Он поднял голову, и
  я увидел, что из глаз его выходят свет и безумие. Я испугался и упал  ниц,
  и лежал долго, как мертвый. Я слышал, как сын неба взял мой посох и погнал
  моих хаши, и земля дрожала под его ногами. И еще  я  услышал  его  громкий
  голос, он говорил: "Ты умрешь, ибо я хочу  этого".  Но  я  пошел  за  ним,
  потому что мне было жалко моих хаши. Я боялся приблизиться к нему: из  его
  глаз исходил злой огонь, и каждый раз я падал ниц, чтобы  остаться  живым.
  Так мы шли несколько дней, удаляясь от гор в пустыню.
       Сын неба ударял посохом в камень и выступала вода. Хаши и я пили  эту
  воду. И сын неба сказал мне - будь моим рабом.  Тогда  я  стал  пасти  его
  хаши, и он кидал мне остатки пищи, и они были горькими".
       Так говорил пастух жителям на рынках городов. И он говорил еще:
       "Кроткие птицы и мирные звери живут, не ведая когда придет гибель. Но
  уже хищный ихи распростер острые крылья над журавлем, и паук сплел сеть, и
  глаза страшного ча горят сквозь голубую заросль. Бойтесь. У вас нет  столь
  острых мечей, чтобы поразить зло, у вас нет столь крепких стен,  чтобы  от
  него  отгородиться,  у  вас  нет  столь  длинных  ног,  чтобы  убежать  от
  всемогущего зла. Я вижу - небо раскрывается и злой сын неба падает в  наши
  селенья. Глаз его, как красный огонь Талцетл".
       Жители мирной Азоры в ужасе поднимали руки, слушая эти слова.  Пастух
  говорил еще:
       "Когда кровожадный ча ищет тебя глазами сквозь заросль - стань тенью,
  и нос ча не услышит запаха твоей  крови.  Когда  ихи  падает  из  розового
  облака - стань тенью, и глаза ихи напрасно  будут  искать  тебя  в  траве.
  Когда при свете двух лун, - олло  и  литха,  -  ночью  злой  паук,  цитли,
  оплетает паутиной твою хижину - стань тенью,  и  цитли  не  поймает  тебя.
  Стань тенью для зла, бедный сын тумы. Только зло притягивает зло. Удали от
  себя все сродное злу, закопай свою ненависть под  порогом  хижины.  Иди  к
  великому гейзеру Соам и омойся. И ты станешь невидимым злому сыну неба,  -
  напрасно его кровавый глаз будет пронзать твою тень".
       Жители Азоры слушали пастуха. Многие пошли за ним на круглое озеро, к
  великому гейзеру Соам.
       Там, иные из приходивших спрашивали:  "Как  можно  закопать  зло  под
  порогом хижины?". Иные говорили: "Мы не можем закопать зла, потому что  мы
  обижены соседями". Иные сердились и кричали пастуху:  "Ты  обманываешь,  -
  обиженные и нищие подговорили тебя усыпить нашу бдительность  и  завладеть
  нашими жилищами". Иные сговаривались: "Отведем безумного пастуха на  скалу
  и бросим его в горячее озеро, - пусть сам станет тенью".
       Слыша это, пастух брал уллу, деревянную  дудку,  в  низу  которой  на
  треугольнике были натянуты струны, садился среди сердитых, раздраженных  и
  недоумевающих, и начинал играть и петь. Играл он и пел так прекрасно,  что
  замолкали птицы, затихал ветер, ложились стада, и солнце останавливалось в
  небе. Каждому из слушающих казалось в тот час, что он уже зарыл  свое  зло
  под порогом хижины. Многие шли к озеру и купались.
       Три года учил пастух. На четвертое лето  из  болот  вышли  пожиратели
  пауков и напали на жителей Азоры. Пастух ходил по селеньям и говорил:  "Не
  касайтесь порога, бойтесь зла  в  себе,  больше  смерти  бойтесь  потерять
  чистоту". Его слушали  и  были  такие,  которые  не  захотели  противиться
  пожирателям пауков, и дикари побили их на порогах  хижин.  Тогда  старшины
  городов, сговорившись, взяли пастуха, повели на  скалу  и  бросили  его  в
  озеро.
       Ученье пастуха шло далеко за пределы Азоры. Даже обитатели  поморских
  пещер высекали в скалах изображение его, играющего на улла.  Но  было  так
  же, что вожди иных племен казнили смертью  поклоняющихся  пастуху,  потому
  что учение его считали безумным и опасным. И вот,  настал  час  исполнения
  пророчества. В летописях того времени сказано:
       "Сорок дней и сорок ночей падали на туму сыны  неба.  Звезда  Талцетл
  всходила после вечерней зари и  горела  необыкновенным  светом,  как  злой
  глаз. Многие из сынов неба падали  мертвыми,  многие  убивались  о  скалы,
  тонули в южном океане, но многие достигли поверхности тумы и были живы".
       Так рассказывает летопись о великом переселении  Магацитлов,  то-есть
  одного из племен земной расы, погибшей от потопа двадцать тысячелетий тому
  назад.
       Магацитлы  летели  в  бронзовых,  имеющих  форму   яйца,   аппаратах,
  пользуясь для движения растительной силой семян. Они владели  ею  так  же,
  как вы владеете силой распадения материи. В продолжении  сорока  дней  они
  покидали землю.
       Множество  гигантских  яиц  затерялось   в   звездном   пространстве,
  множество  разбилось  о  поверхность  Марса.  Небольшое  число  без  вреда
  опустилось на равнины экваториального материка.
       Летопись говорит:
       "Они вышли из яиц, велики ростом и черноволосы.  У  сынов  неба  были
  желтые и плоские лица. Туловища их и колени покрывал бронзовый панцырь. На
  шлеме был острый гребень, и шлем выдавался впереди лица. В левой руке  сын
  неба держал короткий меч, в правой свиток с письменами,  которые  погубили
  бедные и невежественные народы тумы".
       Таковы были Магацитлы, свирепое и могущественное племя. На земле,  на
  материке, опустившемся на дно океана,  они  владели  городом  Ста  Золотых
  Ворот. Они знали Высшую Мудрость, но употребляли ее  во  зло,  потому  что
  были злы.
       Они пошли в селения Аолов, и брали то, что хотели, и сопротивляющихся
  им убивали. Они угнали стада хаши на равнины, и стали  рыть  колодцы.  Они
  вспахали поля и засеяли их ячменем. Но воды в колодцах было мало,  погибли
  зерна ячменя в сухой и бесплодной почве. Тогда они сказали Аолам - итти на
  равнину, рыть оросительные каналы и строить большие водохранилища.
       Иные  из  племен  послушались  и  пошли  рыть.  Иные   сказали:   "Не
  послушаемся и убьем пришельцев". Войска Аолов вышли на равнину  и  покрыли
  ее, как туча.
       Пришельцев было мало. Но  они  призвали  на  помощь  стихии  природы.
  Началась буря, задрожали горы и равнины, выступил из берегов южный  океан.
  Молнии падали с неба. Деревья и камни носились по воздуху, и громче  грома
  раздавались голоса Магацитлов, читавших заклинания.
       Аолы гибли, как трава от снежной бури.
       Пришельцы поражали их мечами  и  наводили  помрачения:  войска  Аолов
  сражались между собой, принимая друг  друга  за  врагов.  Пылали  селения.
  Разбегались стада. Из болот вышли свирепые ча и разрывали детей и  женщин.
  Пауки оплетали опустевшие хижины. Пожиратели трупов - ихи - разжирели и не
  могли летать. Многие тогда видели призрак: на  закате  солнца  поднималась
  из-за  края  тумы  тень  человека,  -  ноги  его  были  расставлены,  руки
  раскинуты, волосы на голове, как пламя. Наставал конец мира.
       Тогда вспомнили пророчество: "Стань тенью для зла, бедный сын тумы, и
  кровавый глаз сына неба напрасно пронзит твою тень". Много Аолов  пошло  к
  великому гейзеру Соам и там они старались  очиститься.  Многие  уходили  в
  горы и надеялись услышать в туманных  ущельях,  очищающую  от  зла,  песню
  уллы. Многие делились друг с другом имуществом. Прощали  обиды.  Искали  в
  себе и друг в друге доброе, и с песнями и слезами  радости  приветствовали
  доброе. В горах Лизиазиры верующие в Пастуха  построили  Священный  Порог,
  под которым лежало зло. Три  кольца  неугасимых  костров  охраняло  Порог.
  Желающий очиститься проходил через огонь. Это был  суровый  и  возвышенный
  век.
       Войска Аолов погибли. В  лесах  были  уничтожены  пожиратели  пауков.
  Стали рабами остатки рыбарей-поморов. Но Магацитлы не трогали  верующих  в
  Пастуха, не касались Священного Порога, не приближались к гейзеру Соам, не
  входили в глубину горных ущелий, где в полдневный  час  пролетающий  ветер
  издавал таинственные звуки - песню уллы.
       Так минуло много кровавых и печальных лет.
       У пришельцев не было женщин, - завоеватели должны  были  умереть,  не
  оставив потомства. И вот, в горах, где скрывались Аолы, появился  вестник,
  - прекрасный лицом Магацитл. Он был без шлема и меча.  В  руке  он  держал
  трость с привязанной к ней  пряжей.  Он  приблизился  к  огням  Священного
  Порога и стал говорить Аолам, собравшимся от всех ущелий:
       "Моя голова открыта, моя грудь обнажена, - поразите меня мечом,  если
  я  скажу  ложь.  Мы  -  могущественны.  Мы  владели  звездой  Талцетл.  Мы
  перелетели звездную дорогу, называемую млечным путем. Мы покорили  туму  и
  уничтожили враждебные нам племена. Мы начали строить  водные  хранилища  и
  большие каналы, дабы собирать  полые  воды  и  орошать  доныне  бесплодные
  равнины тумы. Мы построим большой  город  Саоцера,  что  значит  Солнечное
  Селенье, мы дадим жизнь всем, кто хочет жизни. Но у нас нет женщин,  и  мы
  должны умереть, не исполнив предначертания. Дайте нам ваших девственниц, и
  мы родим от них племя и оно населит материки тумы. Идите к нам и  помогите
  нам строить".
       Вестник положил трость с пряжей у огня и сел лицом  к  порогу.  Глаза
  его были закрыты. И все видели на лбу его - третий глаз, прикрытый плевой,
  как бы воспаленной.
       Аолы совещались и говорили между собой: "В горах не хватает корма для
  скота и мало воды. Зимою мы замерзаем в пещерах. Сильные ветры сносят наши
  хижины в бездонные  ущелья.  Послушаемся  вестника  и  вернемся  к  старым
  пепелищам.
       Аолы вышли из горных ущелий на равнину Азоры, гоня перед собой  стада
  хаши и ведя женщин, детей и девственниц. У Аолов не  было  страха,  потому
  что души их стали кроткими, взоры сильными и сердца мужественными. В горах
  они познали блаженство столь высокое, что  не  было  теперь  зла,  которое
  могло бы помрачить его.
       Магацитлы взяли девственниц Аолов и родили от них голубое племя  Гор.
  Тогда же начаты были постройкою шестнадцать  гигантских  цирков  Ро,  куда
  собиралась вода во время таянья снегов на полюсах. Бесплодные равнины были
  прорезаны каналами и орошены. Из пепла возникли новые селения Аолов.  Поля
  давали пышный урожай.
       Были возведены стены  Саоцеры.  Во  время  постройки  цирков  и  стен
  Магацитлы  употребляли  гигантские  подъемные  машины,   приводившиеся   в
  движение  растительной  силой  семян.  Силою  заклинаний  Магацитлы  могли
  передвигать большие камни и вызывали  рост  растений.  Они  записали  свое
  знание в книги - цветными пятнами и звездными знаками.
       Когда умер последний пришелец с земли - с ним ушло и  Тайное  Знание.
  Лишь через двадцать тысячелетий мы,  потомки  племени  Гор,  снова  прочли
  книги Атлантов.
  
    

СЛУЧАЙНОЕ ОТКРЫТИЕ

         В сумерки Гусев, от нечего делать, пошел бродить по комнатам. Дом был
  велик,  построен  прочно  -  для  зимнего  жилья.  Множество  в  нем  было
  переходов, лестниц, комнат, укутанных коврами, пустынных зал,  галлерей  с
  нежилой тишиной. Гусев бродил, приглядывался, позевывал:
       "Богато живут, черти, богато, но скучно".
       В дальней части дома были слышны голоса, стук  кухонных  ножей,  звон
  посуды. Писклявый голос управляющего сыпал, сыпал птичьими словами, бранил
  кого-то. Гусев дошел до кухни, низкой сводчатой комнаты. В глубине ее,  на
  плите, вспыхивало масляное пламя  над  сковородами.  Гусев  остановился  в
  дверях, повел носом.  Управляющий  и  кухарка,  бранившиеся  между  собою,
  замолчали и подались с некоторым страхом в глубину кухни:
       - Чад у вас, чад, чад, - сказал им  Гусев  по-русски,  -  колпак  над
  плитой устройте. Эх, а еще марсияне!
       Пальцами он сделал им какие-то, самому себе непонятные знаки, и вышел
  на черное крыльцо. Сел на каменные ступеньки, вынул заветный портсигар,  -
  закурил.
       Внизу поляны, на опушке, мальчик пастух, бегая и вскрикивая,  загонял
  в кирпичный сарай глухо поревывающих хаши. Оттуда, среди высокой травы, по
  тропинке шла к дому женщина с двумя ведерышками молока. Ветер  отдувал  ее
  желтую рубашку, мотал кисточку на смешном колпачке, на ярко-рыжих волосах.
  Вот  она  остановилась,  поставила  ведерышки  и  стала  отмахиваться   от
  какого-то насекомого, локтем прикрывая лицо. Ветер подхватил ее подол. Она
  присела,  смеясь,  взяла  ведерышки  и  опять  побежала.  Завидев  Гусева,
  оскалила белые, веселые зубы.
       Гусев  звал  ее  Ихошка,  хотя  имя  ей  было   -   Иха,   племянница
  управляющего, смешливая, смугло-синеватая, полненькая девушка.
       Она живо пробежала мимо Гусева, - только сморщила нос в его  сторону.
  Гусев приноровился было дать ей сзади леща, но воздержался. Сидел,  курил,
  поджидал.
       Действительно, Ихошка скоро опять явилась с  корзиночкой  и  ножиком.
  Села невдалеке от "сына неба" и принялась чистить овощи. Густые ресницы ее
  помаргивали. По всему было видно, что - веселая девушка.
       - Почему у вас на Марсии бабы  какие-то  синие?  -  сказал  ей  Гусев
  по-русски. - Дура ты, Ихошка, жизни настоящей не понимаешь.
       Иха ответила ему, и Гусев, будто сквозь сон, понял ее слова:
       - В школе я учила священную историю, там говорилось, что Сыны Неба  -
  злы. В книжках одно говорится, а на деле получается  другое.  Совсем  Сыны
  Неба не злые.
       - Да, добрые, - сказал Гусев, прищурив один глаз.
       Иха подавилась смехом, кожура шибко летела у нее из-под ножика.
       - Мой дядя говорит, будто вы, Сыны  Неба,  можете  убивать  взглядом.
  Что-то я этого не замечаю.
       - Неужели? А чего же вы замечаете?
       - Слушайте, вы  мне  отвечайте  по-нашему,  -  сказала  Ихошка,  -  а
  по-вашему я не понимаю.
       - А по-вашему у меня - говорить - не складно выходит.
       - Чего вы сказали? - Иха положила ножик,  до  того  ее  распирало  от
  смеха. - По-моему - у вас на Красной Звезде - все то же самое.
       Тогда  Гусев  кашлянул,  придвинулся  ближе.  Иха  взяла  корзинку  и
  отодвинулась. Гусев кашлянул и еще придвинулся. Она сказала:
       - Одежду протрете - по ступенькам елозить.
       Может быть Иха сказала это, как-нибудь, по другому, но Гусев, именно,
  так и понял.
       - Да-с, мамзель, - разговорец у нас выходит магнитный.
       Гусев сидел совсем близко. Ихошка коротко вздохнула. Нагнула голову и
  сильнее вздохнула. Тогда Гусев быстро оглянулся по сторонам и взял  Ихошку
  за плечи.  Она  сразу  откинулась,  вытаращилась.  Но  он,  очень  крепко,
  поцеловал ее в рот. Иха, изо всей мочи, прижала к себе корзинку  и  ножик.
  Так-то, Ихошка. - Она вскочила, убежала.
       Гусев остался сидеть, пощипывая усики. Усмехался. Солнце  закатилось.
  Высыпали звезды. К самым ступенькам подкрался какой-то  длинный,  мохнатый
  зверек и глядел на Гусева фосфорическими  глазами.  Гусев  пошевелился,  -
  зверек зашипел, исчез тенью.
       "Да, пустяки эти надо, все-таки, оставить", - сказал  Гусев.  Одернул
  пояс и пошел в дом. В коридоре, сейчас же, мотнулась перед ним Ихошка.  Он
  пальцем поманил ее, и они пошли по коридору. Гусев, морщась от напряжения,
  заговорил по-марсиански:
       - Ты, Ихошка, так и знай: если что  -  я  на  тебе  женюсь.  Ты  меня
  слушайся. (Иха повернулась к стене лицом, - уткнулась. Он  оттащил  ее  от
  стены, крепко взял под руку.) Погоди носом соваться - я  еще  не  женился.
  Слушай, я, Сын Неба, приехал сюда не для пустяков. У  меня  предполагаются
  большие дела с вашей планетой. Но человек я здесь новый, порядков не знаю.
  Ты мне должна помогать. Только, смотри, не ври. Вот что ты  мне  скажи,  -
  кто такой наш хозяин?
       - Наш хозяин, - ответила Иха, с усилием вслушиваясь в  странную  речь
  Гусева, - наш хозяин - властелин надо всеми странами тумы.
       - Вот тебе здравствуй. - Гусев остановился. - Врешь?  -  Поскреби  за
  ухом. - Как же он официально называется? Король,  что  ли,  или  богдыхан?
  Должность его какая?
       - Зовут его Тускуб. Он - отец Аэлиты. Он - глава Верховного Совета.
       - Так.
       Гусев шел некоторое время молча.
       - Вот что, Ихошка: в той  комнате,  я  видел,  у  вас  стоит  матовое
  зеркало. Интересно в него посмотреть. Покажи, как оно соединяется.
       Они  вошли  в  узкую,  полутемную  комнату,   установленную   низкими
  креслами. В стене белелось туманное зеркало.  Гусев  повалился  в  кресло,
  поближе к экрану. Иха спросила:
       - Что хотел бы видеть Сын Неба?
       - Покажи мне город.
       - Сейчас ночь: работа повсюду окончена, фабрики и  магазины  закрыты,
  площади пустые. Быть может - зрелища?
       - Показывай зрелище.
       Иха воткнула включатели в цифровую  доску  и,  держа  конец  длинного
  шнура, отошла к креслу, где Сын Неба сидел, вытянув ноги.
       - Народное гуляние, - сказала Иха и дернула за шнур.
       Раздался сильный шум, - угрюмый, тысячеголосый говор  толпы.  Зеркало
  озарилось. Раскрылась непомерная перспектива сводчатых,  стеклянных  крыш.
  Широкие снопы света упирались в  огромные  плакаты,  в  надписи,  в  клубы
  курящегося, многоцветного дыма. Внизу кишели головы, головы,  головы.  Кое
  где, как летучие мыши, вверх - вниз, пролетали крылатые фигуры. Стеклянные
  своды, перекрещивающиеся  лучи  света,  водовороты  бесчисленных  голов  -
  уходили в глубину, терялись в пыльной, дымной мгле.
       - Что они делают? - закричал Гусев, надрывая голос, - так  велик  был
  шум.
       - Они дышат драгоценным дымом. Вы видите клубы дыма?  -  это  курятся
  листья Хавры. Это драгоценный дым. Он  называется  дымом  бессмертия.  Кто
  вдыхает его - видит необыкновенные  вещи:  -  кажется,  будто  никогда  не
  умрешь, - такие чудеса можно видеть и понимать. Многие слышат  звук  уллы.
  Никто не имеет права курить Хавру у себя на дому, -  за  это  наказываются
  смертью. Только Верховный Совет разрешает курение, только двенадцать раз в
  году, в этом дому, зажигаются листья Хавры.
       - А те - вон - что делают?
       - Они вертят цифровые колеса: они  угадывают  цифры.  Сегодня  каждый
  может загадать число, -  тот,  кто  отгадает,  навсегда  освобождается  от
  работы. Верховный Совет дарит ему прекрасный дом,  поле,  десять  хашей  и
  крылатую лодку. Это огромное счастье угадать.
       Объясняя, Иха присела на подлокотник кресла. Гусев сейчас же обхватил
  ее поперек спины.  Она  попыталась  выпростаться,  но  затихла,  -  сидела
  смирно. Гусев много дивился на чудеса в туманном зеркале. - Ах, черти, ах,
  безобразники! - Затем попросил показать еще чего-нибудь.
       Иха слезла с кресла и, погасив зеркало,  долго  возилась  у  цифровой
  доски, - не попадала включателями в дырки. Когда же вернулась к  креслу  и
  опять села на подлокотник, - вертя в руке шарик от шнура, - личико  у  нее
  было слегка одурелое. Гусев, снизу вверх, поглядел на  нее  и  усмехнулся.
  Тогда в глазах ее появился ужас.
       - Тебе, девка, совсем замуж пора, - сказал ей Гусев по-русски.
       Ихошка отвела глаза и передохнула. Гусев стал гладить  ее  по  спине,
  чувствительной, как у кошки.
       - Ах ты, моя славная, красивая, синяя.
       - Глядите - вот еще интересное, -  проговорила  она  совсем  слабо  и
  дернула за шнур.
       Половину озарившегося зеркала  заслоняла  чья-то  спина.  Был  слышен
  ледяной голос, медленно произносивший слова. Спина качнулась, отодвинулась
  с поля зеркала. Гусев увидел часть большого свода, в глубине  упирающегося
  на  квадратный  столб,  часть  стены,  покрытой   золотыми   надписями   и
  геометрическими фигурами. Внизу, вокруг стола, сидели, опустив головы,  те
  самые марсиане, которые на лестнице мрачного здания  встречали  корабль  с
  людьми.
       Перед столом, покрытом парчей, стоял отец Аэлиты, Тускуб. Тонкие губы
  его двигались, шевелилась черная борода по золотому шитью халата. Весь  он
  был как каменный. Тусклые, мрачные глаза глядели неподвижно  перед  собой,
  прямо в зеркало. Тускуб говорил, и колючие слова его  были  непонятны,  но
  страшны. Вот, он повторил несколько раз, - Талцетл, - и  опустил,  как  бы
  поражая ножом, руку со стиснутым в кулаке свитком. Сидевший напротив  него
  марсианин, с широким бледным лицом, поднялся и бешено, белесыми,  бешеными
  глазами глядя на Тускуба, крикнул:
       - Не они, а ты!
       Ихошка вздрогнула. Она сидела лицом к зеркалу, но ничего не видела  и
  не слышала, - большая рука Сына Неба поглаживала ее спину. Когда в зеркале
  раздался крик, и Гусев несколько раз повторил: - О чем, о чем они говорят?
  - Ихошка точно проснулась: - разинула рот, уставилась на  зеркало.  Вдруг,
  вскрикнула жалобно и дернула за шнур.
       Зеркало погасло.
       - Я ошиблась... Я нечаянно соединила... Ни один шохо не смеет слушать
  тайны Совета. - У Ихошки стучали зубы. Она запустила пальцы в рыжие волосы
  и шептала в отчаянии. - Я ошиблась. Я не виновата. Меня сошлют в пещеры, в
  вечные снега.
       - Ничего, ничего, Ихошка, я никому не скажу. - Гусев  привалил  ее  к
  себе, и гладил ее мягкие, как у ангорской  кошки,  теплые  волосы.  Ихошка
  затихла, закрыла глаза.
       - Ах дура, ах - девчонка. Не то  ты  зверь,  не  то  человек.  Синяя,
  глупая.
       Он почесывал у ней пальцами за ухом, уверенный, что это  ей  приятно.
  Ихошка подобрала ноги, свертывалась клубочком. Глаза у нее светились,  как
  у давешнего зверка, зубки раскрылись. Гусеву стало жутковато.
       В это время послышались шаги и голоса Лося и Аэлиты. Ихошка слезла  с
  кресла и не твердо пошла к двери.
       Этой же ночью, зайдя к Лосю в спальню, Гусев сказал:
       - Дела наши не совсем хорошо обстоят, Мстислав Сергеевич. Девчонку  я
  тут одну приспособил - зеркало соединять, и наткнулись  мы,  как  раз,  на
  заседание Верховного Совета. Кое-что я понял. Надо меры принимать, - убьют
  они нас, Мстислав Сергеевич, поверьте мне, - этим кончится.
       Лось слушал и не слышал, - мечтательным взглядом  глядел  на  Гусева.
  Закинул руки за голову:
       - Колдовство, Алексей Иванович, колдовство. Потушите ка свет.
       Гусев постоял, проговорил мрачно: - Так. - И ушел спать.
  
    

УТРО АЭЛИТЫ

 
       Аэлита проснулась рано, и лежала облокотившись о подушки. Ее широкая,
  открытая со всех сторон, постель стояла, по  обычаю,  посреди  спальни  на
  возвышении,  устланном  коврами.  Шатер  потолка  переходил   в   высокий,
  мраморный колодезь,  -  оттуда  падал  рассеянный,  утренний  свет.  Стены
  спальни, покрытые бледной мозаикой, оставались в полумраке, - столб  света
  опускался лишь на снежные простыни, на подушечки, на склонившуюся на  руку
  пепельную голову Аэлиты.
       Ночь она провела дурно. Обрывки странных  и  тревожных  сновидений  в
  беспорядке проходили перед  ее  закрытыми  глазами.  Сон  был  тонок,  как
  водяная пленка. Всю ночь она чувствовала  себя  спящей  и  рассматривающей
  утомительные картины и в полузабытьи думала: - какие напрасные видения.
       Когда утренним солнцем озарился  колодец,  и  свет  лег  на  постель,
  Аэлита вздохнула, пробудилась совсем и сейчас лежала неподвижно. Мысли  ее
  были ясны, но в крови все еще текла смутная тревога. Это было очень, очень
  не хорошо.
       "Тревога крови, помрачение разума, ненужный возврат  в  давно,  давно
  прожитое. Тревога крови - возврат в ущелья, к стадам, к кострам.  Весенний
  ветер,  тревога  и  зарождение.  Рожать,  растить  существа  для   смерти,
  хоронить, - и снова - тревога, муки  матери.  Ненужное,  слепое  продление
  жизни".
       Так  раздумывала  Аэлита,  и  мысли  были  мудрыми,  но  тревога   не
  проходила. Тогда она вылезла из постели, пошарила ногами  туфли,  накинула
  на голые плечи халатик и пошла в ванную,  -  разделась,  закрутила  волосы
  узлом и стала спускаться по мраморной лесенке в бассейн.
       На нижней ступени она остановилась, -  было  приятно  стоять  в  зное
  солнечного света, входящего сквозь узкое окно. Зыбкие отражения играли  на
  стене. Аэлита посмотрела в синеватую воду - и там увидела свое  отражение,
  луч света падал ей на живот. У нее дрогнула брезгливо верхняя губа. Аэлита
  бросилась в прохладу бассейна.
       Купанье освежило ее. Мысли вернулись к заботам дня. Каждое  утро  она
  говорила с отцом, - так было заведено. Маленький экран стоял в ее  уборной
  комнате.
       Аэлита присела  у  туалетного  зеркала,  привела  в  порядок  волосы,
  вытерла ароматным жиром, затем - цветочной эссенцией  лицо,  шею  и  руки,
  исподлобья поглядела на себя, нахмурилась, придвинула столик с  экраном  и
  включила цифровую доску.
       В туманном  зеркале  появился  знакомый  отцовский  кабинет:  книжные
  шкафы,  картограммы  и  чертежи  на  деревянных,  стоящих  призмах,  стол,
  заваленный бумагами. Вошел Тускуб, сел к столу, отодвинул локтем рукописи,
  и глазами нашел глаза Аэлиты. Улыбнулся углом длинных, тонких губ:
       - Как спала, Аэлита?
       - Хорошо. В доме - все хорошо.
       - Что делают Сыны Неба?
       - Они покойны и довольны. Они еще спят.
       - Продолжаешь с ними уроки языка?
       - Нет. Инженер говорит свободно. Его спутнику достаточно знания.
       - У них еще нет желания покинуть мой дом?
       - Нет, нет, о нет.
       Аэлита ответила слишком  поспешно.  Тусклые  глаза  Тускуба  дрогнули
  изумлением. Под взглядом его Аэлита стала отодвигаться, покуда ее спина не
  коснулась спинки кресла. Отец сказал:
       - Я не понимаю тебя.
       - Что ты не понимаешь? Отец, почему ты мне не говоришь всего? Что  ты
  задумал сделать с ними? Я прошу тебя...
       Аэлита  не  договорила,  -  лицо  Тускуба  исказилось,  словно  огонь
  бешенства прошел по нему. Зеркало погасло. Но Аэлита все еще всматривалась
  в туманную его поверхность, все еще  видела  страшное  ей,  страшное  всем
  живущим лицо отца.
       - Это ужасно, - проговорила она, - это будет ужасно. - Она  поднялась
  стремительно, но уронила руки и села. Смутная тревога сильнее овладела ею.
  Аэлита облокотилась о  предзеркалье,  положила  щеку  на  ладонь.  Тревога
  шумела в крови, бежала ознобом. Как это было плохо, напрасно.
       Помимо воли, встало перед ней, как сон этой ночи, лицо Сына  Неба,  -
  крупное, со снежными  волосами,  -  взволнованное,  с  рядом  непостижимых
  изменений, с глазами то печальными, то нежными, насыщенными солнцем земли,
  влагой земли, - жуткие, как туманные пропасти, грозовые,  сокрушающие  дух
  глаза.
       Аэлита подняла голову,  встряхнула  кудрями.  Сердце  страшно,  глухо
  билось.  Медленно  нагнувшись  над   цифровой   дощечкой,   она   воткнула
  стерженьки.
       В туманном зеркале появилась, дремлющая  в  кресле,  среди  множества
  подушек, сморщенная фигурка старичка. Свет из окошечка падал на его  руки,
  лежавшие поверх мохнатого одеяла.
       Старичок вздрогнул, поправил сползшие очки, взглянул поверх стекол на
  экран, и улыбнулся беззубо.
       - Что скажешь, дитя мое?
       - Учитель, у меня тревога, - сказала Аэлита, - ясность покидает меня.
  Я не хочу этого, я боюсь, но я не могу.
       - Тебя смущает Сын Неба?
       - Да. Меня смущает в нем то, чего я не могу понять. Учитель, я только
  что говорила с отцом. Он был в ярости. Я чувствую - у них  там  борьба.  Я
  боюсь, как бы Совет не принял ужасного решения. Помоги.
       - Ты только что сказала, что Сын Неба смущает тебя. Будет  лучше  его
  убрать совсем?
       - Нет. - Аэлита поднялась, краска крови залила ей лицо. Старичок  под
  ее взглядом насупился.
       - Я плохо понимаю ход твоих мыслей, Аэлита, - проговорил он суховато,
  - в твоих мыслях двойственность и противоречие.
       - Да, я чувствую это. - Аэлита села.
       -  Вот,  лучшее  доказательство  неправоты.  Высшая  мысль  -   ясна,
  бесстрастна и не противоречива. Я сделаю так, как ты хочешь, и поговорю  с
  твоим отцом. Он тоже - страстный человек,  и  это  может  привести  его  к
  поступкам, не соответствующим мудрости и справедливости.
       - Я буду надеяться.
       - Успокойся, Аэлита, и будь внимательна. Взгляни в  глубину  себя.  В
  чем твоя тревога? Со дна твоей крови поднимается древний осадок, - красная
  тьма, - это - жажда продления жизни. Твоя кровь в смятении...
       - Учитель, он смущает меня иным.
       - Каким бы возвышенным чувством он ни смутил,  -  в  тебе  пробудится
  женщина, и ты погибнешь. Только холод мудрости, Аэлита,  только  спокойное
  созерцание неизбежной гибели всего живущего, - этого пропитанного салом  и
  похотью тела,  только  ожидание,  когда  твой  дух,  уже  совершенный,  не
  нуждающийся более  в  жалком  опыте  жизни,  уйдет  за  пределы  сознания,
  перестанет быть, - вот счастье. Холодная печаль.  А  ты  хочешь  возврата.
  Бойся этого искушения, дитя мое. Легко упасть, быстро - катиться  с  горы,
  но подъем медленен и труден. Будь мудра.
       Аэлита слушала, голова ее наклонилась.
       - Учитель, - вдруг сказала она, губы  ее  задрожали,  глаза  налились
  тоской, - Сын Неба говорил, что  на  земле  они  знают  что-то,  что  выше
  разума, выше знания, выше мудрости. Но что это - я не поняла. Но оттого  у
  меня и тревога. Вчера мы были на озере, взошла красная звезда,  он  указал
  на нее рукой и сказал: "На ней была принесена великая жертва. Она окружена
  туманом любви. Люди, познающие Любовь, не умирают".  Тоска  разорвала  мою
  грудь, учитель.
       Старичок хмурился, жевал ртом.
       - Хорошо, - сказал он, и пальцы его затрепетали по  одеялу,  -  пусть
  Сын Неба даст тебе это знание. Покуда ты не узнаешь  всего  -  не  тревожь
  меня. Будь осторожна.
       Зеркало погасло. Стало тихо в туалетной комнате. Аэлита взяла с колен
  платочек и отерла им лицо. Потом взглянула на себя - внимательно,  строго.
  Брови ее поднялись. Она раскрыла небольшой  ларчик  и  низко  нагнулась  к
  нему, перебирая вещицы. Нашла и надела на  шею  крошечную,  оправленную  в
  драгоценный металл, сухую лапку чудесного зверка Индри, весьма помогающую,
  по древним поверьям, женщинам в трудные минуты.
       Аэлита вздохнула, и пошла в библиотеку. Лось поднялся ей навстречу от
  окна, где сидел с книгой.  Аэлита  взглянула  на  него:  большой,  добрый,
  дорогой. Ей стало мягко сердцу. Она  положила  руку  на  грудь,  на  лапку
  чудесного зверка и сказала:
       - Вчера я обещала вам  рассказать  о  гибели  Атлантиды.  Садитесь  и
  слушайте.
 
 
Продолжение.

 

 

 Google+

 

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА