«Двадцать тысяч лье под водой» - классический научно-фантастический роман французского писателя Жюля Верна. В романе речь идет о выдуманном капитане Немо и его подводной лодке «Наутилус».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Жюля Верна

 

Произведения Жюля Верна

"Двадцать тысяч лье под водой"

Биография Жюля Верна

Верн (Verne) Жюль (8.2.1828, Нант, — 24.3.1905, Амьен), французский писатель. Один из создателей жанра научно-фантастического романа. Сын адвоката. По образованию юрист. Литературную деятельность начал в 1849 как автор незначительных пьес. В конце 1862 (датирован 1863) вышел первый роман «Пять недель на воздушном шаре»; затем Верн. опубликовал свыше 65 научно-фантастических, приключенческо-географических и социально-сатирических романов, а также повестей и рассказов: «Путешествие к центру Земли» (1864), «С Земли на Луну» (1865), «Вокруг Луны» (1869), «Дети капитана Гранта» (1867—68), «20000 лье под водой» (1869—70), «Вокруг света в 80 дней» (1872), «Таинственный остров» (1875), «Пятнадцатилетний капитан» (1878) и др. Верн — также автор трудов по географии и истории географических исследований. Его творчество проникнуто романтикой науки, раскрывающей тайны нашей планеты и Вселенной. Герой Верна — бескорыстный учёный, гуманист, иногда борец против тирании и национального гнёта. Демократ и республиканец, Верн был связан с утопическими социалистами и деятелями Парижской Коммуны 1871. Выступал против использования достижений науки в интересах богачей (рассказ «В XXIX веке. Один день американского журналиста в 2889 году», 1889; роман «Плавучий остров», 1895). В ряде романов Верна появляется образ учёного-человеконенавистника, стремящегося к мировому господству («500 миллионов Бегумы», 1879; «Властелин мира», 1904), или учёного, ставшего орудием тиранов, использующих науку в преступных целях («Равнение на знамя», 1896, и другие).

 В России творчество Верна издавна пользуется постоянной любовью. Первый роман «Пять недель на воздушном шаре» (перевод под названием «Воздушное путешествие через Африку», 1864) вызвал положительную рецензию М. Е. Салтыкова-Щедрина (см. Полн. собр. соч., т. 5, 1937, с. 379). Именем Верна назван кратер на обратной стороне Луны.

 Источник: БСЭ

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

 

Двадцать тысяч лье под водой

жюль верн

14. 2черная река"

15. Письменное приглашение

16. прогулка по подводной равнине

17. подводный лес                 

18. четыре тысячи лье под тихим океаном

19. Ваникоро

20. Торрессов пролив

21. Несколько дней на суше

22. молния от капитана немо

23. необъяснимая сонливость

24. коралловое царство

    Продолжение               

часть первая
    14."ЧЕРНАЯ РЕКА"
    (Начало книги).
    Площадь, занимаемая водой на поверхности земного  шара,  исчисляется  в
три миллиона  восемьсот  тридцать  две  тысячи  пятьсот  пятьдесят  восемь
квадратных мириаметров [мириаметр - десять тысяч  метров];  иначе  говоря,
вода занимает свыше тридцати восьми миллионов гектаров земной поверхности.
Объем  этой  жидкой  массы  равен  двум  миллиардам  двумстам   пятидесяти
миллионам кубических миль; и если вообразить себе эту жидкую массу в форме
шара, то окажется, что диаметр его равен шестидесяти лье, а вес составляет
три квинтиллиона тонн. А чтобы осмыслить эти цифры, необходимо знать,  что
квинтиллион относится к миллиарду, как миллиард к единице, иными  словами,
в квинтиллионе столько же миллиардов, сколько в миллиарде единиц.  Образно
говоря, такое количество воды могли бы  излить  все  земные  реки  лишь  в
течение сорока тысяч лет!
   В геологическом прошлом нашей планеты  за  огненным  периодом  следовал
период  водяной.  Земная  поверхность  представляла  собою  ложе  мирового
океана. Затем, в силурийский период, начался горообразовательный  процесс;
из вод выступили горные вершины, на поверхности океана появились  острова,
которые исчезали во время потопов  и  затем  вновь  возникали,  соединяясь
между собою и образуя материки; соотношение между  пространствами  суши  и
воды  на  Земле  неоднократно  изменялось,  и,  наконец,   рельеф   земной
поверхности  принял  те  очертания,  какие   мы   видим   на   современных
географических картах. Суша  отвоевала  у  воды  тридцать  семь  миллионов
шестьсот  пятьдесят  семь  квадратных  миль,  или  двенадцать   миллиардов
девятьсот шестнадцать миллионов гектаров.
   Очертания материков позволяют разделить мировые воды  на  пять  главных
водоемов: Северный  Ледовитый  океан,  Южный  Ледовитый  океан,  Индийский
океан, Атлантический океан, Тихий океан.
   Тихий океан простирается с севера на юг, занимая все пространство между
обоими полярными кругами, и с запада на восток, между Азией и Америкой, на
протяжении ста сорока  пяти  градусов  долготы.  Это  самый  спокойный  из
океанов, течения его широки и не быстры, приливы и отливы умеренны, осадки
обильны.  Таков  океан,  с  которого  началось  мое  путешествие  в  самых
необычайных условиях.
   - Господин профессор, - сказал капитан Немо, - если вам  угодно,  мы  с
точностью определим место, где мы находимся, и установим  отправную  точку
нашего путешествия. Теперь без  четверти  двенадцать.  Я  прикажу  поднять
судно на поверхность океана.
   Капитан нажал трижды кнопку электрического  звонка.  Тотчас  же  насосы
начали выкачивать воду из резервуаров; стрелка манометра  поползла  вверх,
указывая на то, что давление все  уменьшается;  наконец,  она  замерла  на
месте.
   - Мы вышли на поверхность, - сказал капитан.
   Я направился к центральному трапу. Взобравшись по  железным  ступенькам
наверх, я вышел через открытый люк на палубу "Наутилуса".
   Палуба выступала из воды не  больше  чем  на  восемьдесят  сантиметров.
Округлый и длинный корпус "Наутилуса" и в самом деле был похож на  сигару.
Я обратил внимание на то, что его черепитчатая обшивка из листового железа
напоминала чешую, покрывающую тело наземных  пресмыкающихся.  И  я  понял,
почему, несмотря на  самые  сильные  подзорные  трубы,  это  судно  всегда
принимали за морское животное.
   Полускрытая  в  корпусе  "Наутилуса"  шлюпка   образовывала   небольшую
выпуклость в самой середине палубы. На  носу  и  на  корме  выступали  две
невысокие  кабины  с  наклонными  стенками,  частично  прикрытые   толстым
чечевицеобразным стеклом: передняя служила рубкой рулевого, в  задней  был
установлен мощный электрический прожектор, освещавший путь.
   Океан был великолепен, небо ясно.  Длинный  корпус  судна  лишь  слегка
покачивался на широких океанских волнах.  Легкий  восточный  ветерок  чуть
рябил водную гладь. Туман не застилал линии  горизонта,  и  можно  было  с
большой точностью вести наблюдение.
   Ничто не останавливало взгляда. Ни островка, ни скалы в виду. Ни  следа
"Авраама Линкольна"... Необозримая пустыня!
   Капитан Немо, взяв секстан, приготовился измерить высоту солнца,  чтобы
определить, на какой широте мы находимся. Он ожидал несколько минут,  пока
дневное светило не вышло из-за облака. И покамест  он  наблюдал,  ни  один
мускул его руки не дрогнул, словно секстан держала рука статуи.
   - Полдень, - сказал капитан. - Господин профессор, не угодно ли вам...
   Я кинул последний взгляд на  желтоватые  воды,  омывавшие,  несомненно,
японские берега, и сошел вслед за ним в салон.
   Там капитан сделал при помощи хронометра вычисления, определил  долготу
данного  места  и  проверил  свой  расчет  по  предшествующим   угломерным
наблюдениям. Затем он сказал:
   - Господин Аронакс, мы находимся под сто тридцать  седьмым  градусом  и
пятнадцатью минутами западной долготы...
   - По какому меридиану? - живо спросил я, надеясь,  что  ответ  капитана
прольет свет на его национальность.
   - Сударь, - отвечал он, - у меня  разные  хронометры,  поставленные  по
Парижскому, Гринвичскому и Вашингтонскому меридианам. Но  в  честь  вас  я
выбираю парижский.
   Ответ не осветил ровно ничего. Я поклонился, а капитан продолжал:
   - Под сто тридцатью семью градусами  и  пятнадцатью  минутами  западной
долготы от Парижского меридиана и под тридцатью градусами и семью минутами
северной широты, иными словами, в трехстах милях от берегов Японии.  Итак,
сегодня,  восьмого  ноября,  в  полдень,  начинается   наше   кругосветное
путешествие под водой.
   - Храни нас господь! - сказал я.
   - А теперь, господин профессор, - прибавил капитан, - продолжайте  свои
занятия. Я приказал взять курс на восток-северо-восток и идти  на  глубине
пятидесяти метров. На карте ежедневно  будет  отмечаться  пройденный  нами
путь. Салон в вашем распоряжении. А теперь позвольте покинуть вас.
   Капитан Немо откланялся и вышел. Я остался наедине со своими мыслями. Я
думал  о  капитане   "Наутилуса".   Узнаю   ли   я   когда-нибудь,   какой
национальности этот загадочный человек, отрекшийся от  своей  родины?  Что
вызвало в нем ненависть к  человечеству,  возможно,  ненависть,  жаждавшую
отмщения? Не из тех ли он  непризнанных  ученых,  не  из  тех  ли  гениев,
которых, как говорит Консель, "обидел свет"? Не современный ли Галилей, не
жрец ли науки, как американец Мори, ученая карьера которого была  прервана
политическими событиями? Неизвестно! Случай бросил меня на борт его судна,
и жизнь моя была в его руках. Он встретил меня холодно, но  не  отказал  в
гостеприимстве. Ни разу не пожал он моей протянутой руки. Ни разу не подал
мне своей руки!
   Целый час провел я в  размышлениях,  стараясь  проникнуть  в  волнующую
тайну этого человека. Нечаянно взгляд мой упал на карту Земли, разложенную
на столе; и я, водя пальцем по карте,  нашел  точку  скрещения  долготы  и
широты, указанные капитаном Немо.
   На океанах, как и на материках, есть свои реки. Это океанские  течения,
которые легко узнать по  цвету  и  температуре  и  самое  значительное  из
которых известно под названием Гольфстрим. Наука нанесла на карту  земного
шара направление пяти главнейших течений: первое на севере  Атлантического
океана, второе на юге  Атлантического  океана,  третье  на  севере  Тихого
океана, четвертое на юге Тихого океана и, наконец,  пятое  в  южной  части
Индийского океана. Вполне вероятно, что в северной части Индийского океана
существовало и шестое океанское течение в те времена, когда  Каспийское  и
Аральское моря и большие озера Азии составляли одно водное пространство.
   Путь "Наутилуса" лежал по одному из  таких  течений,  обозначенному  на
карте под японским названием _Куро-Сиво_, что значит "Черная река".  Выйдя
из Бенгальского залива, согретое отвесными лучами тропического солнца, это
течение проходит через Малаккский  пролив,  идет  вдоль  берегов  Азии  и,
огибая их в северной части Тихого океана,  достигает  Алеутских  островов;
оно увлекает с собой стволы  камфарного  дерева,  тропические  растения  и
резко отличается ярко-синим  цветом  своих  теплых  вод  от  холодных  вод
океана.
   Я изучал путь  этого  течения  по  карте,  представляя  себе,  как  оно
теряется в бескрайних просторах Тихого океана; и воображение  так  увлекло
меня, что я не заметил, как Нед Ленд и Консель вошли в салон.
   Мои спутники не могли прийти  в  себя  от  удивления  при  виде  чудес,
представших перед их глазами.
   - Где же мы находимся? Где? - вскричал канадец. - Не  в  Квебекском  ли
музее?
   - С  позволения  сказать,  -  заметил  Консель,  -  скорее  в  особняке
Соммерара!
   - Друзья мои, - сказал я, приглашая их  подойти  поближе,  -  вы  не  в
Канаде и не во Франции, а на борту "Наутилуса", в пятидесяти  метрах  ниже
уровня моря.
   - Приходится поверить, раз сударь так говорит, - сказал Консель. -  Но,
признаться, этот салон может удивить даже такого фламандца, как я.
   - Удивляйся, друг мой, да, кстати, осмотри витрины, там найдется  много
любопытного для такого классификатора, как ты.
   Поощрять Конселя не было надобности. Склонившись над витриной,  он  уже
бормотал что-то на языке натуралистов: "брюхоногие, класс животных из типа
моллюсков, семейство трубачей, род ужовки, вид Мадагаскарской ципреи".
   Тем временем Нед Ленд, мало осведомленный в  конхиологии,  расспрашивал
меня о моем свидании с капитаном Немо. Узнал ли я, кто он, откуда  прибыл,
куда направляется, в какие глубины увлекает нас. Короче говоря, он задавал
мне тысячи вопросов, на которые я не успевал отвечать.
   Я сообщил ему все, что я знал, вернее, чего я не знал, и в свою очередь
спросил его, что он слышал или видел со своей стороны.
   - Ничего не видел, ничего не слышал,  -  отвечал  канадец.  -  Даже  из
команды  судна  никто  мне  на  глаза  не   попался.   Неужто   и   экипаж
электрический?
   - Электрический!
   - Ей-ей, в это можно поверить! Но вы, господин Аронакс, -  спросил  Нед
Ленд, одержимый своим замыслом, - вы-то можете мне сказать, сколько  людей
на борту? Десять, двадцать, пятьдесят, сто?
   - Не могу вам на это ответить, Нед! И послушайте меня, выбросьте-ка  из
головы вашу затею  овладеть  "Наутилусом"  или  бежать  с  него.  Судно  -
настоящее чудо современной техники, и я очень сожалел бы, если  б  мне  не
довелось  с  ним  ознакомиться.  Многие  пожелали  бы  оказаться  в  нашем
положении, хотя бы ради возможности поглядеть на все эти  чудеса!  Поэтому
успокойтесь и давайте наблюдать за тем, что происходит вокруг нас.
   - Наблюдать! - вскричал  гарпунер.  -  Да  разве  что  увидишь  в  этой
железной тюрьме! Мы движемся, мы плывем, как слепые...
   Не  успел  Нед  окончить  фразу,  как  вдруг  в  салоне  стало   темно.
Светоносный потолок померк так внезапно, что я почувствовал боль в глазах,
как это бывает при резком переходе из мрака на яркий свет.
   Мы замерли на месте, не зная,  что  нас  ожидает,  -  удовольствие  или
неприятность. Но тут послышался какой-то шорох. Словно бы железная обшивка
"Наутилуса" стала раздвигаться.
   - Конец конца! - сказал Нед Ленд.
   - Отряд гидромедуз! - бормотал Консель.
   Внезапно салон опять осветился. Свет проникал в него  снаружи  с  обеих
сторон, через огромные овальные  стекла  в  стенах.  Водные  глубины  были
залиты электрическим светом. Хрустальные стекла отделяли нас от океана.  В
первый момент я содрогнулся при мысли,  что  эта  хрупкая  преграда  может
разбиться; но массивная  медная  рама  сообщала  стеклам  прочность  почти
несокрушимую.
   Морские глубины были великолепно  освещены  в  радиусе  одной  мили  от
"Наутилуса". Дивное зрелище! Какое перо достойно его описать! Какая  кисть
способна изобразить всю нежность красочной гаммы, игру  световых  лучей  в
прозрачных морских водах, начиная от самых глубинных слоев до  поверхности
океана!
   Прозрачность морской воды известна. Установлено, что морская вода  чище
самой  чистой  ключевой  воды.  Минеральные   и   органические   вещества,
содержащиеся в ней, только увеличивают ее прозрачность. В некоторых частях
океана, у Антильских островов, сквозь слой воды в сто  сорок  пять  метров
можно прекрасно видеть песчаное дно, а солнечные лучи проникают на  триста
метров в глубину! Но электрический свет, вспыхнувший в самом лоне  океана,
не только" освещал воду, но и превращал жидкую среду вокруг "Наутилуса"  в
жидкий пламень.
   Если допустить гипотезу Эремберга,  полагавшего,  что  вода  в  морских
глубинах фосфоресцирует, то надо  признать,  что  природа  приберегла  для
обитателей  морей  одно  из  самых  чарующих  зрелищ,   о   чем   я   могу
свидетельствовать, наблюдая игру световых лучей,  преломляющихся  в  грани
тысячи жидких алмазов. Окна по обе стороны салона были открыты  в  глубины
неизведанного. Темнота в комнате усиливала яркость наружного освещения,  и
казалось, глядя в окна, что перед нами гигантский аквариум.
   Создавалось впечатление, что "Наутилус" стоит на месте. Объяснялось это
тем, что в виду не было никакой неподвижной точки.  Но  все  же  океанские
воды, рассеченные форштевнем судна, порою проносились перед нашими глазами
с чрезвычайной скоростью.
   Очарованные картиной подводного мира, опершись на выступ оконной  рамы,
мы прильнули к стеклам, не находя слов от  удивления,  как  вдруг  Консель
сказал:
   - Вы желали видеть, милейший Нед, ну вот и смотрите!
   - Удивительно! Удивительно! - говорил восторженно  канадец,  позабыв  и
свой гнев  и  свои  планы  бегства.  -  Стоило  приехать  издалека,  чтобы
полюбоваться на такое чудо!
   - Да, теперь мне понятна жизнь этого человека! -  воскликнул  я.  -  Он
проник в особый мир, и этот мир раскрывал перед ним свои самые сокровенные
тайны!
   - Но где же рыбы? - спрашивал канадец. - Я не вижу рыб!
   - А на что они вам, милейший Нед? - отвечал Консель. - Ведь в рыбах  вы
ничего ровно не смыслите.
   - Я? Да ведь я рыбак! - вскричал Нед Ленд.
   И между друзьями завязался спор; оба они знали толк в рыбах, но  каждый
по-своему.
   Известно, что рыбы составляют четвертый и последний  класс  позвоночных
[современная систематика делит позвоночных на 6 классов].  Им  дано  очень
точное определение: "позвоночные - животные с  двойным  кровообращением  и
холодной  кровью,  дышат  жабрами  и  приспособлены  жить  в  воде".  Рыбы
подразделяются на костистых и хрящевых. Костистые - это  рыбы,  у  которых
костяной скелет; хрящевые - рыбы, у которых скелет хрящевой.
   Канадец, возможно, слышал о  таком  подразделении,  но  Консель,  более
сведущий в этой области, не мог из чувства  дружбы  допустить,  чтобы  Нед
оказался менее образованным, чем он. Поэтому он сказал:
   - Милейший Нед,  вы  гроза  рыб,  искуснейший  рыболов!  Вы  переловили
множество этих занятных животных. Но бьюсь об заклад, что вы и понятия  не
имеете, как их классифицируют.
   - Как классифицируют рыб? - серьезно отвечал гарпунер. - На съедобных и
несъедобных!
   - Вот так гастрономическая классификация! - воскликнул Консель. - А  не
скажете ли вы, чем отличаются костистые рыбы от хрящевых?
   - А может быть, и скажу, Консель!
   - А вы знаете, как подразделяются эти два основных класса?
   - Понятия не имею, - отвечал канадец.
   - Так  вот,  милейший  Нед,  слушайте  и  запоминайте!  Костистые  рыбы
подразделяются  на  шесть  подотрядов:  primo,  колючеперые  с  цельной  и
подвижной верхней челюстью,  с  гребенчатыми  жабрами.  Подотряд  включает
пятнадцать семейств, иначе говоря, почти три четверти всех известных  рыб.
Представитель подотряда: обыкновенный окунь.
   - Рыба недурна на вкус, - заметил Нед Ленд.
   -  Secundo,  -  продолжал  Консель,  -  рыбы  с  брюшными   плавниками,
расположенными позади грудных,  но  не  соединенными  с  плечевой  костью.
Подотряд  включает  пять  семейств,  и  сюда   относится   большая   часть
пресноводных рыб. Представители подотряда: карп, щука.
   - Фи! - сказал канадец с пренебрежением, - пресноводные рыбы!
   - Tertio, - продолжал Консель, - мягкоперые, у которых брюшные плавники
находятся под  грудными  и  непосредственно  связаны  с  плечевой  костью.
Подотряд включает четыре семейства. Представители: палтус, камбала,  тюрбо
и так далее...
   -  Превосходные  рыбы!   Превосходные!   -   восклицал   гарпунер,   не
признававший другой классификации рыб, кроме вкусовой.
   - Quarto, - продолжал не смущаясь Консель,  -  бесперые,  с  удлиненным
телом, без брюшных плавников, покрытые жесткой и слизистой кожей. Подотряд
включает  только   одно   семейство.   Сюда   относятся   угревые:   угорь
обыкновенный, гимнот - угорь электрический.
   - Посредственная рыба! Посредственная! - заметил Нед Ленд.
   - Quinto, - говорил  Консель,  -  пучкожаберные,  с  цельной  подвижной
челюстью; жабры состоят из кисточек, расположенных попарно вдоль  жаберных
дуг. В  этом  подотряде  одно  семейство.  Представители:  морской  конек,
летучий дракон.
   - Мерзость! Мерзость! - заметил гарпунер.
   - Sexto, - сказал Консель в заключение, - сростночелюстные,  у  которых
кости, ограничивающие рот сверху, сращены, придавая  полную  неподвижность
челюсти, - подотряд, порочащий настоящих  рыб.  Представители:  иглобрюхи,
луна-рыба.
   - Ну, эта рыба только осквернит кастрюлю! - вскричал канадец.
   - Вы  хоть  сколько-нибудь  поняли,  милейший  Нед?  -  спросил  ученый
Консель.
   - Нисколько, милейший Консель! - отвечал гарпунер. - Но валяйте дальше,
любопытно послушать!
   - Что касается хрящевых рыб, - невозмутимо  продолжал  Консель,  -  они
подразделяются на три отряда.
   - И того много! - буркнул Нед.
   - Primo, круглоротые, у которых вместо челюсти одно  срединное  носовое
отверстие, а позади черепа ряд круглых жаберных отверстий. Отряд  включает
лишь одно семейство. Представитель: минога.
   - Хороша рыба! - сказал Нед Ленд.
   -  Secundo,  селахии;  жабры  у  них  похожи  на   жаберные   отверстия
круглоротых, но с подвижной нижней челюстью. Отряд  самый  значительный  в
классе. Подразделяется на два семейства. Представители: акулы и скаты.
   - Как! - вскричал Нед. - Скат и акула  в  одном  отряде?  Ну,  милейший
Консель, в интересах скатов не советую вам сажать их вместе в один сосуд!
   - Tertio, - продолжал Консель, - осетровые. Жабры  у  них  открываются,
как обычно, одной щелью, снабженной жаберной  крышкой,  -  отряд  включает
четыре вида. Представитель семейства: осетр.
   - Э, э! Милейший Консель, вы приберегли на мой вкус лучший  кусочек  на
закуску! И это все?
   - Да, милейший Нед, - отвечал Консель. - И заметьте, что знать это, еще
не значит узнать все, потому что семейства подразделяются на  роды,  виды,
разновидности.
   - Так-то, милейший Консель! - сказал гарпунер, взглянув в окно. - А вот
вам и разновидности!
   - Рыбы! - вскричал Консель. - Право, можно  подумать,  что  перед  нами
аквариум!
   - Нет! - возразил я. - Аквариум - та же клетка, а  эти  рыбы  свободны,
как птицы в воздухе.
   - А ну-ка, милейший Консель, называйте рыб!  Называйте!  -  сказал  Нед
Ленд.
   - Это не по моей части, - отвечал Консель. - Это дело хозяина!
   И  в  самом  деле,  славный  парень,  рьяный  классификатор,   не   был
натуралистом, и я не уверен, мог ли он отличить тунца от макрели. Канадец,
напротив, называл без запинки всех рыб.
   - Балист, - сказал я.
   - Балист китайский, - заметил Нед Ленд.
   -  Род  балистов,  семейство  жесткокожих,  отряд  сростночелюстных,  -
бормотал Консель.
   Право, вдвоем они составили бы замечательного натуралиста!
   Канадец не ошибся. Множество китайских балистов, со сплющенным телом, с
зернистой  кожей,  с  шипом  на   спинном   плавнике,   резвилось   вокруг
"Наутилуса", ощетинясь колючками, торчавшими в четыре ряда по обе  стороны
хвоста. Ничего нет прелестнее  китайских  балистов,  сверху  серых,  белых
снизу, с золотыми пятнами на чешуе, мерцавшими в темных струях за  кормою.
Между балистами виднелись скаты, словно полотнища, развевающиеся по ветру;
и среди них я заметил, к величайшей радости, японского ската с  желтоватой
спиной, нежно-розовым брюхом и тремя  шипами  над  глазом;  вид  настолько
редкий, что самое существование его  было  в  свое  время  поставлено  под
сомнение Ласепедом, который видел такого ската  только  в  одном  собрании
японских рисунков.
   В продолжение двух часов подводное воинство эскортировало "Наутилус". И
покуда рыбы резвились и плескались, соперничая красотою расцветки, блеском
чешуи и юркостью,  я  приметил  зеленого  губана,  барабульку,  отмеченную
двойной черной полоской, бычка, белого, с фиолетовыми пятнами на  спине  и
закругленным хвостом, японскую скумбрию, чудесную макрель здешних морей, с
серебряной  головой  и  голубым  телом,  блистательных  лазуревиков,  одно
название которых заменяет всякие описания, спарид рубчатых, с разноцветным
плавником, голубым и желтым,  спарид  полосатых,  с  черной  перевязью  на
хвосте,  спарид  поясоносных,  изящно  зашнурованных  шестью   поперечными
полосами, трубкоротых с рыльцем  в  форме  флейты,  или  морских  бекасов,
некоторые  представители  которых  достигают  метра  в   длину,   японскую
саламандру,  мурену,  род  змеевидного  угря,  длиною  в  шесть  футов,  с
маленькими живыми глазками и  широким  ощеренным  зубами  ртом,  всего  не
перечислишь...
   Восхищению нашему не было предела.  Восклицаниям  не  было  конца.  Нед
называл рыб, Консель их  классифицировал,  а  я  восторгался  живостью  их
движений и красотою формы.  Мне  не  доводилось  видеть  таких  рыб  в  их
естественной среде.
   Не стану  описывать  все  разновидности,  промелькнувшие  перед  нашими
ослепленными глазами, всю эту коллекцию Японского и Китайского морей.
   Рыбы, привлеченные, несомненно, блеском электрического света, стекались
целыми стаями, их было больше, чем птиц в воздухе.
   Внезапно в салоне стало светло. Железные створы задвинулись.  Волшебное
видение исчезло. Но я долго  бы  еще  грезил  наяву,  если  б  мой  взгляд
случайно не упал на инструменты, развешанные  на  стене.  Стрелка  компаса
по-прежнему показывала направление  на  северо-северо-восток,  манометр  -
давление в пять атмосфер, соответствующее глубине в пятьдесят метров  ниже
уровня моря, а электрический лаг - скорость в пятнадцать миль в час.
   Я ждал капитана Немо. Но он  не  появлялся.  Хронометр  показывал  пять
часов.
   Нед Ленд и Консель ушли в свою каюту. Я тоже вернулся к себе. Обед  уже
стоял на столе. Был подан суп из  нежнейших  морских  черепах,  на  второе
барвена, которая славится своей белой, слегка слоистой  мякотью  и  печень
которой,  приготовленная  особо,  считается  изысканнейшим  блюдом,  затем
филейная часть рыбы из семейства окуневых, более  вкусная,  чем  лососевое
филе.
   Вечером я читал, писал, размышлял. Когда же меня начало клонить ко сну,
я лег на свое  ложе  из  морской  травы  и  крепко  заснул,  меж  тем  как
"Наутилус" скользил по быстрому течению "Черной реки".
 
  

15. ПИСЬМЕННОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ

   На  следующий   день,   9   ноября,   я   проснулся   после   глубокого
двенадцатичасового сна. Консель, по обыкновению, пришел узнать, "хорошо ли
хозяин почивал", и предложить свои услуги. Его друг, канадец, все еще спал
так безмятежно, как будто другого занятия у Него и не было.
   Я  не  мешал  славному  малому  болтать,  но  отвечал  невпопад.   Меня
тревожило, что капитан не присутствовал на вчерашнем зрелище, и я надеялся
увидеть его нынешним днем.
   Я облачился в свои виссоновые одеяния. Качество ткани вызвало у Конселя
целый ряд замечаний. Пришлось ему объяснить, что ткань эта  вырабатывается
из шелковистых прочных нитей биссуса, посредством которых прикрепляется  к
скалам раковина, так называемая "пинна", которая встречается во  множестве
у берегов Средиземного моря. В старину из  биссуса  выделывали  прекрасные
ткани - виссоны, а позже чулки, перчатки, чрезвычайно мягкие и  теплые.  И
экипаж "Наутилуса" не нуждался ни в хлопке, ни  в  овечьей  шерсти,  ни  в
шелковичных червях, потому что материал для одежды ему доставляло море!
   Одевшись, я вошел в салон. Там было пусто.
   Я занялся изучением конхиологических сокровищ, хранившихся в  витринах.
Я рылся в гербариях, наполненных редкостными морскими растениями,  хотя  и
засушенными, но не утратившими пленительной  яркости  красок.  Среди  этих
изящных морских растений  я  заметил  кольчатые  кладостефы,  пластинчатые
падины, каулерпы, похожие на виноградные листья, бугорчатые каллитамнионы,
нежные  церамиумы  ярко-красных  расцветок,  хрупкие  алые   веерообразные
агариумы и другие различные водоросли.
   День прошел, а капитан Немо не удостоил меня своим посещением. Железные
створы на окнах в салоне не раскрывались. Не желали  ли  охранить  нас  от
пресыщения столь дивным зрелищем?
   "Наутилус"  держал  курс  на  восток-северо-восток  и  шел  на  глубине
пятидесяти - шестидесяти метров со скоростью двенадцати миль в час.
   Следующий день, 10 ноября,  прошел  как  и  остальные:  по-прежнему  не
показался ни один человек из команды "Наутилуса". Нед  и  Консель  провели
большую часть дня со мною. Отсутствие капитана удивляло  их.  Может  быть,
этот странный человек заболел? А может быть, он переменил свое  решение  в
отношении нас?
   Впрочем,  как  правильно  заметил  Консель,  у  нас  не  было   причины
жаловаться: мы пользовались полной свободой, нас вкусно и  сытно  кормили.
Наш хозяин строго соблюдал условия договора. И к тому же самая необычность
нашего положения  представляла  такой  интерес,  что  мы  не  вправе  были
сетовать на судьбу.
   С этого дня я стал аккуратно вести запись текущих  событий,  и  поэтому
могу  восстановить  все  наши  приключения  с  величайшей   точностью.   И
любопытная подробность! Свои записи я  вел  на  бумаге,  изготовленной  из
морской травы.
   Итак, 11 ноября, проснувшись  ранним  утром,  я  догадался  по  притоку
свежего воздуха, что мы всплыли на поверхность океана,  чтобы  возобновить
запасы кислорода. Я направился к трапу и вышел на палубу.
   Было шесть часов утра. Погода стояла пасмурная,  море  было  серое,  но
спокойное. Лишь легкая зыбь пробегала по водной глади. Появится  ли  нынче
капитан Немо? Я так  надеялся  встретить  его  тут.  Но,  кроме  рулевого,
заключенного в свою стеклянную будку, на палубе никого не  было.  Сидя  на
возвышении, образуемом корпусом шлюпки, я жадно  вдыхал  насыщенный  солью
морской воздух.
   Понемногу, под действием солнечных лучей, туман рассеялся. На восточной
части горизонта показался лучезарный  диск.  Море  вспыхнуло,  как  порох.
Высокие,  рассеянные  облака  окрасились  в  удивительно  нежные  тона,  а
обрамлявшие их, точно кружевом, перистые облачка, так называемые  "кошачьи
языки", предвещали ветреный день.
   Но что значит ветер для "Наутилуса", который не страшился бурь!
   Я радостно встречал восход солнца  -  такое  животворящее,  исполненное
ликования явление природы, - как вдруг послышались чьи-то шаги.
   Я собрался было приветствовать капитана Немо, но  это  был  только  его
помощник - я видел его уже раньше, при  первой  встрече  с  капитаном.  Он
взошел на палубу, казалось, не  замечая  моего  присутствия.  Приставив  к
глазам  подзорную  трубу,  он  с  величайшим  вниманием  стал  исследовать
горизонт. Окончив свои наблюдения, он подошел к люку и произнес  несколько
слов. Я точно запомнил  их,  потому  что  впоследствии  слышал  эти  слова
каждодневно при подобных же условиях.
   Фраза звучала так:
   "Nautron respoc lorni virch!"
   Что означала фраза, не знаю!
   Произнеся эти слова, помощник  капитана  сошел  вниз.  Я  подумал,  что
"Наутилус" начнет снова погружаться в морские глубины. Поэтому  я  в  свою
очередь поспешил сойти вниз.
   Прошло пять дней без каких-либо  перемен.  Каждое  утро  я  выходил  на
палубу. Каждое утро тот же человек произносил ту же фразу. Капитан Немо не
появлялся.
   Я решил, что больше уже не увижу его, и покорился своей участи;  но  16
ноября, войдя вместе с Недом и Конселем в свою каюту,  я  нашел  на  столе
адресованную мне записку.
   Я  поспешил  вскрыть  ее.  Записка  была  написана  по-французски,   но
готическим шрифтом, напоминавшим буквы немецкого алфавита.
 
   "Господину профессору Аронаксу.
   На борту "Наутилуса", 16 ноября 1867 года.
   Капитан Немо просит господина профессора  Аронакса  принять  участие  в
охоте, которая состоится завтра утром  в  его  лесах  на  острове  Креспо.
Капитан  Немо  надеется,  что  ничто  не  помешает  господину   профессору
воспользоваться его приглашением,  и  притом  он  будет  очень  рад,  если
спутники господина профессора пожелают присоединиться к нашей экскурсии.
   Командир "Наутилуса" капитан Немо".
 
   - На охоту? - вскричал Нед.
   - Да еще в его лесах на острове Креспо! - прибавил Консель.
   - Стало быть, этот человек иногда высаживается на берег? - спросил  Нед
Ленд.
   - Сказано, кажется, совершенно ясно, - ответил я, перечитывая письмо.
   - Ну, что ж! Надо принять приглашение, - заявил канадец. - А  попав  на
сушу, мы уж обдумаем, как нам поступить. Помимо всего, я не  прочь  съесть
кусок свежей дичи.
   Не  пытаясь  установить  связь  между  ненавистью   капитана   Немо   к
континентам и островам и его приглашением  охотиться  в  лесах  Креспо,  я
ограничился ответом:
   - Посмотрим-ка сперва, что представляет собою остров Креспо!
   И тут же на карте я нашел под 32o40' северной широты и 167o5О' западной
долготы этот островок, открытый в 1801 году капитаном Креспо и значившийся
на старинных испанских  картах  под  названием  Rocca  de  la  Plata,  что
по-французски означает "Серебряный утес". Итак,  мы  находились  в  тысяча
восьмистах милях от  точки  нашего  отправления,  и  "Наутилус"  несколько
изменил курс, повернув к юго-востоку.
   Я указал моим спутникам на скалистый островок,  затерянный  в  северной
части Тихого океана.
   - Ну если уж капитан Немо порою и выходит на сушу, - сказал  я,  -  то,
конечно, он выбирает самые необитаемые острова!
   Нед Ленд ничего не ответил, только лишь покачал головой; затем они  оба
ушли. После ужина, поданного безмолвным и  невозмутимым  стюардом,  я  лег
спать несколько озабоченный.
   Поутру 17 ноября, проснувшись, я почувствовал, что "Наутилус" стоит  на
месте. Наскоро одевшись, я вышел в салон.
   Капитан Немо был  там.  Он  ожидал  меня.  Когда  я  вошел,  он  встал,
поздоровался и спросил, согласен ли я сопровождать его на охоту.
   Поскольку он не сделал ни малейшего намека насчет своего восьмидневного
отсутствия, я воздержался заговорить на эту тему и коротко ответил, что  я
и мои спутники готовы сопутствовать ему.
   - Но позвольте, сударь, - прибавил я, - задать вам один вопрос.
   - Пожалуйста, господин Аронакс. Если смогу, я вам отвечу.
   - Как случилось,  капитан,  что  вы,  порвав  всякие  связи  с  землей,
владеете лесами на острове Креспо?
   - Господин профессор, - отвечал капитан, - леса  в  моих  владениях  не
нуждаются ни в солнечном свете, ни в теплоте. В них не водятся ни львы, ни
тигры, ни пантеры, ни какие-либо другие четвероногие. Об их  существовании
знаю лишь я один. Растут они лишь для одного меня. Это не земные  леса,  а
подводные.
   - Подводные леса? - вскричал я.
   - Да, господин профессор.
   - И вы предлагаете мне побывать в этих лесах?
   - Совершенно верно.
   - Идти туда пешком?
   - Даже не замочив ног.
   - И охотиться там?
   - И охотиться.
   - И взять ружье?
   - И взять ружье.
   Я кинул на капитана Немо взгляд, в котором не было ничего лестного  для
его особы.
   "Несомненно, у него голова не в порядке, - подумал я. - Видимо, у  него
был приступ болезни, длившийся восемь дней, и, как  знать,  здоров  ли  он
теперь? А жаль! Все же лучше иметь дело с чудаком, чем с сумасшедшим!"
   Мысли эти были ясно написаны на  моем  лице,  но  капитан  Немо  жестом
пригласил меня следовать за собою, и я безропотно повиновался ему.
   Мы вошли в столовую, где был уже подан завтрак.
   - Господин Аронакс, - сказал капитан, - прошу вас позавтракать со  мною
без церемоний. За столом мы продолжим наш  разговор.  Ведь  я  обещал  вам
прогулку в лес, но  не  в  ресторан!  Поэтому  рекомендую  вам  завтракать
поплотнее; обедать, видимо, мы будем очень поздно.
   Я отдал должное завтраку. Меню состояло  из  рыбных  кушаний,  ломтиков
голотурий, превосходных зоофитов, приправленных весьма пикантным соусом из
морских водорослей, так называемых порфир  и  лауренсий.  Пили  мы  чистую
воду,  прибавляя  в   нее,   по   примеру   капитана,   несколько   капель
перебродившего  настоя,  приготовленного,  по-камчатски,   из   водоросли,
известной под названием "лапчатой родимении".
   Вначале капитан Немо завтракал молча. Потом он сказал:
   - Господин профессор, совершенно очевидно, что, получив мое приглашение
на охоту в лесах острова Креспо, вы сочли меня  непоследовательным.  Когда
же вы узнали, что я приглашаю вас в  подводные  леса,  вы  решили,  что  я
просто сумасшедший. Никогда не следует, господин  профессор,  поверхностно
судить о людях.
   - Но, капитан, поверьте, что...
   - Благоволите выслушать меня, а после судите, можно ли обвинять меня  в
непоследовательности или в сумасшествии.
   - Я слушаю вас.
   -  Господин  "профессор,  вы,  как  и  я,  знаете,  что  человек  может
находиться под водой,  если  при  нем  будет  достаточный  запас  воздуха,
нужного  для  дыхания.  При   подводных   работах   водолазы,   одетые   в
водонепроницаемый костюм,  с  защитным  металлическим  шлемом  на  голове,
получают воздух с  поверхности  через  специальный  шланг,  соединенный  с
насосом.
   - Это так называемые скафандры, - сказал я.
   - Совершенно верно! Но человек, одетый  в  скафандр,  стеснен  в  своих
действиях. Его связывает резиновый шланг, через который насосы подают  ему
воздух. Это настоящая цепь, которой он прикован к земле; и если бы мы были
так прикованы к "Наутилусу", мы не далеко бы ушли.
   - Каким же способом можно избежать такой скованности? - спросил я.
   -   Пользуясь   прибором   Рукейроля-Денейруза,   изобретенного   вашим
соотечественником и  усовершенствованного  мною,  вы  можете  без  всякого
ущерба   для   здоровья   погрузиться   в   среду   с   совершенно   иными
физиологическими условиями. Прибор этот представляет  собою  резервуар  из
толстого листового железа, в который нагнетается воздух  под  давлением  в
пятьдесят атмосфер. Резервуар укрепляется на спине водолаза  ремнями,  как
солдатский ранец. Верхняя часть резервуара заключает в себе некое  подобие
кузнечных мехов, регулирующих давление воздуха, доводя его до нормального.
В обычном приборе Рукейроля две резиновые трубки  соединяют  резервуар  со
специальной маской, которая накладывается на лицо  водолаза;  одна  трубка
служит  для  вдыхания  свежего  воздуха,  другая  для   удаления   воздуха
отработанного, и водолаз по мере надобности нажимает языком клапан той или
другой трубки. Но мне, чтобы выдерживать на дне моря значительное давление
верхних слоев  воды,  пришлось  вместо  маски  надеть  на  голову,  как  в
скафандре, медный шлем с двумя трубками - вдыхательной и выдыхательной.
   - Превосходно, капитан Немо! Но ведь запас воздуха быстро  иссякает,  и
как только процент кислорода падет до пятнадцати, он становится непригоден
для дыхания?
   - Разумеется. Но  я  уже  сказал  вам,  господин  Аронакс,  что  насосы
"Наутилуса" позволяют мне нагнетать воздух в  резервуар  под  значительным
давлением, а при этих условиях можно  обеспечить  водолаза  кислородом  на
девять-десять часов.
   - Оспаривать это не приходится, -  отвечал  я.  -  Хотелось  бы  только
знать, капитан, каким способом вы освещаете себе путь на дне океана?
   - Аппаратом Румкорфа, господин Аронакс. Резервуар  со  сжатым  воздухом
укрепляется на спине, а этот привязывают к поясу. Он состоит  из  элемента
Бунзена, который я заряжаю натрием, а не двухромистым калием, как  обычно.
Индукционная катушка вбирает в себя электрический ток и направляет  его  к
фонарю особой конструкции. Фонарь состоит из змеевидной, полой, стеклянной
трубки,  наполненной  углекислым  газом.   Когда   аппарат   вырабатывает,
электрический ток, газ светится достаточно  ярко.  Таким  образом  я  могу
дышать и видеть под водой.
   - Капитан Немо, вы на все  мои  возражения  даете  такие  исчерпывающие
ответы, что я не смею больше сомневаться. Однако, признав себя побежденным
касательно аппаратов Рукейроля и Румкорфа, я все же надеюсь  взять  реванш
на ружьях, которыми вы обещали меня снабдить.
   - Но ведь это не огнестрельное оружие, - отвечал капитан.
   - Стало быть, ружья действуют сжатым воздухом?
   - Само собою! И как мог бы я изготовлять порох на борту моего судна, не
имея ни селитры, ни серы, ни угля?
   - И притом, какое огромное сопротивление пришлось бы преодолевать пуле,
если бы пользоваться огнестрельным оружием под водой, в среде,  которая  в
восемьсот пятьдесят пять раз плотнее воздуха! - прибавил я.
   - Ну, это не  причина!  Существует  оружие,  усовершенствованное  после
Фультона  англичанами  Филиппом  Кольтом  и  Бурлеем,  французом  Фюрси  и
итальянцем Ланди, снабженное особыми  затворами  и  способное  стрелять  в
таких условиях. Но, повторяю, не  имея  пороха,  я  воспользовался  сжатым
воздухом,  которым  меня  снабжают  в  неограниченном  количестве   насосы
"Наутилуса".
   - Но нагнетенный воздух быстро расходуется.
   - Ну что ж! Разве не при мне резервуар Рукейроля? Ведь в  случае  нужды
он выручит меня. А _посему_ достаточно повернуть кран!  Впрочем,  вы  сами
увидите, господин Аронакс, что  подводные  охотники  скромно  расходуют  и
кислород и пули.
   - Все же мне кажется, что в полутьме, какая царит на дне  моря,  и  при
чрезвычайной плотности жидкой среды ружейные пули не попадают  в  цель  на
большом расстоянии и не могут быть смертоносными.
   - Напротив, сударь! Каждый выстрел из такого ружья несет смерть. И  как
бы легко не было ранено животное, оно падает, как пораженное молнией.
   - Почему же?
   - Потому что  эти  ружья  заряжены  не  обычными  пулями,  а  снарядом,
изобретенным австрийским химиком Лениброком. У меня имеется изрядный запас
таких снарядов. Эти стеклянные капсюли, заключенные в стальную, оболочку с
тяжелым свинцовым дном, - настоящие  лейденские  банки  в  миниатюре!  Они
содержат в себе электрический заряд высокого напряжения. При самом  легком
толчке они разряжаются, и животное, каким бы могучим оно ни  было,  падает
замертво. Прибавлю, что эти капсюли не крупнее дроби номер  четыре  и  что
обойма ружья вмещает не менее десяти зарядок.
   - Сдаюсь! - отвечал я, вставая из-за стола. - Мне остается только взять
ружье. Словом, куда вы, капитан, туда и я!
   Капитан Немо повел меня на корму "Наутилуса". Проходя мимо каюты Неда и
Конселя, я окликнул их, и они тотчас же присоединились к нам.
   Затем мы все вошли в  камеру  рядом  с  машинным  отделением,  где  нам
надлежало обрядиться в водонепроницаемые костюмы для предстоящей подводной
прогулки.
 
  

16. ПРОГУЛКА ПО ПОДВОДНОЙ РАВНИНЕ

    Камера служила одновременно и арсеналом и гардеробной  "Наутилуса".  На
стенах, в ожидании любителей прогулок, висело около дюжины скафандров.
   При виде скафандров Нед Ленд выразил явное нежелание в них облачиться.
   - Послушай, Нед, - сказал я, - ведь леса на острове Креспо -  подводные
леса!
   - Пусть так, - отвечал обманутый в своих ожиданиях гарпунер, поняв, что
его мечты о свежей говядине рассыпаются в прах. - А вы, господин  Аронакс,
неужто вы эту штуку нацепите на себя?
   - Придется, Нед!
   - Как вам угодно! - сказал гарпунер, пожимая плечами.  -  Что  касается
меня, по своей воле я в нее не влезу, разве что поневоле придется!
   - Вас никто не неволит, господин Нед, - заметил капитан Немо.
   - А Консель рискнет прогуляться? - спросил Нед.
   - Куда господин профессор, туда и я, - отвечал Консель.
   На зов капитана пришли два матроса и  помогли  нам  одеться  в  тяжелые
непромокаемые скафандры, скроенные из  цельных-кусков  резины.  Водолазная
аппаратура,   рассчитанная   на   высокое   давление,   напоминала   броню
средневекового рыцаря, но отличалась от нее своей эластичностью.  Скафандр
состоял из головного шлема, куртки, штанов и сапог  на  толстой  свинцовой
подошве. Ткань куртки поддерживалась изнутри  подобием  кирасы  из  медных
пластинок, которая защищала грудь от давления воды  и  позволяла  свободно
дышать; рукава куртки  оканчивались  мягкими  перчатками,  не  стеснявшими
движений пальцев.
   Эти усовершенствованные скафандры были  гораздо  лучше  изобретенных  в
XVIII веке лат из пробкового дерева, камзолов без рукавов, разных  морских
подводных одеяний -  "сундуков"  и  прочее,  столь  высоко  в  свое  время
превознесенных.
   Капитан Немо, богатырского  сложения  матрос  из  команды  "Наутилуса",
Консель и я быстро облеклись в  скафандры.  Оставалось  только  надеть  на
голову металлический шлем.  Но,  прежде  чем  совершить  эту  операцию,  я
попросил у капитана разрешения осмотреть наши ружья.
   Мне подали обыкновенное ружье, стальной приклад которого, полый внутри,
был  несколько  больше,  чем  у  огнестрельного  оружия.  Приклад   служил
резервуаром для сжатого воздуха, врывавшегося в дуло, как только спущенный
курок открывал  клапан  резервуара.  В  обойме  помещалось  штук  двадцать
электрических пуль, которые  особой  пружиной  механически  вставлялись  в
дуло. После каждого выстрела ружье автоматически заряжалось.
   - Капитан Немо,  -  сказал  я,  -  ружье  ваше  замечательно  и  притом
чрезвычайно простой конструкции. Мне не терпится испробовать его на  деле.
Но каким способом мы опустимся на дно?
   - В данную минуту, господин профессор, "Наутилус"  стоит  на  мели,  на
глубине десяти метров, и мы можем выйти наружу.
   - Но как же мы выйдем?
   - А вот увидите!
   И капитан Немо надел на  голову  шлем.  Консель  и  я  последовали  его
примеру, причем канадец иронически  пожелал  нам  "удачной  охоты".  Ворот
куртки  был  снабжен  медным  кольцом  с  винтовой  нарезкой,  на  которую
навинчивался шарообразный металлический шлем. Сквозь три толстых смотровых
стекла в шлеме можно было, поворачивая голову,  глядеть  во  все  стороны.
Открыв кран аппарата Рукейроля, висевшего на спине,  я  прицепил  к  поясу
лампу Румкорфа и взял в руки ружье.
   Тяжелый  скафандр  и  особенно  подбитые   свинцом   сапоги   буквально
пригвождали меня к полу: казалось, я не смогу сделать ни шагу.
   Однако все было предусмотрено:  меня  втолкнули  в  маленькую  кабинку,
смежную с гардеробной. Мои спутники последовали за мной таким же способом.
Я слышал, как за нами захлопнулась дверь, и нас объяла глубокая тьма.
   Спустя несколько минут до моего слуха донесся пронзительный свист, и  я
почувствовал пронизывающий  холод  снизу.  Видимо,  в  машинном  отделении
открыли кран и в кабину впустили  воду.  Как  только  вода  заполнила  все
помещение, отворилась вторая дверь  в  самом  борту  "Наутилуса".  Снаружи
стоял полумрак. Минуту спустя мы нащупали ногами морское дно.
   Как  описать  впечатления  этой  подводной  прогулки?  Слова  бессильны
воссоздать чудеса океанических глубин. Если кисть живописца не в состоянии
передать всю прелесть водной стихии, как же изобразить это пером?
   Капитан Немо шел впереди, его товарищ следовал за  нами  на  расстоянии
нескольких шагов. Я и  Консель  держались  рядом,  как  будто  можно  было
перекинуться словом в наших металлических  шлемах!  Я  уже  не  чувствовал
тяжести скафандра, сапог, резервуара со  сжатым  воздухом,  металлического
шлема, в котором моя голова болталась, как миндаль  в  скорлупе!  Все  эти
предметы, погруженные в воду, теряли  в  весе  ровно  столько,  сколько  и
вытесненная ими вода. Я готов был  благословлять  этот  физический  закон,
открытый Архимедом. Благодаря ему я не был более инертной массой: я  обрел
относительную подвижность.
   Свет, проникавший в толщу воды на тридцать футов, освещал дно океана  с
поразительной яркостью. Ясно были видны все  предметы  на  расстоянии  ста
метров. А дальше ультрамариновые краски морских глубин постепенно угасали,
сгущались и, наконец,  растворялись  в  туманной  беспредельности.  Среда,
окружавшая меня, казалась тем  же  воздухом,  только  более  плотным,  чем
земная атмосфера,  но  не  менее  прозрачным.  Надо  мной  была  спокойная
поверхность моря.
   Мы шли по мелкому, плотно слежавшемуся  песку,  на  котором  приливы  и
отливы, избороздившие приморские пляжи, не оставили и следа. Ослепительный
песчаный ковер служил благодатным рефлектором  для  солнечных  лучей.  Вот
откуда исходит сила этого отраженного  сияния,  которым  пронизана  каждая
частица  воды!  Поверят  ли  мне,  что  на  глубине  тридцати  футов   под
поверхностью океана так же светло, как на земле в ясный день?
   Вот  уже  четверть  часа  идем  мы  по  пламенеющему  песку,  усеянному
неосязаемой пылью  ракушек.  Контуры  корпуса  "Наутилуса",  рисовавшегося
каким-то подводным рифом, постепенно  стушевывались,  но  яркий  свет  его
прожектора, с наступлением темноты в глубине вод, укажет нам путь на  борт
судна. Трудно представить себе силу отражения солнечных  лучей  в  морских
водоемах тому, кто привык к рассеянному,  холодному  электрическому  свету
земных городов. Там  электрический  свет,  пронизывая  воздух,  насыщенный
пылью, создает впечатление светящегося тумана;  но  на  море,  равно  и  в
морских глубинах, электрические лучи обретают большую мощность.
   А мы все шли и шли по бескрайной песчаной равнине. Я  раздвигал  руками
водную завесу, смыкавшуюся за  моей  спиной,  и  давление  воды  мгновенно
стирало следы моих ног на песке.
   Вскоре  стали  смутно  вырисовываться  вдали  очертания  предметов.   Я
различил  величественные  силуэты  подводных   утесов,   густо   унизанных
прелестнейшими  зоофитами;  и  тут  я  был  ослеплен  световым   эффектом,
свойственным только жидкой среде.
   Было десять часов утра. Косые лучи солнца преломлялись в воде, словно в
призме, и окрашивали ребра утесов, водоросли, раковины, полипы всеми семью
цветами солнечного спектра. Какой праздник для глаз был в этом причудливом
сочетании красок, в этой непрестанной смене зеленого, желтого, оранжевого,
фиолетового, синего, голубого,  красного,  как  на  палитре  вдохновенного
живописца!  Зачем  я  не  мог   поделиться   с   Конселем   впечатлениями,
взволновавшими мое воображение, восторгаться и радоваться  вместе  с  ним!
Зачем я не знал языка знаков, подобно капитану Немо и его спутнику,  чтобы
обмениваться мыслями! Не находя иного выхода, я говорил  сам  с  собою,  я
выкрикивал какие-то слова, расточительно и  попусту  расходуя  драгоценный
запас воздуха.
   Полипы и иглокожие устилали песчаное дно. Разновидности изид, трубчатые
кораллы - корнулярии,  живущие  особняком,  гроздья  первобытных  глазчат,
прежде  именуемых  "белыми  кораллами",  грибовидные  фунгии,   ветряницы,
приросшие к почве своей мускулистой подошвой, представляли собою настоящий
цветник,  разукрашенный  сифонофорами  -  порпитами  в  венчике  лазоревых
щупальцев, целыми созвездиями морских звезд;  и,  словно  тонкие  кружева,
сплетенные  руками  наяд,  трепетали  при  каждом  нашем   шаге   гирлянды
бугорчатых астерофитонов. Как жаль было ступать ногами по этим  блистающим
моллюскам, устилавшим землю тысячами морских гребешков, морских  молотков,
донаксов,  настоящих  прыгающих   ракушек,   трохусов,   красных   шлемов,
крылатиков,   петушков,   сердцевидок   и   множеством   других   созданий
неисчерпаемого в своей фантазии океана.  Но  надо  было  идти,  и  мы  шли
дальше.  Над  нашими  головами  плыли  отряды  физалий   с   колыхающимися
бирюзовыми  щупальцами,  медузы  своими   опаловыми   или   нежно-розовыми
зонтиками  с  лазоревой  окраиной  защищали  нас  от  солнечных  лучей,  а
фосфоресцирующие медузы - пелагии освещали б дорогу, если бы нас  настигла
ночь!
   Все эти чудеса я  наблюдал  мимоходом,  на  коротком  пути,  не  больше
четверти мили, и всякий раз, как я  останавливался,  капитан  Немо  жестом
приглашал меня следовать за ним. Вскоре характер почвы изменился. Песчаное
плато сменилось вязким илом, который американцы называют _ооз_  и  который
состоит из множества кремнеземовых или  известковых  раковинок.  Затем  мы
прошли луга водорослей, поражавших своей мощностью. Подводные  лужайки  по
мягкости могли соперничать с самыми пушистыми коврами,  вытканными  руками
искуснейших мастеров. Водоросли  не  только  стлались  под  ногами,  но  и
раскидывались над головой. Морские растения,  сплетаясь  своими  стеблями,
воздвигали зеленые своды на поверхности вод. Над нами развевались  длинные
космы фукусов,  то  шарообразные,  то  трубчатые,  лауренсии,  тонколистые
кладостефы, лапчатые родимении, похожие на кактусы. Я заметил, что зеленые
водоросли тянулись к поверхности вод,  а  красные  предпочитали  срединные
слои, предоставляя черным и бурым водорослям создавать сады и  цветники  в
океанических глубинах.
   Водоросли - подлинный перл творения, одно из чудес царства растений.  К
ним относятся и самые мелкие и самые крупные растительные организмы земли.
И наряду с крохотными растеньицами, сорок тысяч которых  могут  уместиться
на площади в пять  квадратных  миллиметров,  встречаются  бурые  водоросли
длиною до сотни метров.
   Прошло полтора часа, как мы покинули "Наутилус". Было около полудня.  Я
заметил  это  по  солнечным  лучам,  которые,  падая   отвесно,   уже   не
преломлялись в воде. Волшебство красок пропало,  изумрудные  и  сапфировые
цвета потускнели и вовсе исчезли с нашего небосвода. Мы шли, и каждый  наш
шаг гулко отдавался  в  жидкой  среде.  Малейший  шум  распространялся  со
скоростью, непривычной для нашего  слуха.  И  действительно,  вода  лучший
проводник звука, нежели воздух: звук распространяется  в  жидкой  среде  в
четыре раза быстрее.
   А между тем дорога шла под уклон. Солнечные лучи утрачивали свою  силу.
Мы  находились  на  глубине  ста  метров,  выдерживая  давление  в  десять
атмосфер.  Но  скафандр  был,  видимо,  так  хорошо  приспособлен  к  этим
условиям, что я не страдал от повышенного  давления.  Все  же  в  суставах
пальцев я испытывал  несколько  болезненное  ощущение,  которое,  впрочем,
вскоре прошло. Усталости от двухчасовой  ходьбы  в  непривычном  для  меня
снаряжении я не чувствовал. При поддержке воды я двигался с  поразительной
легкостью.
   На глубине в триста футов я все же ловил последние отблески  заходящего
солнца. Дневное светило уступало место предвечерним сумеркам.  Но  мы  все
еще обходились без аппарата Румкорфа.
   Вдруг капитан Немо остановился. И когда я к нему подошел, он указал мне
на какую-то темную массу, выступавшую из полутьмы, невдалеке от нас.
   "Остров Креспо", - подумал я и не ошибся.
 
  

17. ПОДВОДНЫЙ ЛЕС

   Мы подошли, наконец, к опушке леса, несомненно  одного  из  красивейших
мест в обширных владениях капитана Немо. Он считал их своей собственностью
и имел на это такое же право, какое присвоил себе первый человек в  первые
дни существования мира. И кто мог оспаривать у  него  права  на  подводные
владения? Какой смельчак дерзнул бы проникнуть в эти глубины и с топором в
руках расчищать себе путь сквозь дремучие заросли?
   Подводный лес состоял из гигантских древовидных  растений;  и  едва  мы
вступили  под  его  мощные  своды,  как  мое  внимание   было   привлечено
своеобразным  явлением  природы,  еще  не  встречавшимся  в  моей  научной
практике.
   Ни одна травинка не стлалась по земле, ни одна ветвь не сгибалась и  не
росла в горизонтальном направлении. Все устремлялось вверх, к  поверхности
океана. Ни единое волоконце, ни один стебелек, как бы тонки они  ни  были,
не клонились к земле, а  вытягивались  в  струнку,  как  железные  прутья,
фукусы и ламинарии, уступая плотности окружающей среды, тянулись вверх  по
прямой линии, строго перпендикулярной  к  поверхности  океана.  Водоросли,
казалось, застыли в своей  неподвижности,  и,  чтобы  пройти,  приходилось
раздвигать их руками; но растение тотчас же принимало  прежнее  положение.
Тут было царство вертикальных линий!
   Вскоре я освоился и с причудливым лесом и с  полумраком  водной  среды.
Песчаный  грунт  был  усеян  острыми  камнями,  затруднявшими  нам   путь.
Подводная флора показалась мне чрезвычайно богатой,  даже  более  богатой,
нежели в арктических и тропических зонах, где она представлена  достаточно
скупо. В  первое  время  я  не  мог  отличить  мир  растительный  от  мира
животного: зоофитов принимал за водоросли, животных - за растения.  И  кто
бы не ошибся на моем месте? Фауна и флора часто  так  сходны  по  форме  в
подводном мире!
   Я заметил, что  все  особи  растительного  мира  лишь  прикрепляются  к
грунту, а не растут из него. Не имея  корней,  они  требуют  от  земли  не
жизненных соков,  а  только  опоры;  они  равно  произрастают  на  камнях,
ракушках, песке или гальке. Все нужное для их существования заключается  в
воде, вода их поддерживает и питает.  Большинство  растений  пластинчатой,
весьма прихотливой формы; в окраске растений преобладают  тона  розоватые,
алые, зеленые, желтоватые, рыжие и  бурые.  Мне  повстречались  тут  живые
образцы тех особей,  которые  в  засушенном  виде  хранились  в  коллекции
"Наутилуса": веерообразная падина-павония, казалось,  жаждавшая  дуновения
ветерка, пунцовые церамиумы, ламинарий, съедобные водоросли,  простирающие
вверх свои молодые  побеги,  нитевидные  нереоцистисы,  распускавшие  свои
ветви  на  высоте  пятнадцати  метров,  букеты  ацетобулярий  -   нитчатых
дудчаток, стебли которых утолщаются кверху, и множество  других,  лишенных
цветков морских растений. "Любопытная аномалия, причуда  водной  среды!  -
сказал один естествоиспытатель. - Здесь животные, как  цветы,  а  растения
лишены цветов!"
   Между древовидными растениями,  не  уступавшими  по  величине  деревьям
умеренного пояса, виднелись  кустовидные  колонии  шестилучевых  кораллов,
настоящие кустарники в цвету! Живые изгороди из зоофитов, на которых пышно
распускались   коралловидные   меандрины,    исполосованные    извилистыми
бороздками,  желтоватые  звездчатые  кораллы-кариофиллеи   с   прозрачными
щупальцами, пучки похожих на травы зоантарий, и в довершение иллюзии рыбки
- ильные прыгуны порхали с ветки на ветку, точно  рой  колибри,  а  из-под
наших ног, как стаи бекасов, поднимались  желтые,  с  ощеренной  пастью  и
заостренной чешуей леписаканты, дактилоптеры и моноцентры.
   Около часу дня капитан Немо  дал  сигнал  к  отдыху,  чем  меня  весьма
обрадовал. Мы расположились под  сенью  аларий  с  лентовидным  слоевищем,
вздымавших свои длинные, похожие на стрелы стебли.
   Короткий отдых был чрезвычайно приятен. Недоставало только  возможности
поговорить. Но все же я приблизил  свою  большую  медную  голову  к  шлему
Конселя.  Глаза  его  из-под  толстых   стекол   скафандра   блестели   от
удовольствия, и в знак полного удовлетворения он комично завертел  головой
в своем металлическом колпаке.
   Меня крайне удивляло, что после четырехчасовой  прогулки  я  не  ощущал
голода. Что было тому причиной, я не знал. Но меня  неодолимо  клонило  ко
сну, как это бывает со всеми водолазами. Веки мои смежились, и  я  отдался
дремоте,  которую  преодолевал  только  движением.  Капитан  Немо  и   его
богатырского сложения спутник первые подали пример, растянувшись  во  весь
рост в лоне этой кристаллически чистой среды.
   Не могу определить, сколько времени я спал; но, проснувшись, я заметил,
что солнце клонилось к горизонту. Капитан Немо уже встал, и я  начал  было
потягиваться, расправляя члены,  как  одно  непредвиденное  обстоятельство
мгновенно подняло меня на ноги.
   В нескольких шагах от нас чудовищный краб в метр вышиной, вперив в меня
взгляд раскосых глаз, готовился наброситься на меня. Хотя скафандр  служил
достаточной защитой от его клешней, все же я  не  мог  скрыть  овладевшего
мной ужаса. В эту  минуту  проснулись  Консель  и  матрос  с  "Наутилуса".
Капитан Немо указал матросу на гнусное членистоногое, и  тот,  ударив  его
прикладом, тотчас же убил гада; и я  видел,  как  сводило  в  предсмертных
конвульсиях страшные лапы чудовища.
   Случай этот заставил меня вспомнить, что в мраке водных пучин водятся и
более опасные животные, от которых не защитит и скафандр. Удивительно, что
я не подумал об этом раньше! Впредь я решил быть настороже.  Впрочем,  мне
казалось, что наш привал знаменует конец прогулки. Но я ошибался.  Капитан
Немо и не помышлял возвращаться к "Наутилусу", он отважно шел вперед.
   Дно круто спускалось вниз,  и  мы  все  больше  погружались  в  морские
глубины. Было примерно около трех часов дня, когда мы  очутились  в  узкой
ложбине, стиснутой отвесными утесами, на глубине ста пятидесяти метров под
уровнем  моря.  Благодаря  совершенству  наших  водолазных  аппаратов   мы
опустились уже на девяносто метров ниже  того  предела,  который  природа,
казалось, установила для подводных экскурсий человека.
   Я определил глубину нашего погружения  в  сто  пятьдесят  метров,  хотя
никаких измерительных приборов у меня не было. Но я знал, что даже в самых
прозрачных водах солнечные лучи не  могут  проникать  глубже  определенной
толщи воды. На расстоянии десяти шагов ничего не было видно. Я шел ощупью,
как вдруг тьму прорезал довольно  яркий  луч  света.  Капитан  Немо  зажег
электрический фонарь. Его спутник сделал то же. Мы с Конселем  последовали
их примеру. Как только мы  повернули  выключатель,  змеевидная  стеклянная
трубка, наполненная газом, засветилась от  действия  электрического  тока.
Свет наших фонарей осветил море в радиусе двадцати пяти метров.
   Между тем капитан Немо вел нас все дальше, в самую глубь мрачного леса,
в котором все реже и  реже  встречались  кустистые  колонии.  Растительная
жизнь, как я заметил, исчезала заметно раньше животной. На  этих  глубинах
морские растения из-за недостатка солнечного света почти  не  встречались,
меж тем как  множество  удивительных  животных,  зоофитов,  членистоногих,
моллюсков и рыб все еще кишело вокруг нас.
   Дорогой я подумал, что свет  электрического  аппарата  Румкорфа  должен
привлечь внимание обитателей мрачных  глубинных  слоев.  Но  если  морские
животные  и  приближались  к  нам,  то  все  же  держась  на  почтительном
расстоянии, недоступном для охотника.
   Несколько раз капитан Немо останавливался и вскидывал  ружье  к  плечу,
но, прицелившись, опускал ружье, не выстрелив, и шел дальше.
   Наконец, около четырех  часов  дня  мы  достигли  цели  нашей  чудесной
прогулки. Перед нами вдруг выросла гранитная стена, величественная громада
неприступных утесов, изрытая пещерами. Это было подножие  острова  Креспо.
Это была земля!
   Капитан Немо остановился. Жестом он приказал нам сделать привал, и, как
я не жаждал преодолеть эти стены, пришлось повиноваться.  Здесь  кончались
владения капитана Немо. Он не хотел переступить их границы. За этой чертой
начинался другой мир, в который он не желал шага ступить!
   Мы тронулись в обратный путь. Капитан Немо снова встал во главе  нашего
маленького отряда и, не колеблясь, повел нас вперед. Мне  показалось,  что
мы возвращались к "Наутилусу" другой дорогой. Новая дорога  с  чрезвычайно
крутым подъемом, а  значит  и  очень  утомительная,  скоро  вывела  нас  к
поверхности океана. Впрочем, вступление в верхние  слои  воды  совершалось
более или менее постепенно и не могло грозить  неприятными  последствиями,
так как резкое изменение  давления  гибельно  отражается  на  человеческом
организме и является роковым для неосторожных водолазов. Вскоре  мы  снова
вошли в освещенные слои воды. Солнце стояло низко над  горизонтом,  и  его
косые лучи, преломляясь в воде, окружали радужным ореолом все предметы.
   Мы шли на глубине  десяти  метров.  Вокруг  нас  кружили  стайки  самых
разнообразных рыбешек, более многочисленных, чем птицы в воздухе, и  более
проворных, но ни одна  водяная  дичь,  достойная  ружейного  выстрела,  не
попалась нам на глаза.
   Внезапно капитан Немо опять вскинул ружье к плечу и стал  прицеливаться
в какое-то существо, мелькавшее в кустах.  Он  спустил  курок.  Послышался
слабый свист, и сраженное животное упало в пяти шагах от нас.
   Это была великолепная морская выдра, калан, единственное  четвероногое,
обитающее  только  в  морях.  Мех  выдры,  достигающей  полутора   метров,
темно-коричневый,  на   кончиках   серебристо-белый   и   весьма   нежного
подшерстка, высоко ценится на русском и китайском рынках.  По  тонкости  и
шелковистости волоса мех нашей выдры должен был стоить по крайней мере две
тысячи  франков.  Я  с  интересом  рассматривал  этот  любопытный  образец
млекопитающего с  плоской  головой,  короткими  ушами,  круглыми  глазами,
белыми кошачьими усами, с сильно развитой перепонкой между пальцами лапок,
с пушистым хвостом. Это  ценное  хищное  животное,  за  которым  охотятся,
устраивая  целые  облавы,  становится   чрезвычайно   редкой   добычей   и
встречается чаще всего в северной части Тихого океана, где тоже, вероятно,
скоро исчезнет.
   Спутник капитана Немо взвалил убитое животное себе на плечи, и мы опять
двинулись в путь.
   Целый  час  шли  мы  по  песчаной  равнине.  Местами  дно   поднималось
настолько, что каких-нибудь два метра отделяло нас от поверхности  океана.
И тогда я видел, как отражение  наших  фигур  в  воде  бежало  в  обратном
направлении, а другое отражение, повернутое вверх ногами, плыло над нашими
головами.
   Помимо этого было еще явление, достойное внимания. Над нами  непрерывно
проносились облака, мгновенно сгущавшиеся и мгновенно таявшие. Подумав,  я
понял, что возникновение облаков объясняется постоянным  изменением  толщи
водяного слоя над нами, и, приглядевшись, заметил даже белые "барашки"  на
гребнях волн. Прозрачность воды была такова, что отчетливо были видны тени
крупных морских птиц, пролетавших над океаном.
   И тут-то я стал  свидетелем  самого  замечательного  выстрела,  который
когда-либо доводилось наблюдать охотнику.
   Над нами парила на широко распростертых крыльях какая-то большая птица.
И когда она летела в расстоянии нескольких  метров  от  поверхности  моря,
спутник капитана Немо прицелился и подстрелил птицу. Птица камнем упала  в
море, и сила падения была так велика, что, преодолев  сопротивление  воды,
она свалилась почти в самые  руки  меткого  стрелка.  Это  был  альбатрос,
великолепный представитель отряда морских птиц.
   Импровизированная охота нисколько не замедлила нашего походного  марша.
В течение двух часов мы шли то по песчаной равнине, то среди лугов морских
водорослей. Я буквально изнемогал, как вдруг слабая полоска света рассеяла
темноту вод на полумилю. Это был прожектор "Наутилуса".  Еще  каких-нибудь
двадцать минут - и мы на борту судна! Наконец-то я вздохну  свободно!  Мне
начинало казаться, что кислород в моем резервуаре уже истощается. Но я  не
предвидел, что нечаянная встреча несколько замедлит  наше  возвращение  на
"Наутилус".
   Я  шел  шагах  в  двадцати  от  спутников.  Вдруг  капитан  Немо  круто
повернулся и быстро направился ко мне. Мощной  рукой  он  пригнул  меня  к
земле, его спутник поступил так же с Конселем. В первую минуту я не  знал,
что и подумать об этом внезапном нападении, но, увидев, что капитан  лежит
неподвижно подле меня, я успокоился.
   Я лежал распростертый на земле,  под  прикрытием  водорослей.  Взглянув
вверх,   я   увидел,   что   над   нами   проносятся   какие-то   огромные
фосфоресцирующие туши.
   Кровь застыла в моих жилах. Я узнал страшных морских хищников. Это были
две акулы, ужасные акулы-людоеды с огромным хвостовым плавником,  тусклыми
стеклянными  глазами,  с  глазчатыми,  пропитанными  светящимся  веществом
пятнами на  морде.  Чудовищная  пасть,  способная  одним  движением  своей
железной челюсти  раздробить  человека!  Не  знаю,  занимался  ли  Консель
классификацией акул, что касается меня, я глядел на их серебристое  брюхо,
грозную  пасть,   ощеренную   зубами,   скорее   как   жертва,   чем   как
ученый-естествоиспытатель.
   К нашему великому счастью, у этих прожорливых животных  плохое  зрение.
Распустив свои темные плавники, они пронеслись мимо, не заметив нас; и  мы
каким-то чудом избавились от  опасности  более  страшной,  чем  встреча  с
тигром в глухом лесу.
   Через полчаса  мы  подошли  к  "Наутилусу",  яркий  прожектор  которого
указывал нам путь. Люк был открыт,  и,  как  только  мы  вошли  в  кабину,
капитан Немо захлопнул наружную  дверь.  Затем  он  нажал  кнопку.  Насосы
внутри судна заработали, что было видно по тому, как спадает уровень  воды
вокруг нас. Через несколько секунд в кабине  не  осталось  и  капли  воды.
Тогда распахнулась внутренняя дверь, и мы попали в гардеробную.
   Не без труда сняли мы свои  скафандры,  и  я,  измученный,  полусонный,
падая  от  усталости,  но  совершенно   очарованный   чудесной   подводной
прогулкой, добрался, наконец, до своей каюты.
  
 

18. ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ЛЬЕ ПОД ВОДАМИ ТИХОГО ОКЕАНА

   Проснувшись утром, 18 ноября, я почувствовал себя  вполне  отдохнувшим.
Выйдя на палубу "Наутилуса", я услыхал, как помощник  капитана  произносил
свою традиционную фразу. И вдруг я понял ее смысл. Речь  шла,  конечно,  о
состоянии моря, вернее, об отсутствии опасности: "На море спокойно!"
   Необозримая водная ширь! Ни паруса  на  горизонте.  Ни  утесов  острова
Креспо! За ночь они исчезли  из  виду.  Перед  глазами  синее  море!  Море
поглотило все краски солнечного спектра, осталась одна лишь синь!  Морская
гладь, вся в переливах легкой зыби, живо напоминала муаровую ткань.
   Я залюбовался волшебным видом океана. Но тут поднялся на палубу капитан
Немо. Он приступил к астрономическим наблюдениям,  не  замечая,  казалось,
моего присутствия. Потом он облокотился на штурвальную рубку и  погрузился
взглядом в бескрайную даль.
   Тем временем на палубу поднялись человек двадцать матросов "Наутилуса".
Они начали выбирать сети, закинутые  накануне  ночью.  Это  были  здоровые
крепкие люди различных национальностей, но все европейского  типа.  Я  без
труда узнал ирландцев, французов, славян, одного грека, или критянина. Они
были скупы на слова и  объяснялись  между  собой  на  каком-то  непонятном
наречии, происхождения которого я не мог угадать.  Стало  быть,  я  не-мог
говорить с ними.
   Сети  вытащили  на  борт  судна.   Они   представляли   собою   подобие
нормандского невода, огромного мешка, который благодаря верхним  поплавкам
и цепи, продетой в нижние петли, держится полуоткрытым в воде. Мешок этот,
прикрепленный к корме стальными тросами, скребет дно океана  и  вбирает  в
себя все, что  попадается  на  пути  судна.  В  это  утро  в  сети  попали
любопытные образчики океанской фауны: лягва-рыба из  семейства  рукоперых,
прозванная  за  свои  комичные  движения  клоуном,  спинороги,  опоясанные
красными  лентами,  способный  раздуваться  ядовитый  скалозуб,  оливковые
миноги,  среброчешуйчатые   сарганы,   нитехвосты   с   сильно   развитыми
электрическими органами, не уступающими в силе органам  гимнота  и  ската,
зеленоватые тресковые бычки различных видов и,  наконец,  несколько  более
крупных рыб: толстоголовка  с  выпуклой  головой,  длиной  в  целый  метр,
множество  отличных  макрелей,  разряженных  в  серебро  и   лазурь,   три
великолепных тунца, которых не спасла от невода быстрота их движений.
   Я полагаю, что на этот раз сети принесли не менее тысячи  фунтов  рыбы.
Удачный улов, но отнюдь не удивительный! Сети  выметываются  на  несколько
часов и, следуя за судном, вбирают в свои тенета всех обитателей  водяного
мира, какие только встретятся на пути. И впредь у нас не будет  недостатка
в  превосходной  добыче  -  порукой  тому  быстроходность  "Наутилуса"   и
притягательная сила его прожектора.
   Богатые дары океана были незамедлительно спущены в камбуз; часть  улова
была оставлена впрок, другая к столу.
   Рыбная ловля окончена, запас воздуха в резервуарах  возобновлен,  и  я,
решив, что "Наутилус" снова пойдет  под  воду,  хотел  спуститься  в  свою
каюту;  но  тут  капитан  Немо  обернулся  в  мою  сторону  и  без  всяких
предисловий сказал:
   - Взгляните-ка  на  океан,  господин  профессор,  разве  это  не  живое
существо? Порою гневное, порою нежное! Ночью он спал,  как  и  мы,  и  вот
просыпается в добром расположении духа после покойного сна!
   Ни приветствия, ни пожелания доброго утра!  Казалось,  этот  загадочный
человек продолжает начатый разговор.
   - Посмотрите, - говорил он, - океан пробуждается под  ласкою  солнечных
лучей! Он начинает дневную жизнь! Как любопытно наблюдать за  проявлениями
жизнедеятельности его организма! У него есть сердце,  есть  артерии,  и  я
вполне согласен с ученым Мори, который открыл в мировом океане  циркуляцию
воды, столь же реальную, как циркуляция крови в жилах живого существа.
   Капитан Немо не ожидал ответа, а  я  счел  лишним  прерывать  его  речь
пустыми "да", "конечно", "совершенно верно", "вы правы". Он говорил как бы
сам с собою и после каждой фразы надолго умолкал. Он размышлял вслух.
   - Да, - говорил он, - в мировом океане происходит постоянная циркуляция
воды,   обусловленная   изменением   температуры,   наличием    солей    и
микроорганизмов. Изменение температуры предопределяет плотность  воды,  и,
как следствие этого, образуются течения и противотечения. Испарение  воды,
незначительное в полярных областях и весьма значительное в  экваториальных
зонах, порождает постоянный обмен между тропическими и  полярными  водами.
Помимо  того,  я   обнаружил   постоянную   вертикальную   циркуляцию   от
поверхностных вод  до  глубинных  и  от  глубинных  к  поверхностным,  что
является  подлинно  дыханием  океана!  Океанические  воды,   прогретые   в
поверхностных слоях теплых зон  океана,  уносятся  в  холодные  зоны,  где
благодаря охлаждению становятся более плотными, а следовательно,  и  более
тяжелыми, опускаются вниз и заполняют глубины океана. Постепенно подымаясь
вверх к экваториальной зоне и прогреваясь, они  вновь  увлекаются  в  зоны
высоких широт. У полюса вам будут видны результаты  этого  явления,  и  вы
оцените  предусмотрительность  природы,  ибо  в  силу  этого  закона  вода
превращается в лед только в поверхностных слоях!
   В то время как  капитан  Немо  произносил  последние  слова,  я  думал:
"Полюс! Неужели этот смельчак хочет направиться к полюсу?"
   Капитан умолк, устремив взор на водную стихию, которую он так тщательно
и непрестанно изучал. После короткого молчания он сказал:
   - Море содержит в себе изрядное количество солей.  И  если  бы  удалось
собрать всю соль, растворенную в, мировом океане,  объем  ее  составил  бы
четыре с половиной миллиона кубических лье. И если бы рассыпать  эту  соль
ровным слоем по всему земному шару, образовался бы  соляной  покров  свыше
десяти метров толщиной. Не подумайте, что наличие  солей  в  морской  воде
является  капризом  природы.  Нет!  Соль  уменьшает   испаряемость   воды,
предохраняет  от  выветривания  водяных  паров  и  тем  самым  спасает  от
излишества осадков  умеренные  пояса  нашей  планеты.  Важная  роль!  Роль
почетная - уравновешивать действие стихий на земном шаре!
   Капитан Немо вновь умолк, выпрямился, сделал несколько шагов по  палубе
и опять подошел ко мне.
   - Что касается миллиардов  мельчайших  существ,  населяющих  миллионами
каждую каплю воды, роль их не менее  значительна.  Они  поглощают  морские
соли, вбирают в себя растворенную в воде известь и  в  виде  полипняков  и
мадрепоровых кораллов являются настоящими рифообразователями! Умирая,  они
снова отдают в воду различные минеральные вещества, а частично отлагают их
в виде скелетов  на  морском  дне.  Таким  образом  осуществляется  вечное
круговое вращение, вечная жизнь! Жизнь более напряженная, нежели на  суше,
более плодотворная, бесконечная, охватывающая поистине каждую каплю воды в
океане,  в  этой  среде,  как  говорят,  убийственной  для  человека,   но
животворной для мириадов животных - и для меня!
   Произнося эти слова, капитан Немо совершенно преобразился и произвел на
меня сильное впечатление.
   - И настоящая жизнь, - прибавил он, - здесь, только  здесь!  Я  верю  в
возможность  создания  подводных  городов,  построения  подводных  зданий,
которые, как "Наутилус", каждое  утро  будут  подниматься  на  поверхность
океана,  чтобы  запастись  свежим  воздухом,  городов  свободных,  городов
независимых. И, кто знает, если какой-нибудь деспот...
   Капитан Немо оборвал фразу угрожающим жестом. Потом, обращаясь прямо ко
мне и как бы желая отвлечься от мрачных мыслей, спросил:
   - Господин Аронакс, известна ли вам глубина океана?
   - Известны результаты измерений, капитан!
   - А каковы цифровые данные измерений? При случае я мог бы их проверить.
   - Цифровые данные, насколько я помню, таковы... - отвечал я. - Если  не
ошибаюсь, средняя глубина в северной части Атлантического океана, согласно
измерениям, достигает восьми тысяч двухсот метров, а  в  Средиземном  море
двух тысяч пятисот метров. Самые  замечательные  промеры  были  сделаны  в
южной  части  Атлантического  океана,  приблизительно  на  тридцать  пятом
градусе широты. Результаты: двенадцать тысяч  метров,  четырнадцать  тысяч
девятьсот один метр и пятнадцать тысяч сто  сорок  девять  метров.  Короче
говоря, если бы ложе мирового  океана  было  приведено  к  одному  уровню,
средняя океанская глубина исчислялась бы приблизительно в семь километров.
   - Отлично, господин профессор, - отвечал капитан Немо. -  Надеюсь  дать
вам более точные показатели. Что касается  средней  глубины  данной  части
Тихого океана, то могу вам сообщить, что она не  превышает  четырех  тысяч
метров.
   Сказав это, капитан Немо направился к люку и  сошел  вниз  по  железной
лесенке. Я последовал за  ним.  Винт  почти  в  ту  же  минуту  пришел  во
вращение, и лаг показал скорость двадцать миль в час.
   Проходили дни, проходили недели, а капитан Немо не баловал меня  своими
посещениями. Я встречался с ним очень редко. Помощник капитана каждое утро
аккуратнейшим образом отмечал на карте курс корабля, и я мог  с  точностью
определить местонахождение "Наутилуса".
   Консель и Ленд проводили со мной целые часы. Консель рассказывал своему
другу о том, какие чудеса довелось ему увидеть во  время  нашей  подводной
прогулки, и канадец сожалел, что не принял в ней участия. А я утешал  его,
уверяя, что еще не раз случится нам посетить океанские леса.
   Почти  каждый  день  на  несколько  часов  железные  створы  в   салоне
раздвигались, и нам предоставлялось право  проникать  в  тайны  подводного
мира.
   "Наутилус" держал курс на  юго-восток  и  шел  на  глубине  ста  -  ста
пятидесяти метров под уровнем океана. Но  однажды,  по  прихоти  капитана,
судно погрузилось в глубинные воды  на  две  тысячи  метров.  Стоградусный
термометр показывал 4,25o  -  температура,  как  будто  свойственная  этим
глубинам под всеми широтами.
   Двадцать шестого ноября, в три часа  утра,  "Наутилус"  пересек  тропик
Рака под 172o долготы. 27 ноября мы миновали Сандвичевы  острова,  где  14
февраля 1779 года погиб знаменитый капитан Кук.  Мы  прошли,  стало  быть,
четыре тысячи восемьсот шестьдесят  лье  со  времени  нашего  путешествия.
Утром, выйдя на палубу, я увидел, в двух милях под ветром, остров  Гавайи,
самый большой из семи островов, образующих Гавайский  архипелаг.  Я  видел
ясно возделанные поля, предгорья и цепи гор вдоль побережья, вулканы,  над
которыми господствует Мауна-Кеа, вздымающаяся на  пять  тысяч  метров  над
уровнем моря. Сети, в числе многих  образцов  фауны  этих  мест,  выловили
несколько экземпляров веерообразной павонии,  полипа  чрезвычайно  изящной
формы, типичного обитателя этой части океана.
   "Наутилус" по-прежнему держал курс на юго-восток. 1 декабря он  пересек
экватор под 142o  долготы,  а  4  декабря,  после  быстрого  перехода,  не
отмеченного ничем примечательным, мы подошли к Маркизским островам.
   На расстоянии трех миль от берега, под 8o57'  южной  широты  и  139o32'
западной долготы, вырисовывался пик  Мартин  на  Нукухива,  крупнейшем  из
Маркизских  островов,  принадлежащих  Франции.  Я  мог   разглядеть   лишь
очертания лесистых гор  на  горизонте,  так  как  капитан  Немо  не  любил
приближаться к земле. В этих водах попались в  сети  великолепные  образцы
рыб: корифены с лазоревыми плавниками и золотым хвостом,  несравненные  по
нежности их мяса, коралловые губаны, почти бесчешуйные, но очень  вкусные,
коралловые рыбки-осторинки с костяной челюстью, желтоватые  мелкие  тунцы,
тасары, на вкус не уступающие макрели, - рыбы, достойные почетного места в
нашем меню.
   Миновав эти прелестные острова, охраняемые французским морским  флотом,
"Наутилус" с 4 по 11 декабря прошел около двух тысяч миль.
   Плавание ознаменовалось  встречей  с  огромным  количеством  кальмаров,
любопытных  моллюсков,  родственных   каракатице.   Французские   рыболовы
называют  их  "летучие  волосатики".   Кальмары   принадлежат   к   классу
головоногих, подклассу двужаберных, к которому относятся  и  каракатицы  и
аргонавт "бумажный ботик". Эти  животные  внимательно  изучались  древними
натуралистами и, занимая почетное место  в  метафорах  античных  ораторов,
пользовались не меньшим успехом за столом богатых граждан, так по  крайней
мере утверждает Атеней, древнегреческий врач,  предшественник  знаменитого
Галена.
   В ночь с 9 на 10  декабря  "Наутилус"  встретил  на  своем  пути  целые
полчища моллюсков. С наступлением ночи  животные,  поднявшись  из  морских
пучин в верхние слои  и  следуя  миграционными  путями  сельди  и  сардин,
перемещались из умеренной зоны  в  зоны  более  теплые.  Обычная  миграция
морских  организмов,  которая  захватывает  громадные  массы,  исчисляемые
миллионами тонн!
   Мы наблюдали сквозь толстые хрустальные стекла, как кальмары,  с  силой
выбрасывая воду из своей так называемой "воронки" обратными  толчками,  по
"ракетному"  принципу,  проворно  перебирая  своими  десятью   щупальцами,
развевавшимися вокруг их головы, как живые змеи  Горгоны,  преследовали  с
удивительной скоростью рыб и моллюсков, - пожирали мелких и в свою очередь
пожирались крупными. "Наутилус",  несмотря  на  быстроту  своего  хода,  в
течение  многих  часов  шел  в  окружении  этих  животных,  во   множестве
попадавших  в  сети.  Я  узнал  представителей  девяти   видов,   согласно
классификации д'Орбиньи, типических для тихоокеанской фауны.
   Море щедро развертывало перед нами картины, одна  другой  пленительнее!
Оно разнообразило их до бесконечности. Оно меняло без устали  декорации  и
обстановку сцены, радуя глаз.  Оно  не  только  развлекало  нас,  позволяя
наблюдать живые существа в родной им стихии, но и открывало нам свои самые
сокровенные тайны.
   Днем, 11 декабря, я читал в салоне книгу из библиотеки  капитана  Немо.
Нед Ленд и Консель при раздвинутых  ставнях  любовались  ярко  освещенными
водами. "Наутилус" стоял на месте. Наполнив резервуары, судно держалось на
глубине  тысячи  метров,  в  слоях  мало  обитаемых,  где   крупная   рыба
встречается чрезвычайно редко.
   Я читал прелестную книгу  Жана  Масэ  "Служители  желудка",  восхищаясь
неподражаемым остроумием автора, как вдруг Консель позвал меня.
   - Не угодно ли вашей милости  подойти  сюда  на  минуту?  -  сказал  он
каким-то странным голосом.
   - Что случилось, Консель?
   - Не угодно ли взглянуть.
   Я встал, подошел к окну, взглянул наружу.
   В пространстве,  ярко  освещенном  прожектором  "Наутилуса",  виднелась
повисшая среди вод какая-то черная  громада.  Я  пристально  всматривался,
разглядывая это гигантское китообразное животное. И вдруг у меня мелькнула
мысль.
   - Корабль! - вскричал я.
   - Да, - отвечал канадец, - затонувший корабль с перебитым рангоутом!
   Нед Ленд не ошибался. Перед нами был корабль, потерпевший  крушение,  с
перерезанными вантами, беспомощно висевшими на цепях. Корпус судна был еще
в хорошем состоянии; казалось, кораблекрушение произошло  всего  несколько
часов назад. Обломки трех мачт, выступавшие над палубой едва на два  фута,
свидетельствовали, что  команде  судна  пришлось  пожертвовать  рангоутом.
Наполнившись водой, судно накренилось на бакборт.  Какую  грусть  наводило
это судно! Но еще большая грусть охватывала при  виде  трупов  на  палубе,
привязанных канатами! Я насчитал шесть трупов: четыре мужских - один так и
застыл, стоя  у  руля,  -  один  женский.  Женщина  с  ребенком  на  руках
высунулась наполовину из решетчатого отверстия юта!
   Она была молода. При ярком свете прожектора я мог даже различить  черты
ее лица, еще не тронутого разложением. В отчаянии она подняла над  головой
младенца, цеплявшегося ручонками за материнскую шею! Лица четырех моряков,
пытавшихся в последнем усилии разорвать веревки, связывающие их с  тонущим
судном, поистине были ужасны. Один  лишь  рулевой,  с  прилипшими  ко  лбу
седыми волосами и ясным лицом,  сохранял  спокойствие  и,  сжимая  штурвал
рукою, казалось, по-прежнему управлял своим трехмачтовым  кораблем  в  его
последнем пути в пучинах океана!
   Какое страшное зрелище. Молча, с бьющимся сердцем, стояли мы, не отводя
глаз  от  этой  картины  кораблекрушения,  как  бы  заснятого   в   минуту
катастрофы!
   А прожорливые акулы уже устремлялись на запах человеческого мяса!
   И пока "Наутилус", лавируя, огибал корпус потонувшего корабля, я  успел
прочесть на его корме: "Флорида" _Зундерланд_.
 
  

19. ВАНИКОРО

   Трагическая гибель  "Флориды"  не  являлась  каким-либо  исключительным
случаем  катастрофы  на  море.  В  дальнейшем,  плавая  в  морях  наиболее
судоходных,   мы   все   чаще   встречали   остовы   судов,    потерпевших
кораблекрушение, догнивавших в воде; а на самом дне  моря  ржавели  пушки,
ядра, якоря, цепи и тысячи других железных обломков.
   Одиннадцатого декабря мы приблизились  к  берегам  архипелага  Паумоту,
бывшей Бугенвильской "опасной группы островов", разбросанных на протяжении
пятисот лье, с востока-юго-востока на  запад-северо-запад,  под  13o30'  -
20o50' южной широты и 125o30' - 151o30' западной долготы, от острова  Дюси
до острова Лазарева (Матахива).
   Этот архипелаг занимает площадь в триста  семьдесят  квадратных  лье  и
состоит из шестидесяти групп островов, в числе которых находится и  группа
Гамбье  (Мангарева),  принадлежащая  Франции.  Это   коралловые   острова.
Медленная, но неустанная работа полипов со временем приведет к  тому,  что
все эти острова соединятся между собой. Затем вновь образовавшийся  массив
суши сплотится рано или поздно  с  соседним  архипелагом,  и  между  Новой
Зеландией и Новой Каледонией, простираясь вплоть до  Маркизских  островов,
возникнет пятый материк.
   Однажды я заговорил на эту тему с капитаном Немо, но  он  сухо  ответил
мне:
   - Нужны новые люди, а не новые континенты!
   Держась  намеченного  курса,   "Наутилус"   проходил   вблизи   острова
Клермон-Тоннер, любопытнейшего из островов всей группы,  открытой  в  1822
году капитаном "Минервы" Беллом. И тут мне представился  случай  наблюдать
колонии  мадрепоровых  кораллов,  которым  обязаны  своим   происхождением
острова в этой части Тихого океана.
   Мадрепоровые  кораллы  -  настоящие  рифообразователи,  их  не   должно
смешивать с другими видами  кораллов.  Это  морские  животные,  обладающие
известковым  скелетом.  Различие  в  структуре  их  скелета   дало   моему
знаменитому учителю  Мильн-Эдвардсу  основание  подразделить  их  на  пять
отрядов.  Миллиарды  этих   микроскопических   животных   создают   своими
известковыми скелетиками мощные сооружения: береговые рифы,  острова.  Тут
они образуют лагуну, замыкая океанские  воды  в  кольцо  более  или  менее
удлиненного  атолла.  Там  воздвигают  барьерные  рифы,  подобные   рифам,
опоясывающим берега Новой Каледонии и многих островов Паумоту.  А  в  иных
местах, как на островах Общества  и  на  острове  Маврикия,  они  возводят
рифовые утесы, высокие отвесные стены, у основания которых глубина  океана
значительна.
   Мы  шли  на  расстоянии  нескольких  кабельтовых  от  подножия  острова
Клермон-Тоннер, и я не мог надивиться гигантскими сооружениями, созданными
столь микроскопическими зодчими. Эти своеобразные  фундаменты  являются  в
основном творением мадрепоровых кораллов, а также  коралловых  полипняков,
известных под названием миллепоровых (из гидроидных), дырчатых -  поритов,
звездчат - астрей  и  мозговиков  -  меандрин.  Известковые  полипняки,  а
именно, виды, созидающие рифы  и  острова,  придерживаются  берегов  суши.
Волны и ветер наносят к  живым  полипнякам  обломки  кораллов,  ракушек  и
прочее. Первоначально образуется береговой риф; затем  полоса  полипняков,
постепенно отступая  от  берега,  образует  барьерный  риф;  в  дальнейшем
происходит погружение центрального кораллового острова ниже  уровня  моря,
и, таким образом, появляется атолл. Такова по крайней мере теория Дарвина,
объясняющая происхождение атолла, - теория, по моему мнению, более близкая
к  истине,  нежели  утверждения  его  противников,  что  якобы  базой  для
нарастания  живых  полипняков  служат  вершины  гор   или   вулканов,   не
достигающих всего нескольких футов до поверхности океана.
   Я мог наблюдать вблизи эти любопытные известковые  цоколи,  погруженные
на триста метров в морские глубины и отливающие перламутровым блеском  при
ярком свете наших электрических огней.
   Консель  спросил  меня,  сколько  времени  требует   возведение   таких
колоссальных массивов, и был крайне удивлен, когда я ответил ему, что,  по
вычислениям ученых, толща коралловых отложений за сто лет увеличивается на
одну восьмую дюйма [как  показали  более  поздние  наблюдения,  коралловые
полипняки растут гораздо быстрее, давая  иногда  за  год  десять  и  более
сантиметров].
   -  Стало  быть,  чтобы  возвести  такие   стены,   -   сказал   он,   -
потребовалось...
   -  Сто   девяносто   две   тысячи   лет,   друг   Консель!   Библейское
летоисчисление, видимо, слишком омолодило  Землю.  Помимо  того,  формация
каменноугольная, иначе говоря, минерализация допотопных  лесов,  требовала
еще более продолжительного времени.  Впрочем,  должен  заметить,  что  под
библейскими днями сотворения мира следует подразумевать целые эпохи, а  не
промежуток  времени  между   восходом   солнца,   тем   более   что,   как
свидетельствует библия, солнце создано не в первый день творения.
   Когда "Наутилус" поднялся на поверхность океана, я мог охватить  глазом
едва выступающий из воды и поросший густым  лесом  остров  Клермон-Тоннер.
Морские штормы и бури оплодотворили, видимо,  известковую  почву  острова.
Зерно, унесенное ураганом с соседней суши, упало  однажды  на  эту  почву,
удобренную разложившимися остатками морских рыб и водорослей,  и  принесло
богатые всходы. Волны выбросили на остров  кокосовый  орех,  созревший  на
дальнем берегу. Зерна дали ростки. Выросли  деревья.  Деревья  задерживали
испарения воды. Возник ручей. Остров постепенно покрылся  растительностью.
Морским течением, вместе со  стволами  деревьев,  вырванных  из  земли  на
соседних  островах,  были  занесены   различные   микроорганизмы,   черви,
насекомые. Черепахи стали класть тут свои  яйца.  Птицы  свили  гнезда  на
молодых  деревцах.  Постепенно  развилась   жизнь   мира   животного.   И,
привлеченный свежестью зелени и плодородием  почвы,  на  острове  появился
человек. Так образовались коралловые  острова  -  величественное  творение
микроскопических животных.
   К вечеру Клермон-Тоннер скрылся из виду,  и  "Наутилус"  резко  изменил
курс.  Пройдя  тропик  Козерога  под  135o  долготы,   подводный   корабль
направился на запад-северо-запад и прошел всю зону между  тропиками.  Хотя
лучи тропического солнца и были жгучи, мы все  же  не  страдали  от  жары,
потому что на  глубине  тридцати  -  сорока  метров  температура  воды  не
превышала десяти - двенадцати градусов.
   Пятнадцатого декабря мы прошли западнее живописного архипелага Общества
и прелестного острова Таити, жемчужины Тихого океана. Утром  в  нескольких
милях под ветром я увидел высокие вершины этого острова. В  его  водах  мы
выловили  несколько  превосходных  рыб:  беломясых  тунцов,  альбакоров  и
похожих на морских змей рыб мурен.
   "Наутилус" прошел восемь тысяч  сто  миль.  Когда  мы  проходили  между
архипелагом Тонга-Табу, где погибли экипажи "Арго", "Порт-о-Пренс" и  "Дюк
оф Портланд", и архипелагом Мореплавателей, где был убит  капитан  Лангль,
друг Лаперуза, лаг "Наутилуса" отметил девять тысяч семьсот двадцать миль.
Затем мы обошли архипелаг Фиджи, где были убиты матросы из команды "Юнион"
и капитан Бюро из Нанта, командир корабля "Любезная Жозефина".
   Архипелаг Фиджи растянулся на сто лье с севера на юг и на девяносто лье
с востока на запад, под 6o и 2o южной широты и 174o-179o западной долготы.
Он представлял собою группу островков,  барьерных  рифов  и  островов,  из
которых крупнейшие - Вити-Леву, Вануа-Леву и Кандюбон.
   Острова эти были открыты Тасманом в 1643 году; в том же году  Торичелли
изобрел барометр, а Людовик XIV вступил на  престол.  Предоставляю  судить
читателю, которое из этих событий было полезнее для человечества!  В  1774
году эти острова посетил Кук, в 1793 году д'Антркасто, и, наконец, в  1827
году Дюмон д'Юрвиль, распутавший географический хаос этого архипелага.
   "Наутилус" шел близ бухты  Вайлеа,  памятной  в  связи  с  трагическими
приключениями  капитана  Диллона,  который  первый  осветил  тайну  гибели
кораблей Лаперуза.
   Мы несколько раз закидывали драгу  и  извлекли  множество  превосходных
устриц. Следуя наставлениям Сенеки, мы вскрывали раковины тут же за столом
и глотали устрицы с жадностью. Эти моллюски принадлежат к виду, известному
под названием Ostrea lamellosa, чрезвычайно распространенному на Корсике.
   Бухта Вайлеа, видимо, была велика; и если бы не  злейшие  враги  устриц
морские  звезды  и  крабы,  пожирающие  молодых  моллюсков   в   громадных
количествах, скопление раковин привело бы к полному обмелению бухты,  если
учесть, что каждый моллюск производит до двух миллионов яиц.
   И если Неду Ленду на этот раз не пришлось каяться в своем обжорстве, то
лишь  потому,  что  устрицы  единственное   блюдо,   которое   не   грозит
расстройством желудка. В самом деле, нужно  съесть  не  менее  шестнадцати
дюжин этих двустворчатых моллюсков, чтобы организм человека получил триста
пятнадцать граммов  азотистых  веществ,  необходимых  для  его  питания  в
течение дня.
   Двадцать пятого декабря "Наутилус" шел мимо  островов  Ново-Гебридского
архипелага, открытого Квиросом в 1606 году,  исследованного  Бугенвилем  в
1768 году и получившего свое нынешнее наименование от Кука  в  1773  году.
Группа эта состоит в основном из девяти больших островов,  следующих  один
за  другим  на  протяжении  ста  двадцати  лье  с  северо-северо-запада  к
юго-юго-востоку, под 15o-2o южной широты и 164o-168o долготы. В полдень мы
проходили довольно близко от острова  Ору;  и  у  меня  осталось  от  него
впечатление сплошного лесного массива, увенчанного высоким горным пиком.
   В тот день было рождество, и Нед Ленд,  как  мне  показалось,  приуныл,
вспоминая традиционное  "Christmas"  -  подлинный  семейный  праздник,  до
фанатизма почитаемый протестантами.
   Капитан Немо не появлялся уже целую неделю. Наконец, утром  27  декабря
он  вошел  в  салон  так  непринужденно,  словно  мы  расстались   с   ним
каких-нибудь  пять  минут  назад.  А  я  как  раз  искал  на  карте  место
прохождения "Наутилуса". Капитан подошел ко мне и, указав точку на  карте,
коротко сказал:
   - Ваникоро.
   Название подействовало на меня магически. Это было название островов, у
которых погибли корабли Лаперуза.
   Я вскочил на ноги.
   - "Наутилус" держит курс на Ваникоро? - спросил я.
   - Да, господин профессор, - отвечал капитан.
   - И  я  могу  побывать  на  этих  знаменитых  островах,  где  потерпели
кораблекрушение "Буссоль" и "Астролябия"?
   - Если вам будет угодно, господин профессор.
   - А как далеко до Ваникоро?
   - А вот и Ваникоро, господин профессор.
   Вместе с капитаном Немо я поднялся на палубу и глазами жадно  впился  в
горизонт.
   На северо-востоке  виднелись  два  острова,  разные  по  величине,  но,
несомненно, вулканического происхождения, окруженные коралловым  барьером,
приблизительно до  сорока  миль  в  окружности.  Мы  были  вблизи  острова
Ваникоро. Вернее, мы были у входа в маленькую гавань  Вану,  расположенную
под 16o4' южной широты и 164o32' восточной долготы. Остров, казалось,  был
сплошь покрыт зеленью, начиная от берега до горных  вершин,  над  которыми
возвышалась вершина Капого высотою четыреста семьдесят шесть туазов.
   "Наутилус",  войдя  через  узкий  пролив  внутрь  кораллового  барьера,
очутился за линией прибоя, в гавани, глубина которой доходила до  тридцати
- сорока саженей. В тени мангров виднелись фигуры  дикарей,  с  величайшим
удивлением следивших за нашим судном. Быть  может,  они  принимали  черный
веретенообразный корпус "Наутилуса" за какое-нибудь китообразное животное,
которого надо было опасаться?
   Капитан Немо спросил меня, что мне известно о гибели Лаперуза.
   - То, что известно всем, капитан, - отвечал я.
   - А не можете ли вы посвятить меня в то, что известно всем?  -  не  без
иронии спросил капитан.
   - Очень охотно!
   И  я  стал  пересказывать  ему  содержание  последних  сообщений  Дюмон
д'Юрвиля.
   Вот краткое изложение событий.
   Лаперуз и его помощник, капитан де Лангль, в  1785  году  были  посланы
Людовиком XVI в кругосветное плавание на корветах "Буссоль" и "Астролябия"
и бесследно пропали.
   В 1791  году  французское  правительство,  встревоженное  судьбой  двух
корветов Лаперуза, снарядило спасательную экспедицию  под  командой  Бруни
д'Антркасто, в составе двух фрегатов "Решерш" и "Эсперанс", которые  вышли
в плавание из Бреста 28 сентября.
   Спустя два месяца стало известно из показаний некоего Боуэна, командира
корабля "Албермель", что обломки каких-то судов были  замечены  у  берегов
Новой Георгии. Но д'Антркасто, не  зная  об  этом  сообщении,  -  к  слову
сказать,  довольно  сомнительном,  -   держал   свой   путь   к   островам
Адмиралтейства, которые в рапорте капитана Гунтера указывались  как  место
кораблекрушения корветов Лаперуза.
   Поиски д'Антркасто были  безуспешны.  Корветы  спасательной  экспедиции
прошли мимо Ваникоро, не останавливаясь, и  плавание  для  них  окончилось
трагически, ибо экспедиция  стоила  жизни  самому  д'Антркасто,  двум  его
помощникам и многим матросам из команды корветов.
   Первым на несомненные  следы  гибели  кораблей  Лаперуза  напал  старый
морской волк, капитан Дилон, отлично знавший Тихий океан. 15 мая 1824 года
его корабль "Святой Патрик" проходил мимо острова Тикопиа,  принадлежащего
к Ново-Гебридской группе. Там один туземец, приплывший к кораблю в пироге,
продал капитану  серебряный  эфес  шпаги,  на  котором  сохранились  следы
какой-то надписи. Тот же туземец рассказал Дилону, что шесть лет назад  он
видел на Ваникоро двух европейцев из экипажа кораблей, разбившихся о  рифы
вблизи этого острова.
   Дилон сообразил,  что  речь  идет  о  корветах  Лаперуза,  исчезновение
которых волновало весь мир. Он решил идти  на  Ваникоро,  где,  по  словам
туземца, сохранились еще следы кораблекрушения.  Но  ветры  и  течения  не
позволили Дилону осуществить его намерение.
   Дилон вернулся в Калькутту. Там он сумел заинтересовать своим открытием
Азиатское общество и  Ост-Индскую  компанию,  и  в  его  распоряжение  был
предоставлен корабль, также получивший название "Решерш". 23  января  1827
года,  сопровождаемый  французским   представителем,   Дилон   отплыл   из
Калькутты.
   После неоднократных остановок в различных пунктах Тихого океана, 7 июля
1827 года, корабль "Решерш" бросил, наконец,  якорь  в  той  самой  гавани
Вану, где сейчас стоял "Наутилус".
   Дилон нашел тут множество остатков кораблекрушения: якоря, инструменты,
блоковые   стропы,   камнеметы,   восемнадцатифунтовое    ядро,    обломки
астрономических приборов, кусок гакаборта и бронзовый колокол с  надписью:
"Отлит Базеном", с клеймом литейной Брестского арсенала и датой "1785". Не
оставалось ни малейшего сомнения!
   Дилон, продолжая поиски доказательств, пробыл на  месте  катастрофы  до
октября месяца. Затем он поднял якорь  и  через  Новую  Зеландию  пошел  в
Калькутту. 7 апреля 1828 года он воротился  во  Францию  и  был  милостиво
принят Карлом X.
   В то же самое время Дюмон д'Юрвиль, ничего не зная об открытии  Дилона,
продолжал поиски следов кораблекрушения в совершенно  другом  направлении.
Со слов одного китобоя ему стало известно, что у дикарей Луизиады и  Новой
Каледонии видели медаль и крест св.Людовика.
   Дюмон д'Юрвиль, командир "Астролябии", вышел в море и спустя два месяца
после того, как Дилон покинул Ваникоро, бросил якорь у  Гобарт-Тоуна.  Тут
он узнал  о  результатах  поисков  Дилона  и  помимо  того  ознакомился  с
показанием  некоего  Джемса  Гоббса,  помощника   капитана   "Юниона"   из
Калькутты, который утверждал, что, пристав к острову, лежащему  под  8o18'
южной широты и 156o30'  восточной  долготы,  он  якобы  видел  у  туземцев
железные брусья и куски красной ткани.
   Дюмон д'Юрвиль, смущенный этими противоречивыми сведениями и  не  зная,
можно ли им верить, решился все же идти по следам Дилона.
   Десятого февраля  1828  года  корвет  "Астролябия"  подошел  к  острову
Тикопиа. Приняв на борт в качестве лоцмана и переводчика бывшего  матроса,
обосновавшегося на этом острове, судно взяло курс на Ваникоро.  Подойдя  к
острову 12 февраля, "Астролябия", лавируя между  его  коралловыми  рифами,
только 20 февраля, преодолев рифовые барьеры, вошла в гавань Вану.
   Двадцать третьего февраля матросы "Астролябии",  вернувшись  из  обхода
острова,  принесли  несколько  малоценных  обломков.  Туземцы   отказались
указать  им  место  катастрофы,  отговариваясь   непониманием.   Поведение
туземцев было подозрительным и наводило на мысль, что они плохо обошлись с
потерпевшими кораблекрушение. Они как будто боялись,  что  Дюмон  д'Юрвиль
явился отомстить за Лаперуза и его злосчастных спутников.
   Наконец, 26 февраля, прельстившись подарками и поняв, что им не  грозит
расплата за содеянное, туземцы указали  помощнику  капитана  Жаконо  место
катастрофы.
   Там, на глубине трех-четырех саженей под водою,  между  рифами  Паку  и
Вану,  лежали  якоря,  пушки,  железные  и   свинцовые   чушки   балласта,
покрывшиеся уже известковыми отложениями.  Шлюпка  и  китобойное  судно  с
"Астролябии" направились к этому месту и с большим трудом подняли  со  дна
якорь, весивший тысячу восемьсот фунтов, пушку, стрелявшую восьмифунтовыми
ядрами, одну свинцовую чушку и две медные камнеметные мортиры.
   Дюмон д'Юрвиль, опросив туземцев, узнал, что  Лаперуз,  потерявший  оба
корабля, разбившиеся  о  рифовый  барьер  острова,  выстроил  из  обломков
небольшое суденышко и вновь пустился в  плавание,  чтобы  опять  потерпеть
кораблекрушение... Где? Этого никто не знал.
   Командир "Астролябии" воздвиг  под  сенью  мангров  памятник  отважному
мореплавателю и его спутникам. Это была простая четырехгранная пирамида на
коралловом пьедестале. Ни кусочка металла, на который так  падки  туземцы,
не пошло на этот памятник!
   Дюмон д'Юрвиль хотел тут же сняться с якоря.  Но  команда  "Астролябии"
была изнурена лихорадкой, свирепствовавшей в этих местах, да и сам он  был
болен. Он мог пуститься в обратный путь только 17 марта.
   Между тем французское правительство, полагая,  что  Дюмон  д'Юрвиль  не
знает об открытии  Дилона,  послало  на  Ваникоро  корвет  "Байонез",  под
командою Легоарана де Тромлена, стоявший тогда у западного берега Америки.
"Байонез" бросил якорь у берегов Ваникоро спустя несколько  месяцев  после
отплытия "Астролябии".  Никаких  новых  документов  не  было  найдено,  но
выяснилось, что дикари не тронули мавзолея Лаперуза.
   Вот все, что я мог сообщить капитану Немо.
   - Итак, - сказал он, - по  сей  день  неизвестно,  где  погибло  третье
судно, выстроенное потерпевшими кораблекрушение у Ваникоро?
   - Неизвестно.
   Капитан ничего не ответил, но знаком пригласил меня следовать за ним  в
салон. "Наутилус" погрузился на  глубину  нескольких  метров,  и  железные
створы раздвинулись.
   Я кинулся к окну, и под коралловыми отложениями, под  покровом  фунгий,
сифоновых, альциониевых кораллов, кариофиллей, среди  мириадов  прелестных
рыбок, радужниц, глифизидонов, помферий,  диакопей,  жабошипов  я  заметил
обломки, не извлеченные экспедицией Дюмон д'Юрвиля, железные части, якоря,
пушки, ядра, форштевень - словом, части корабельного снаряжения,  поросшие
теперь животными, похожими на цветы.
   В то время как я  рассматривал  эти  плачевные  останки,  капитан  Немо
сказал мне внушительным тоном:
   - Капитан Лаперуз вышел в  плаванье  седьмого  декабря  тысяча  семьсот
восемьдесят пятого года на корветах "Буссоль" и  "Астролябия".  Сперва  он
базировался  на  Ботани-Бэй,  затем  посетил  архипелаг  Общества,   Новую
Каледонию, направился к Санта-Крусу и бросил якорь  у  Намука,  одного  из
островов Гавайской группы. Наконец, корветы  Лаперуза  подошли  к  рифовым
барьерам,  окружающим  остров  Ваникоро,  в  ту   пору   еще   неизвестным
мореплавателям. "Буссоль", который шел впереди, натолкнулся на рифы  около
южного берега. "Астролябия" поспешила к нему на помощь и тоже наскочила на
риф. Первый корвет затонул почти мгновенно. Второй,  севший  на  мель  под
ветром, держался еще несколько  дней.  Туземцы  оказали  довольно  хороший
прием потерпевшим кораблекрушение. Лаперуз обосновался на острове и  начал
строить небольшое судно из  остатков  двух  корветов.  Несколько  матросов
пожелали остаться на Ваникоро. Остальные,  изнуренные  болезнями,  слабые,
отплыли с Лаперузом в направлении Соломоновых островов и  погибли  все  до
одного  у  западного  берега  главного  острова   группы,   между   мысами
Разочарования и Удовлетворения!
   - Но как вы об этом узнали? - вскричал я.
   - Вот что я нашел на месте последнего кораблекрушения!
   И капитан Немо показал мне жестяную шкатулку с  французским  гербом  на
крышке, заржавевшую в соленой морской воде. Он  раскрыл  ее,  и  я  увидел
свиток пожелтевшей бумаги, но все же текст можно было прочесть.
   Это  была  инструкция  морского  министерства   капитану   Лаперузу   с
собственноручными пометками Людовика XVI на полях!
   - Вот смерть, достойная моряка! - сказал капитан Немо. - Он покоится  в
коралловой могиле. Что может быть спокойнее этой могилы?  Дай  бог,  чтобы
моим товарищам и мне выпала такая же доля!
 
 
 
20. Торрессов пролив
 
В ночь с 27 на 28 декабря мы оставили Ваникоро. "Наутилус" взял курс на
юго-запад и, развив большую скорость, в три дня прошел  семьсот  пятьдесят
лье,  словом,  расстояние,  отделяющее   группу   островов   Лаперуза   от
юго-восточной оконечности Новой Гвинеи.
   Лишь только мы встали, утром, первого января  1868  года,  я  вышел  на
палубу, и тут меня встретил Консель.
   - С вашего позволения, господин профессор,  я  хотел  бы  пожелать  вам
счастья в новом году, - сказал он.
   - За чем же стало дело, Консель? Вообрази, что  мы  в  Париже,  в  моем
кабинете в Ботаническом саду! Но  скажи,  в  чем  ты  видишь  счастье  при
нынешних  наших  обстоятельствах?  Жаждешь  ли  вырваться  из  плена,  или
мечтаешь продлить наше подводное путешествие?
   - Ей-ей, не знаю, что и сказать!  -  отвечал  Консель.  -  Много  чудес
довелось нам увидеть, и, признаться, в  эти  два  месяца  у  нас  не  было
времени скучать. Последнее чудо, говорят,  всегда  самое  удивительное;  и
если впредь будет так продолжаться, я уж и не знаю, чем все это  кончится!
По-моему, такого случая нам никогда больше не представится...
   - Никогда, Консель!
   - Да и господин Немо вполне оправдывает свое латинское имя.  Он  ничуть
нас не стесняет, словно бы и вправду не существует!
   - Верно, Консель.
   - Я полагаю, сударь, что счастливым будет тот год, в котором мы  увидим
все на свете...
   - Все увидим, Консель? Пожалуй, это будет длинная история! А что думает
Нед Ленд?
   - Нед Ленд держится совершенно другого мнения, - отвечал Консель.  -  У
него положительный склад ума и требовательный желудок. Ему скучно смотреть
на рыб и есть рыбные блюда. Как истый англосакс, он привык к бифштексам  и
не брезгует бренди и джином - в умеренной дозе! Понятно,  что  ему  трудно
обходиться без мяса, хлеба и вина!
   - Что касается  меня,  Консель,  меньше  всего  я  обеспокоен  вопросом
питания. Меня вполне удовлетворяет режим на борту "Наутилуса".
   - И меня тоже, - отвечал Консель. - Поэтому я так же охотно остался  бы
тут, как мистер Ленд охотно бы отсюда бежал. Сложись новый год несчастливо
для меня, значит для него он сложился  бы  счастливо,  и  наоборот!  Таким
манером один из нас обязательно будет доволен. Ну, а в заключение  пожелаю
господину профессору всего, что он сам себе желает!
   - Благодарю, Консель! А новогодних подарков тебе придется  обождать  до
более удобного времени; пока же удовольствуйся крепким пожатием руки.  Вот
все, что я могу тебе предложить!
   - Господин профессор никогда не был так щедр, - ответил Консель.
   Затем Консель ушел.
   Второе января. Мы прошли одиннадцать тысяч триста  сорок  миль,  короче
говоря, пять тысяч  двести  пятьдесят  лье  с  момента  нашего  выхода  из
Японского моря.
   Перед  нами  расстилались  опасные  воды  Кораллового  моря,  омывающие
северо-восточные берега Австралии. Наше судно шло на расстоянии нескольких
миль от коварного барьерного рифа, о который 10 июня  1770  года  едва  не
разбились корабли Кука. Судно, на котором находился сам Кук, наткнулось на
рифовую  гряду  и  не  затонуло  лишь  потому,   что   коралловая   глыба,
отломившаяся при столкновении, застряла в пробоине корпуса корабля.
   У меня было сильное  желание  осмотреть  эту  гряду  коралловых  рифов,
которая тянулась по горизонту на  целые  триста  шестьдесят  лье.  Об  эту
каменную стену яростно билась вода,  и  буруны  в  облаках  белой  пены  с
грохотом рассыпались в стороны.
   Но в этот момент "Наутилус" ушел в морские пучины,  и  мне  не  удалось
увидеть  вблизи  высоких  коралловых  стен.   Пришлось   удовольствоваться
изучением различных образцов рыб, попавших в сети.  Я  сразу  же  приметил
крупных тунцов с серебристо-белым брюхом и темными поперечными полосами на
золотисто-голубой спине, которые исчезают, как только рыба умирает.  Тунцы
следовали за судном целыми стаями; их  чрезвычайно  вкусное  мясо  приятно
разнообразило наш стол.  В  сети  попались,  тоже  в  большом  количестве,
морские караси длиной в пять сантиметров,  вкусом  напоминавшие  дорад,  и
рыбы-летучки, настоящие подводные ласточки, которые в темные ночи бороздят
то воздух, то воду своими  фосфоресцирующими  телами.  Среди  моллюсков  и
зоофитов я нашел запутавшиеся в петлях сетей различные  виды  альционарий,
морских ежей, ракушек-молотков, церитов, башенок,  стеклушек.  Флора  была
представлена   прекрасными   плавучими    водорослями,    ламинариями    и
макроцистисами, покрытыми слизью, сочившейся сквозь их поры; и между  ними
я нашел прелестный экземпляр nemastoma geliniaroide, которую я приобщил  к
музейной коллекции в качестве редкого явления природы.
   Два дня спустя, переплыв через Коралловое море,  4  января  мы  увидели
берега Папуа. По этому случаю капитан Немо сообщил мне о  своем  намерении
пройти в Индийский океан через Торресов  пролив.  Это  было  все,  что  он
сказал. Нед Ленд с удовлетворением отметил, что этим путем мы приближаемся
к европейским берегам.
   Торресов пролив считается опасным для мореплавателей  не  только  из-за
обилия рифов, но и из-за того, что на его берегах часто появляются дикари.
   Пролив этот отделяет Австралию от большого острова  Новой  Гвинеи,  или
Папуа.
   Остров Папуа простирается на четыреста лье в длину  и  сто  тридцать  в
ширину и занимает площадь в сорок тысяч географических лье. Он  лежит  под
0o19' и 10o2' южной широты и 128o23' и 146o15' долготы. В  полдень,  когда
помощник капитана определял высоту солнца,  я  разглядел  цепи  Арфальских
гор, вздымавшиеся террасами и увенчанные остроконечными вершинами.
   Земля эта была открыта в  1511  году  португальцем  Франциско  Серрано.
Затем тут побывали: в 1526 году дон Хозе де Менезес, в 1527 - Грихальва, в
1528 - испанский генерал Альвар де Сааверда, в 1545 - Хуго Ортес, в 1616 -
голландец Саутен, в 1753 - Никола Срюик, затем  Тасман,  Дампиер,  Фюмель,
Картере, Эдварде, Бугенвиль, Кук, Форрест, Мак Клур, в 1792 - д'Антркасто,
в 1823 - Дюппере и в 1827 - Дюмон  д'Юрвиль.  Де  Риенци  сказал  об  этом
острове: "Тут средоточие всех меланезийских чернокожих", и я не сомневался
более, что случайности плавания столкнут меня со страшными андаменами.
   Итак, "Наутилус" стоял у входа в  опаснейший  на  земном  шаре  пролив,
войти в который едва осмеливались  самые  отважные  мореплаватели.  Пролив
этот был открыт  Луисом  Торресом  на  обратном  пути  из  южных  морей  в
Меланезию. В этом же проливе в 1840 году едва не погибли  севшие  на  мель
корветы  экспедиции  Дюмон  д'Юрвиля.   Сам   "Наутилус",   пренебрегавший
опасностями морского плавания, должен был остерегаться коралловых рифов.
   Торресов пролив имеет в ширину приблизительно тридцать четыре  лье,  но
бесчисленное множество островов, островков,  бурунов  и  скал  делают  его
почти непроходимым для судов. Учитывая это,  капитан  Немо  принял  всякие
предосторожности, "Наутилус" шел на  уровне  воды  и  с  малой  скоростью.
Лопасти винта, напоминая хвостовой плавник кита, медленно рассекали волны.
   Воспользовавшись случаем, я и оба мои спутника вышли на  палубу,  вечно
пустующую. Мы стали за штурвальной рубкой, и, если  не  ошибаюсь,  капитан
Немо находился там и сам управлял "Наутилусом".
   Передо мной была превосходная  карта  Торресова  пролива,  составленная
инженером-гидрографом Винценданом  Дюмуленом  и  мичманом  -  впоследствии
адмиралом - Купван Дебуа, состоявшим при штабе Дюмон д'Юрвиля во время его
последнего кругосветного плавания. Эта карта, как  и  карта,  составленная
капитаном Кингом, - лучшие карты Торресова  пролива,  вносящие  ясность  в
путаницу этого рифового лабиринта. Я изучал их с величайшим вниманием.
   Вокруг нас бушевало разъяренное море. Взбаламученные воды, подхваченные
сильным течением, неслись с юго-востока на северо-запад со скоростью  двух
с половиною миль и с  грохотом  разбивались  о  гребни  коралловых  рифов,
выступавшие среди вспененных волн.
   - Скверное море! - сказал Нед Ленд.
   - Прескверное! - отвечал я. - И вовсе непригодное для такого судна, как
"Наутилус".
   - Надо полагать, - продолжал канадец,  -  что  проклятый  капитан  Немо
хорошо знает путь, иначе его посудина вдребезги разбилась бы о  коралловые
рога, что высовываются из воды!
   В  самом  деле,  положение  было  опасным.  Но  "Наутилус",  словно  по
волшебству, легко скользил среди предательских рифов. Он не  придерживался
маршрута "Астролябии" и "Зеле", оказавшегося роковым для  Дюмон  д'Юрвиля.
Он взял курс много севернее и, обогнув остров Меррея,  опять  повернул  на
юго-запад к Кумберландскому проходу. Я думал, что мы войдем в этот проход,
по внезапно  "Наутилус"  изменил  направление  и  пошел  на  северо-запад,
лавируя меж бесчисленных и мало  исследованных  островов  и  островков,  к
острову Тунда и каналу Опасному.
   Я уже спрашивал себя: "Неужели капитан Немо настолько безрассуден,  что
введет свое судно в канал, где сели на мель оба корвета  Дюмон  д'Юрвиля?"
Но тут "Наутилус", вторично переменив направление, пошел прямо на запад, к
острову Гвебороар.
   Было три часа пополудни.  Морской  прилив  почти  достиг  своей  высшей
точки. "Наутилус" шел близ берегов Гвебороара, который и посейчас еще живо
представляется мне в  кудрявой  зелени  панданусов.  Мы  плыли  вдоль  его
берегов на расстоянии не менее двух миль.
   Вдруг сильным толчком  меня  свалило  с  ног.  "Наутилус"  наскочил  на
подводный риф и стал на месте, слегка накренившись на бакборт.
   Поднявшись, я увидел на палубе капитана Немо и помощника капитана.  Они
исследовали положение судна,  обмениваясь  отрывистыми  фразами  на  своем
непостижимом наречии.
   А вот каково было положение.  За  штирбортом,  в  двух  милях  от  нас,
виднелся остров Гвебороар, вытянувшийся с севера на запад, как  гигантская
рука. На юго-востоке уже показывались из воды обнаженные  морским  отливом
верхушки коралловых рифов. Мы сели на мель  в  таком  месте,  где  морские
отливы довольно слабы - обстоятельство весьма неприятное для  "Наутилуса".
Однако судно не пострадало при столкновении - настолько  прочным  был  его
корпус. Но если даже в корпусе "Наутилуса"  не  было  изъяна,  пробоины  и
течи, все  же  ему  грозила  опасность  остаться  навсегда  прикованным  к
подводным рифам. И тогда пришел бы конец подводному кораблю капитана Немо!
   Мои раздумья нарушил капитан Немо, как всегда  невозмутимый,  прекрасно
владевший собою. На его лице нельзя было прочесть ни волнения, ни досады.
   - Несчастный случай? - спросил я.
   - Случайная помеха! - ответил он.
   - Помеха, - возразил я, - которая, возможно, принудит вас стать жителем
земли, от которой вы бежите!
   Капитан Немо метнул на меня загадочный взгляд  и  отрицательно  покачал
головой. Жест его говорил достаточно ясно, что ничто и никогда не заставит
его ступить ногой на сушу. Затем он сказал:
   - Впрочем, господин Аронакс, "Наутилусу" вовсе не грозит гибель. Он еще
будет знакомить вас  с  чудесами  океана.  Наше  путешествие  только  лишь
началось, и я отнюдь не желаю так скоро лишиться вашего общества.
   - Однако, капитан Немо, - отвечал я, делая вид,  что  не  понял  смысла
насмешливой фразы, - мы сели на мель во  время  прилива.  Вообще  в  Тихом
океане  сила  прилива  очень  незначительна,  и  если  вы  не   освободите
"Наутилус" от излишнего балласта, я не вижу, каким способом судно снимется
с мели?
   - Морские  приливы  в  Тихом  океане  незначительной  силы,  вы  правы,
господин профессор, - отвечал капитан Немо,  -  но  в  Торресовом  проливе
разница между уровнем  прилива  и  отлива  воды  в  полтора  метра.  Нынче
четвертое января. Через пять дней наступит полнолуние.  И  я  буду  крайне
удивлен, если луна, верный спутник  нашей  планеты,  не  поднимет  водяную
массу на нужную мне высоту. Тем самым она окажет  мне  услугу,  которую  я
желал бы принять единственно лишь от ночного светила!
   С этими словами капитан Немо в сопровождении своего помощника  сошел  в
ют. Что касается судна, оно приросло к месту, словно коралловые полипы уже
успели вмуровать его в свой несокрушимый цемент.
   - Ну-с, господин профессор? - сказал Нед Ленд,  подойдя  ко  мне,  едва
лишь капитан удалился с палубы.
   - Ну-с, друг Нед! Стало быть, будем ожидать  прилива  девятого  января?
Оказывается, луна любезно снимет нас с мели!
   - Только всего?
   - Только всего!
   - И капитан в надежде на луну сложит  руки?  Не  пустит  в  ход  якоря,
машины?
   - Хватит и одного прилива! - простодушно ответил Консель.
   Канадец посмотрел на Конселя и пожал плечами. В нем заговорил моряк.
   - Господин профессор, - продолжал Нед, - помяните  мое  слово,  никогда
больше эта посудина не будет плавать ни на воде, ни под водою!  "Наутилус"
годится теперь только на слом. Полагаю, что  пришло  время  избавиться  от
общества капитана Немо.
   - Друг Нед, - отвечал я, - насчет "Наутилуса" я держусь другого мнения.
Через четыре дня мы испытаем силу тихоокеанских приливов. Ваш совет был бы
уместен в виду берегов Англии или Прованса, но у берегов Папуа - он  вовсе
не кстати! Им можно воспользоваться  в  том  случае,  если  "Наутилус"  не
снимется с мели. И то я сочту этот поступок крайне рискованным!
   - Нельзя ли хоть взглянуть на эту землю?  -  сказал  Нед  Ленд.  -  Вот
остров. На острове растут деревья.  Под  деревьями  разгуливают  животные,
земные животные, из которых изготовляются котлеты, ростбифы... Эх,  охотно
отведал бы я кусочек мяса!
   -  На  этот  раз  Нед  Ленд  прав,  -  сказал  Консель.  -  Я   всецело
присоединяюсь к нему. Не может  ли  господин  профессор  попросить  своего
друга, капитана Немо, высадить нас хоть ненадолго на землю. Ведь иначе  мы
разучимся ходить по твердой части нашей планеты!
   - Попросить могу, - отвечал я, - но он откажет.
   - А если бы господин профессор все же рискнул, - сказал Консель.  -  По
крайней мере мы знали бы, что думать о любезности капитана.
   К моему удивлению, капитан Немо ответил согласием на мою просьбу и  был
настолько деликатен, что не  потребовал  обещания  возвратиться  на  борт.
Впрочем, побег через Новую Гвинею  был  чрезвычайно  опасен,  и  я  бы  не
посоветовал  Неду  Ленду  искушать  судьбу.  Лучше   быть   пленником   на
"Наутилусе", чем попасть в руки диких папуасов.
   Я не допытывался, поедет ли с нами капитан  Немо.  Я  был  уверен,  что
никто из экипажа не будет сопровождать  нас  в  нашей  прогулке.  Придется
самому Неду Ленду взяться за руль! Кстати, до берега было  не  более  двух
миль,  и  Нед  Ленд  сумеет  шутя  провести  утлую  лодку  между  рифовыми
барьерами, столь роковыми для больших судов.
   На следующий день, 5 января, шлюпка была вынута из  гнезда  и  прямо  с
палубы спущена в воду. Два человека легко справились с этим  делом.  Весла
лежали в шлюпке, и мы заняли места на скамьях.
   В восемь часов, вооруженные ружьями и топорами, мы  отвалили  от  борта
"Наутилуса". Море было довольно спокойное. С берега  дул  легкий  ветерок.
Консель и я сидели на веслах и энергично гребли. Нед, лавируя, вел  шлюпку
через  узкие  проходы,  образованные  бурунами.  Шлюпка,   покорная   рулю
управления, легко преодолевала риф за рифом.
   Нед Ленд не мог скрыть  своей  радости.  Он  чувствовал  себя  узником,
вырвавшимся на свободу, и  вовсе  не  думал  о  том,  что  придется  снова
вернуться в темницу.
   - Мясо! - твердил он. - Будем есть мясо, и какое мясо! Настоящую  дичь!
Правда, без хлеба! Я не говорю, что рыба плохая вещь, но нельзя  же  вечно
питаться рыбой!  Кусочек  свежего  мяса,  поджаренного  на  углях,  внесет
приятное разнообразие в наш обычный стол!
   - Лакомка! - заметил Консель. -  От  одного  разговора  у  меня  слюнки
текут!
   - Надо узнать, не водится ли в здешних лесах крупная дичь, - сказал  я.
- И не охотится ли здешняя дичь за охотником?
   - Пусть даже так, господин Аронакс, - ответил канадец, показывая  зубы,
острые, как лезвие топора. - Я готов съесть тигра, тигровое филе, если  на
острове не сыщется других четвероногих.
   - Друг Нед внушает опасения, - заметил Консель.
   - Какое ни попадись животное, бесперое - четвероногое или с  перьями  -
двуногое, я отсалютую ему выстрелом!
   - Ну вот, - сказал я, - начинаются бесчинства мистера Ленда!
   - Не бойтесь, господин Аронакс, - ответил канадец, - гребите вовсю!  Не
пройдет и получаса, как я угощу вас блюдом собственного приготовления.
   В половине девятого шлюпка "Наутилуса" причалила  к  песчаному  берегу,
благополучно миновав рифовое кольцо, окружающее остров Гвебороар.
  
 

21. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НА СУШЕ

    Я не без волнения ступил на берег. Нед Ленд пробовал землю ногой, точно
испытывая ее прочность.  А  ведь  всего  два  месяца,  как  стали  мы,  по
выражению  капитана  Немо,  "пассажирами"  "Наутилуса",   короче   говоря,
пленниками его командира!
   Спустя несколько минут мы были уже на расстоянии ружейного выстрела  от
берега. Почва состояла почти исключительно из кораллового известняка;  но,
судя по руслам высохших рек, усеянным  гранитными  обломками,  можно  было
предположить, что происхождение острова относится к древней  геологической
формации.
   Горизонт был скрыт  великолепной  завесой  лесов.  Гигантские  деревья,
достигавшие в вышину двухсот футов, переплетались  между  собою  ползучими
лианами, которые покачивались  от  дуновения  ветерка,  образуя  настоящие
гамаки, созданные  самой  природой.  Мимозы,  фикусы,  казуарины,  тиковые
деревья, гибискусы, панданусы, пальмы в  гирляндах  зелени,  венчающей  их
вершины, говорили о плодородии здешней природы. Под их зелеными сводами  у
подножия  гигантских  древесных  стволов  пышно  разрастались  орхидейные,
бобовые растения и папоротники.
   Превосходные образцы новогвинейской  флоры  не  прельщали  канадца:  он
предпочитал полезное приятному. Кокосовая пальма привлекла  его  внимание.
Он сбил с дерева несколько кокосов, расколол их, и мы пили их молоко,  ели
кокосовую мякоть, испытывая удовольствие, что отнюдь не говорило в  пользу
меню "Наутилуса".
   - Превосходно! - восклицал Нед Ленд.
   - Вкусно! - вторил ему Консель.
   - Полагаю,  что  ваш  Немо  не  запретит  погрузить  на  борт  кладь  с
кокосовыми орехами? - спросил канадец.
   - Думаю, что не запретит, - ответил я. - Но сам  он  не  прикоснется  к
ним.
   - Тем хуже для него, - сказал Консель.
   - Тем лучше для нас, - поправил его Нед Ленд. - Нам больше останется!
   - Одно лишь слово, мистер Нед! - сказал  я  гарпунеру,  намеревавшемуся
приняться за вторую пальму. - Кокосовые орехи - отличная вещь, но,  прежде
чем загружать ими лодку, не лучше ли сперва  узнать,  нет  ли  на  острове
продуктов не менее полезных.  Свежие  овощи  были  бы  весьма  к  месту  в
кладовых "Наутилуса".
   - Господин профессор говорит дельно, - сказал Консель.  -  Я  предлагаю
сохранить место для трех продуктов: одно для плодов, другое для  овощей  и
третье для дичи, которой, кстати сказать, и не пахнет!
   - Консель, брось отчаиваться! - ответил ему канадец.
   - Словом, надо идти дальше, - сказал я. -  Но  будьте  начеку!  Остров,
по-видимому, необитаем, а все же тут  могут  найтись  охотники,  не  столь
щепетильные насчет дичи, как мы!
   - Хр!.. Хр!.. - прорычал Нед Ленд, выразительно ляская зубами.
   - Э-э! Что с вами, Нед? - воскликнул Консель.
   - Честное слово, -  сказал  канадец,  -  я  начинаю  понимать  прелесть
людоедства!
   - Нед! Нед! Что вы говорите? - крикнул Консель. - Да  вы,  оказывается,
людоед? Право, жить в одной каюте с вами небезопасно. А если, проснувшись,
я вдруг увижу, что наполовину съеден?
   - Друг Консель, я люблю вас, но не настолько, чтобы съесть  без  особой
надобности.
   - Сомневаюсь в этом! - отвечал Консель. - Давайте-ка  лучше  охотиться!
Настреляем-ка поскорее какой-нибудь дичи и насытим этого каннибала!  Иначе
господин профессор рискует в  одно  прекрасное  утро  найти  вместо  слуги
"ножки да рожки"!
   Так, обмениваясь шутками, вступили  мы  под  темно-зеленые  своды  и  в
течение двух часов обошли лес из конца в конец.
   Случай благоприятствовал нам  в  поисках  съедобного.  Нам  встретилось
дерево  -  одно  из  самых  полезных  представителей  растительного   мира
тропиков, доставившее нам тот драгоценный продукт, которого не хватало  на
борту "Наутилуса".
   Я говорю  о  хлебном  дереве,  в  изобилии  произрастающем  на  острове
Гвебороар. Особенно ценной была его бессемянная разновидность,  носящая  у
малайцев название "рима".
   Дерево это отличается  от  других  деревьев  совершенно  ровным  прямым
стволом высотою в сорок футов.  Верхушка  его  с  большими  многопластными
листьями,  изящно  закругленная,  как  бы  подстриженная,   ясно   говорит
натуралисту,  что  перед  ним  "хлебное  дерево",   которое   так   удачно
акклиматизировалось на Маскаренских островах. Среди густой  листвы  висели
тяжелые шаровидные  плоды  величиною  в  дециметр,  с  шероховатой  кожей,
представляющей собою как бы сеть  шестиугольников.  Это  полезное  дерево,
которым природа одарила страны, где нет зернового хлеба, не требует  ухода
и приносит плоды в течение восьми месяцев в году.
   Неду Ленду хорошо были знакомы плоды хлебного дерева. Ему случалось уже
не раз есть их во  время  своих  многочисленных  путешествий,  и  он  умел
приготовить питательное блюдо из его мякоти. При виде этих плодов  у  него
разыгрался аппетит.
   - Сударь, - сказал он, - я умру, если не отведаю этого хлебца!
   - Отведайте, друг Нед, отведайте на здоровье! Мы для того и  высадились
тут, чтобы все испробовать на опыте. Валяйте же!
   - За мною дело не станет, - ответил канадец.
   И, вооружившись зажигательным стеклом, он развел костер  из  валежника;
сухое дерево вскоре весело затрещало. А тем временем Консель и я  выбирали
самые спелые плоды хлебного дерева. Многие из них еще не вполне созрели, и
толстая кожа прикрывала белую, но все  же  волокнистую  мякоть.  Однако  в
большинстве сочные и желтоватые плоды, казалось, только и ждали, чтобы  их
сорвали с ветки.
   Сердцевина этих плодов не содержала в себе косточек. Консель принес  их
целую дюжину, и Нед Ленд, разрезав  плод  на  толстые  ломти,  положил  на
горячие уголья, приговаривая:
   - Вы увидите, сударь, как вкусен этот хлеб!
   - Особенно когда долго не видишь хлеба, - сказал Консель.
   - Это даже не хлеб, - прибавил канадец, - а пирожное, которое  тает  во
рту! Вам, сударь, не доводилось пробовать его?
   - Не доводилось, Нед.
   - Ну вот, попробуйте -  вещь  питательная.  Если  не  попросите  второй
порции, я больше не король гарпунеров!
   Спустя несколько минут наружная оболочка плодов совершенно  обуглилась.
Изнутри  проглянула  белая  мякоть,  похожая  на  хлебный  мякиш;  знатоки
уверяют, что вкусом она напоминает артишоки.
   Надо  признаться,  хлеб  был  превосходный,  и  я  ел  его  с   большим
удовольствием.
   - К сожалению, - сказал я, - едва ли это тесто может долго сохраниться,
и, по-моему, напрасно брать его в качестве провизии на борт.
   - Помилуйте, сударь! -  воскликнул  Нед  Ленд.  -  Вы  рассуждаете  как
натуралист, а я действую как булочник. Консель,  припасите,  да  побольше,
этих плодов; на обратном пути мы возьмем их с собою.
   - А как же вы заготовите их впрок? - спросил я канадца.
   - Приготовлю из мякоти кислое  тесто,  оно  долго  не  портится.  Когда
понадобится, я испеку его в корабельной кухне. И,  несмотря  на  несколько
кисловатый привкус, хлеб покажется вам превосходным.
   - В таком случае, мистер Нед, я скажу, что ваш хлеб хоть куда, и желать
больше нечего...
   - А все же, господин профессор, - отвечал канадец, - недостает овощей и
фруктов!
   - Ну, что ж, давайте искать фрукты и овощи!
   Окончив сбор плодов хлебного  дерева,  мы  отправились  пополнять  меню
нашего "земного" обеда.
   Поиски наши не были  напрасны,  и  к  полудню  мы  собрали  достаточное
количество бананов. Эти нежные тропические плоды поспевают круглый год,  и
по-малайски они называются "ptsang". Их едят  сырыми.  Кроме  бананов,  мы
собрали множество jaks,  чрезвычайно  острых  на  вкус,  плодов  мангового
дерева и невероятной величины  ананасов.  Хотя  сбор  плодов  отнял  много
времени, мы не жалели об этом.
   Консель глаз не спускал с Неда. Гарпунер шел впереди  и,  проходя  мимо
плодовых деревьев, безошибочно выбирал лучшие плоды для  пополнения  наших
запасов провизии.
   - Надеюсь, теперь вы удовлетворены, друг Нед? - спросил Консель.
   - Гм! - промычал канадец.
   - Как! Вы все еще недовольны?
   - Все эти травки не могут заменить обеда, - отвечал Нед. -  Это  только
приправа к обеду, десерт. А где же суп? Жаркое?
   - В самом деле, -  сказал  я,  -  Нед  обещал  угостить  нас  отбивными
котлетами, но, видимо, это чистейшая фантазия!
   - Сударь, - отвечал канадец,  -  охота  еще  не  кончилась,  охота  еще
впереди!  Потерпите  немножко!  Нам  непременно  встретится   какая-нибудь
пернатая или четвероногая дичь, если не в этом месте, так в другом...
   - Если не сегодня, то завтра, - прибавил Консель. - А все же не следует
удаляться от берега. Я предлагаю даже воротиться к лодке.
   - Как! Уже? - вскричал Нед.
   - К ночи мы должны быть на борту, - сказал я.
   - А который теперь час? - спросил канадец.
   - Часа два, не менее, - отвечал Консель.
   - Как быстро бежит время на твердой  земле!  -  воскликнул  мистер  Нед
Ленд, вздохнув.
   - В путь! - сказал Консель.
   Мы  шли  обратно  лесом  и  попутно  пополняли  наши  запасы   листьями
капустного дерева, за которыми приходилось взбираться на самую верхушку, и
зелеными бобами, которые малайцы называют "абру".
   Мы были нагружены до отказа, когда подходили к лодке. Однако  Нед  Ленд
находил, что провизии еще недостаточно, и судьба оказала ему свою милость.
Мы уже собирались сесть в шлюпку, как  вдруг  внимание  канадца  привлекли
саговые деревья, из семейства однодольных,  достигавшие  двадцати  пяти  -
тридцати футов в вышину. Эти деревья столь же ценны, как и хлебное дерево,
и справедливо причисляются к полезнейшим из представителей флоры Малайи.
   Это были саговые пальмы девственных лесов, которые не нуждаются в уходе
и размножаются из отростков и семян.
   Нед Ленд  знал,  как  обращаться  с  этими  пальмами.  Он  взял  топор,
размахнулся что есть силы и в одно мгновение повалил на землю две или  три
пальмы. Белая пыль, осыпавшая их листву, говорила о зрелости плодов.
   Я  следил  за  работой  канадца  скорее  глазами  натуралиста,   нежели
проголодавшегося человека. Прежде всего Нед снял с  каждого  ствола  кусок
коры  толщиной  в  большой  палец,   причем   обнажилась   сеть   волокон,
переплетавшихся в самые запутанные узлы, связанные неким подобием  клейкой
муки. Мука эта и была саго, съедобное вещество, основной  продукт  питания
меланезийского населения.
   Нед Ленд разрубил ствол на куски, как  рубят  дрова,  отложив  временно
добывание из него муки, которую нужно было  просеять,  чтобы  отделить  от
волокон, затем высушить на солнце и, наконец, дать ей затвердеть в формах.
   В пять часов вечера, погрузив в лодку все наши сокровища,  мы  отчалили
от острова и через полчаса пристали к борту "Наутилуса".  Никто  не  вышел
нам навстречу. Огромный стальной цилиндр казался пустым. Освободившись  от
ноши, я сошел в свою каюту. Там был для меня приготовлен ужин. Поужинав, я
лег спать.
   На другой день, 6 января, на борту ничто не  изменилось.  Ни  малейшего
шума, ни  признака  жизни.  Шлюпка  покачивалась  у  борта.  И  мы  решили
вернуться на остров Гвебороар. Нед Ленд надеялся, что на  этот  раз  охота
будет удачнее, чем накануне, и хотел попытать счастья в другой части леса.
   С восходом солнца  мы  были  уже  в  пути.  Лодка,  увлекаемая  морским
прибоем, вскоре пристала к берегу.
   Мы высадились на берег и, рассудив,  что  вернее  всего  положиться  на
инстинкт канадца, последовали за ним,  рискуя  не  раз  потерять  из  виду
своего длинноногого товарища.
   Нед Ленд вел нас вглубь западной части острова. Пройдя вброд  несколько
шагов, мы вышли на равнину, окруженную великолепным лесом. Вдоль  ручейков
бродили зимородки, но при нашем приближении они улетали. Видимо,  крылатые
не однажды сталкивались с  двуногими  нашей  породы  и  знают,  что  можно
ожидать от человека. Поэтому я заключил, что если даже остров и необитаем,
то все же сюда наведываются человеческие существа.
   Миновав довольно тучные луга, мы подошли к опушке молодого леса, откуда
доносился птичий гомон и слышалось хлопанье крыльев множества птиц.
   - Тут одни только птицы, - сказал Консоль.
   - Но есть же и съедобные птицы! - ответил гарпунер.
   - Едва ли, друг  Нед,  -  возразил  Консель,  -  я  вижу  одних  только
попугаев.
   - Друг Консель, - важно отвечал Нед, - и попугай сойдет за фазана, коли
есть нечего!
   - А я скажу, - заметил я, - что, если эту птицу хорошо приготовить, она
вполне пригодна на завтрак.
   И в  самом  деле,  в  густой  листве  деревьев  гнездился  целый  мирок
попугаев, готовых заговорить на человеческом  языке,  если  бы  кто-нибудь
занялся их обучением. Они перепархивали,  с  ветки  на  ветку,  болтали  с
попугайчиками всех цветов. Тут были шлемоносные какаду,  важные,  казалось
занятые  решением  какой-то  философской  проблемы;  тут,  точно  лоскутки
красной материи, развеваемые ветром, мелькали ярко окрашенные лори; тут на
широко распахнутых крыльях с шумом  проносились  kalaos  и  радовали  глаз
своим оперением лазоревого цвета самых  тончайших  оттенков.  Словом,  тут
были представлены все виды отряда пернатых, прелестных, но большею  частью
несъедобных птиц.
   Однако в этой коллекции недоставало одного экспоната, а именно,  птицы,
которая водится только в здешних  краях  и  никогда  не  покидает  предела
островов Ару и Папуа. Но позже случай все  же  позволил  мне  полюбоваться
этой замечательной птицей.
   Пройдя сквозь довольно редкий лесок, мы вышли на поляну, местами  густо
заросшую кустарником. Тут мне довелось увидеть великолепных птиц, которые,
судя по расположению их длинных перьев, приспособлены были к полету против
ветра. Их волнообразный  полет,  изящество,  с  которым  они  описывают  в
воздухе круги, игра красок их оперения  притягивали  и  чаровали  взор.  Я
сразу же узнал этих птиц.
   - Райские птицы! - вскричал я.
   - Отряд воробьиных, семейство райских птиц, - ответил Консель.
   - Семейство куропаток? - спросил Нед Ленд.
   - Не вполне, мистер Ленд! Все же  я  рассчитываю  на  вашу  ловкость  и
надеюсь, что вы поймаете хотя бы одного представителя этих  очаровательных
созданий тропической природы.
   - Попробую, господин профессор,  хотя  я  лучше  владею  острогой,  чем
ружьем.
   Малайцы, которые ведут крупную  торговлю  райскими  птицами  с  Китаем,
ловят их различными способами, но мы не могли к  ним  прибегнуть.  То  они
расставляют силки  на  верхушке  деревьев,  где  охотнее  всего  гнездятся
райские птицы, то ловят их,  обмазывая  ветви  особым  клеем,  лишая  птиц
возможности двигаться. Иногда даже отравляют источники, из которых  обычно
пьют воду эти птицы. Что касается нас, то надо было  пытаться  подстрелить
их на лету, что давало мало шансов на успех. И действительно, мы истратили
попусту большую часть наших зарядов.
   К одиннадцати часам утра мы миновали первую  гряду  холмов,  образующих
центральную часть острова, и не подстрелили никакой дичи. Голод уже  давал
себя знать. Охотники, понадеявшись на  богатую  добычу,  просчитались.  Но
тут, к великому удивлению самого Конселя,  ему  удалось  двумя  выстрелами
сряду обеспечить нас завтраком. Он  подстрелил  белого  голубя  и  вяхиря,
которых мы проворно ощипали и, насадив на вертел, стали жарить  на  костре
из сухого валежника. В то время как  эти  занятные  птички  жарились,  Нед
приготовлял плоды  хлебного  дерева.  Голубь  и  вяхирь  были  съедены  до
косточки, и мы нашли, что птички очень вкусные. Мускатные орехи,  которыми
они питаются, придавали их мясу особый аромат и вкус.
   - Точно пулярки, вскормленные на трюфелях, - сказал Консель.
   - Ну, а теперь чего вам еще недостает, Нед? - спросил я канадца.
   - Четвероногой дичи, господин Аронакс, - отвечал Нед Ленд.  -  Все  эти
голуби хороши только на закуску, чтобы губы помазать. Я не успокоюсь, пока
не подстрелю животное, годное на котлеты!
   - Ну, что ж! Будем охотиться  дальше,  -  сказал  Консель.  -  Вернемся
только обратно к берегу. Мы находимся у самых предгорий,  а  мне  сдается,
что уместнее охотиться в лесах.
   Консель был прав, и мы последовали его совету. Через час  мы  пришли  в
густой лес,  сплошь  состоящий  из  саговых  деревьев.  Из-под  наших  ног
выскальзывали змеи, правда неядовитые. Райские  птицы  улетали  при  нашем
появлении, и я терял уже надежду поймать хотя бы одну из  них,  как  вдруг
Консель,  который  шел  впереди,  нагнулся,   торжествующе   вскрикнул   и
возвратился с великолепной райской птицей в руках.
   - Браво, Консель! - воскликнул я.
   - Господин профессор слишком любезен, - сказал Консель.
   - Помилуй, дорогой мой, ты мастерски это сделал! Взять птицу живой,  да
еще голыми руками!
   - Если господин профессор пожелает взглянуть на нее поближе, он увидит,
что моя заслуга не так велика.
   - Почему, Консель?
   - Потому что птица пьяна!
   - Пьяна?
   - Да, сударь, пьяна от мускатных орехов, которыми  она  объелась,  сидя
под  мускатным  деревом,  где  я  и  изловил  ее.  Поглядите,  друг   Нед,
поглядите-ка! Вот пагубное последствие невоздержания!
   - Тысяча чертей! - вскричал канадец. - Нашел чем корить меня!  А  много
ли я выпил джину за эти два месяца?
   Тем временем я изучал любопытную  птицу.  Консель  не  ошибся.  Райская
птица опьянела от хмельного сока мускатных орехов и пришла  в  беспомощное
состояние. Она не могла летать. Она едва передвигала  ноги.  Но  это  меня
мало беспокоило, и я оставил ее протрезвиться от мускатного хмеля.
   Пойманная птица принадлежала к красивейшему  из  восьми  видов  райских
птиц, обитающих в Новой Гвинее и на соседних островах.  Это  была  райская
птица "большой изумруд", чрезвычайно редкая. В длину  она  имела  тридцать
сантиметров. Голова ее была относительно мала, глаза, поставленные  близко
к клюву, тоже невелики. Оперение птицы отличалось красотой и являло  собой
прелестное   сочетание   цветов:   клюв   желтый,    лапки    и    коготки
темно-коричневые,  крылья  светло-коричневые  с   пурпурным   окаймлением,
хохолок  и  затылок  бледно-желтые,  шея  изумрудная,   брюшко   и   грудь
темно-каштановые.  Оба  удлиненных  нитевидных   хвостовых   пера   изящно
изогнуты, боковые перья удивительной легкости и изысканной красоты. Короче
говоря,  это  была  сказочная  птица,  которой  туземцы  дали  поэтическое
название: "солнечная птица".
   У меня было сильное желание вывезти в Париж этот великолепный экземпляр
и подарить его Ботаническому саду, где нет ни одной живой райской птицы.
   - Значит, это редкая птица? - спросил  канадец.  Он,  как  охотник,  не
очень высоко ценил дичь с художественной точки зрения.
   - Чрезвычайно редкая, мой друг; и, главное, ее трудно взять живой. Даже
шкурки убитых птиц высоко  оцениваются.  Поэтому  туземцы  подделывают  их
чучела, как подделывают жемчуг и бриллианты.
   - Как! - воскликнул Консель. - Делают фальшивые чучела райских птиц?
   - Да, Консель.
   - И господин профессор знает, как это делается?
   - Разумеется. Райские птицы во время  восточного  муссона  теряют  свое
великолепное хвостовое оперение, которое на языке натуралистов  называется
"субаларным". Эти перья и собирают птичьи "фальшивомонетчики";  затем  они
искусно вклеивают  их  или  вшивают  в  хвост  какого-нибудь  злополучного
попугая, предварительно его ощипав. Наконец, они закрашивают швы, лакируют
птицу и вывозят в европейские музеи или частные коллекции эти произведения
своего своеобразного мастерства.
   - Ну, что ж, - сказал Нед Ленд. - Если птица и поддельная, все же перья
настоящие. Я не вижу в этом  большой  беды,  ведь  птицу  покупают  не  на
жаркое!
   Но если мое желание иметь живую райскую птицу осуществилось, то желания
канадского охотника еще не были удовлетворены. Все же  к  двум  часам  дня
Неду  Ленду  посчастливилось  подстрелить  превосходную   лесную   свинью,
по-туземному  "бари-утанга".  Животное  пришлось  кстати,  и  мы  получили
настоящее мясо четвероногого. Нед Ленд  был  горд  своей  удачей.  Свинья,
сраженная электрической пулей, была убита наповал. Канадец  освежевал  ее,
выпотрошил и нарезал с полдюжины котлет к ужину. Затем охота возобновилась
и вскоре ознаменовалась охотничьими подвигами Неда и Конселя.
   Два друга,  обшаривая  кустарники,  спугнули  стадо  кенгуру.  Животные
пустились бежать, припрыгивая на своих эластичных лапах. Но как быстро  ни
бежали зверьки, электрические пули их настигли.
   - Ах, господин профессор! - вскричал Нед  Ленд  в  охотничьем  раже.  -
Какая отличная  дичь,  особенно  в  тушеном  виде!  Сколько  тут  съестных
припасов для "Наутилуса". Два! Три! Пять штук убито! Подумать только,  что
мы одни съедим это мясо, а те остолопы на борту не получат ни кусочка!
   Я думаю, что в приливе радости канадец перебил бы все стадо, если бы не
увлекся  болтовней!  Но  он  удовольствовался  дюжиной   этих   любопытных
сумчатых, которые составляют, со слов Конселя, первый отряд млекопитающих,
у которых плацента отсутствует.
   Животные были невелики. Они  принадлежали  к  виду  "кенгуру-кроликов",
которые обычно живут в дуплах и отличаются большой увертливостью. Несмотря
на то, что зверьки эти не  крупные,  мясо  их  считается  одним  из  самых
вкусных.
   Мы были очень довольны  результатами  охоты.  Удачливый  Нед  предлагал
вернуться на другой же день на этот  прелестный  остров  и  перебить  всех
четвероногих, годных в пищу. Но он, как обычно, не  принимал  во  внимание
непредвиденных обстоятельств.
   Около шести часов вечера мы  вышли  на  берег  моря.  Лодка  стояла  на
прежнем месте. В двух милях от берега выступал из волн силуэт "Наутилуса",
напоминавший рифовую полоску.
   Нед Ленд, не  теряя  времени,  занялся  приготовлением  обеда.  Он  был
мастером в поваренном искусстве. Отбивные котлеты из  "бари-утанга"  скоро
зашипели на угольях, распространяя приятнейший запах!
   Но я ловлю себя на том, что, кажется, сам  иду  по  стопам  канадца.  Я
прихожу в восторг от куска жареного мяса! Да простят мне читатели,  как  я
прощаю мистеру Ленду, и по той же причине, нашу общую слабость!
   Обед удался на славу. Два вяхиря довершили  роскошество  меню.  Саговое
тесто, плоды хлебного дерева,  несколько  мангу,  штук  шесть  ананасов  и
перебродивший сок кокосовых орехов привели нас в  радужное  настроение.  Я
даже подозреваю, что мысли моих уважаемых спутников не отличались  должной
ясностью.
   - А что, если мы не  вернемся  нынче  на  борт  "Наутилуса"?  -  сказал
Консель.
   - А что, если никогда туда не вернемся? - прибавил Нед Ленд.
   В этот момент у наших ног упал камень, и вопрос гарпунера  остался  без
ответа.
  
 

22. МОЛНИЯ КАПИТАНА НЕМО

    Мы оглянулись в сторону леса: я так и замер, не успев поднести ложку ко
рту; Нед Ленд заканчивал свое занятие.
   - Камни не падают с неба, - сказал Консель, - разве только метеориты.
   Второй камень, тщательно округленный, выбил из рук  Конселя  аппетитную
ножку вяхиря, придав еще больший вес его замечанию.
   Вскочив на ноги и вскинув ружья на  плечо,  мы  приготовились  отразить
нападение.
   - Неужто обезьяны? - вскричал Нед Ленд.
   - Вроде того, - ответил Консель. - Дикари!
   - К шлюпке! - крикнул я. И мы опрометью бросились к берегу.
   Наше бегство было своевременным. Справа, в ста шагах от нас, на  опушке
рощи,  заслонявшей  открытый  горизонт,  показались  туземцы,  вооруженные
луками и пращами. Их насчитывалось десятка два.
   Берег был в десяти туазах от нас.
   Дикари шли не спеша; но они явно  были  настроены  враждебно.  Камни  и
стрелы так и сыпались!
   Нед Ленд, несмотря на грозившую нам опасность,  не  забыл  захватить  с
собой благоприобретенную провизию и бежал  к  шлюпке,  держа  тушу  свиньи
подмышкой и кенгуру в руках!
   В две минуты мы были на берегу. Погрузить в шлюпку провизию  и  оружие,
оттолкнуть ее от берега, взяться за весла  было  делом  одной  минуты.  Не
успели мы отплыть и двух кабельтовых, как добрая сотня дикарей,  гнавшихся
за нами с диким воем и угрожающе размахивая руками, оказалась уже по  пояс
в воде. Я глаз не отрывал от  "Наутилуса",  надеясь,  что  крики  туземцев
привлекут внимание команды. Но нет!  Пустынно  было  на  палубе  огромного
подводного судна, стоявшего в виду берега!
   Минут двадцать спустя мы поднялись на борт "Наутилуса". Люк был открыт.
Укрепив шлюпку, мы вошли внутрь судна.
   Из  салона  доносились  звуки  органа.  Я  вошел  туда.  Капитан  Немо,
склонившись над клавишами, унесся в мир звуков.
   - Капитан! - сказал я.
   Он не слышал.
   - Капитан! - повторил я, касаясь его плеча.
   Он вздрогнул и обернулся.
   - А, это вы, господин профессор! - сказал он. - Удачна ли  была  охота?
Обогатился ли ваш гербарий?
   - Вполне удачна, капитан, - отвечал я. - Но, на пашу беду, мы привели с
собой целую толпу двуногих!
   - Каких двуногих?
   - Дикарей!
   -  Дикарей?  -  повторил  капитан  Немо  насмешливым  тоном.  -  И   вы
удивляетесь, господин профессор,  что,  ступив  на  землю  в  любой  части
земного шара, вы встречаете дикарей? Дикари! Да где же их нет? И  чем  эти
люди, которых вы называете дикарями, хуже других?
   - Но, капитан...
   - Что до меня, сударь, то я встречал их повсюду.
   - Но все же, - возразил я, - если вы не  желаете  видеть  их  на  борту
"Наутилуса", не следует ли принять меры предосторожности?
   - Не волнуйтесь, господин профессор, остерегаться их нет причины.
   - Но их очень много.
   - Сколько же вы их насчитали?
   - Не менее сотни.
   - Господин Аронакс, -  сказал  капитан  Немо,  не  отнимая  пальцев  от
клавишей, - пусть все население Новой Гвинеи соберется  на  берегу,  и  то
"Наутилусу" нечего бояться их нападения.
   Пальцы капитана забегали по клавишам; и тут я заметил,  что  он  ударял
только по черным клавишам.  Поэтому  его  мелодии  приобретали  совершенно
шотландский колорит. Он забыл о моем присутствии, весь отдавшись грезам. Я
не стал более беспокоить его.
   Я поднялся на палубу. Ночь уже наступила.  Под  этими  широтами  солнце
заходит внезапно.  В  этих  краях  не  знают  сумерек.  Очертания  острова
Гвебороар уже сливались с туманной далью. Но костры, зажженные на  берегу,
говорили, что туземцы и не собираются расходиться.
   Я провел на палубе в полном одиночестве долгие  часы,  то  вспоминая  о
туземцах, - но уже без чувства страха,  потому  что  уверенность  капитана
передалась и мне, - то, забыв о них, наслаждаясь великолепием  тропической
ночи. Мысленно я переносился во Францию,  вслед  за  созвездиями  Зодиака,
которые через несколько часов засияют  над  моей  родиной.  Всходила  луна
среди созвездий зенита. И я подумал, что этот верный и  галантный  спутник
нашей планеты вернется через двадцать четыре часа в  здешние  края,  чтобы
вздыбить океанские воды и поднять наш корабль с его кораллового ложа.
   Около полуночи, убедившись, что на темных водах так же спокойно, как  и
в прибрежных рощах, я сошел в каюту и заснул спокойно.
   Ночь прошла без происшествий. Папуасов,  несомненно,  пугало  чудовище,
возлежавшее на коралловой отмели, иначе через открытый люк  они  легко  бы
проникли внутрь "Наутилуса".
   В десять часов утра 8 января я поднялся на палубу. Занималась  утренняя
заря. Туман рассеивался,  и  вскоре  показался  остров:  сперва  очертания
берегов, затем вершины гор.
   Туземцы по-прежнему толпились на берегу; их было больше, чем  накануне,
- человек пятьсот -  шестьсот.  Более  смелые,  воспользовавшись  отливом,
обнажившим  прибрежные  рифы,  оказались  не  далее  двух  кабельтовых  от
"Наутилуса". Я видел ясно их лица. То были настоящие папуасы атлетического
сложения, с высоким крутым лбом, с большим, но  не  приплюснутым  носом  и
белыми зубами. Красивое племя!  Курчавые  волосы,  выкрашенные  в  красный
цвет, представляли резкий контраст с их кожей, черной и лоснящейся, как  у
нубийцев. В ушах, с разрезанными надвое и оттянутыми книзу  мочками,  были
продеты костяные серьги.  Вообще  же  дикари  были  нагие.  Между  ними  я
приметил нескольких женщин в настоящих  кринолинах,  сплетенных  из  трав;
юбки  едва  прикрывали  колена  и  поддерживались  на  бедрах  поясом   из
водорослей. Некоторые мужчины носили на шее украшения в виде полумесяца  и
ожерелья из белых и  красных  стекляшек.  Почти  все  они  были  вооружены
луками, стрелами и щитами, а за плечами у них  висели  сетки,  наполненные
округлыми камнями, которые они мастерски метали пращою.
   Один из вождей довольно близко  подошел  к  "Наутилусу"  и  внимательно
рассматривал его. Должно быть, это был "мало" высшего ранга, потому что на
нем была наброшена циновка ярчайшей раскраски и с зубцами по краю.
   Не составляло труда подстрелить  туземца;  но  я  решил,  что  разумнее
подождать нападения с их стороны. При столкновении европейцев  с  дикарями
нам следует защищаться, а не нападать.
   Во время отлива туземцы неотступно сновали вокруг судна,  но  ничем  не
проявляли своей враждебности. Я расслышал слово "assai", которое они часто
повторяли, и по их жестам понял, что меня приглашают сойти на берег, но  я
уклонился от приглашения.
   Итак, шлюпка не трогалась  с  места  к  величайшему  огорчению  мистера
Ленда, которому не терпелось пополнить запасы провизии. Канадец, не  теряя
времени, занялся приготовлением консервов из мяса  и  муки,  вывезенных  с
острова Гвебороар. Что касается дикарей, то они в одиннадцать часов  утра,
лишь только начался прилив и верхушки коралловых рифов стали исчезать  под
водой,  возвратились  на  берег.  Очевидно,  туземцы  пришли  с   соседних
островов, или, вернее, с Папуа. Однако не видно было ни одной пироги.
   Чтобы убить время, я  вздумал  поскрести  драгой  морское  дно,  сплошь
усеянное раковинами, полипами и  богатое  водорослями:  сквозь  прозрачные
воды глаз проникал в морские пучины.  Кстати,  нынче  был  последний  день
пребывания "Наутилуса" в  здешних  краях,  потому  что  завтра,  во  время
прилива, по словам капитана Немо, "Наутилус" выйдет в открытое море.
   Я позвал Конселя, и тот принес мне легкую драгу, напоминавшую устричные
драги.
   - А как дикари? - спросил Консель. - С позволения господина профессора,
эти туземцы как будто не так уж злы!
   - Однако они людоеды, друг мой!
   - Пускай, хоть и людоеды, а все же, возможно, честные люди!  -  отвечал
Консель. - Разве сластена не может  быть  порядочным  человеком?  Одно  не
мешает другому.
   - Ладно, Консель, пусть будет  по-твоему!  Допустим,  что  эти  честные
людоеды честно пожирают своих пленников. Но я  не  желаю  быть  съеденным,
хотя бы и честно,  поэтому  буду  держаться  настороже.  Капитан  Немо  не
собирается,  видимо,  принимать  меры  предосторожности.  Ну-с,   давай-ка
выметывать сети!
   В продолжение двух часов мы старательно бороздили драгой  морское  дно,
но ничего примечательного не выловили.  Драга  собирала  Множество  разных
ракушек; тут были и "уши Мидаса", арфы, гарпы и особенно молотки, пожалуй,
самые  красивые,  какие  когда-либо  доводилось  видеть.  Попалось   также
несколько голотурий, жемчужных раковин и с дюжину мелких черепах,  которых
мы оставили для корабельного стола.
   И вот, когда я менее всего ожидал удачи, мне в руки попалось  настоящее
чудо природы, вернее сказать, уродство природы,  какое  чрезвычайно  редко
встречается.  Консель,   закинув   драгу,   вытащил   множество   довольно
обыкновенных ракушек. Я взглянул в сетку и, сунув  в  нее  руку,  с  чисто
кинхиологическим,  попросту  говоря,   с   пронзительным   криком,   какой
когда-либо вырывался из человеческого горла, вынул оттуда раковину.
   - Что случилось  с  господином  профессором?  -  спросил  с  удивлением
Консель. - Не укусил ли кто господина профессора?
   - Не беспокойся, друг мой! Но я охотно бы поплатился пальцем  за  такую
находку.
   - Находку?
   - Вот за эту  раковину,  -  сказал  я,  показывая  ему  предмет  своего
восторга.
   -  Да   это   же   простая   пурпурная   олива,   рода   олив,   отряда
гребенчатожаберных, класса брюхоногих, типа моллюсков...
   - Верно, Консель! Но у раковины завиток  идет  не  справа  налево,  как
обычно, а слева направо!
   - Неужели? - воскликнул Консель.
   - Да, мой друг! Раковина-левша!
   - Раковина-левша! - повторил Консель взволнованным голосом.
   - Погляди-ка на ее завиток!
   - Ах, если господину профессору угодно мне поверить, - сказал  Консель,
взяв  дрожащей  рукой  драгоценную  раковину,  -  я  никогда  еще  так  не
волновался!
   И было от чего взволноваться! Из наблюдений натуралистов известно,  что
в природе движение идет справа налево. Все светила и их спутники описывают
круговые пути с востока на запад! У человека правая  рука  развита  лучше,
нежели левая, а следовательно, все инструменты, приборы, лестницы,  замки,
пружины часов и прочее приспособлены,  чтобы  действовать  справа  налево.
Природа, свивая раковины, следует тому  же  закону.  Завитки  раковины  за
редкими  исключениями  завернуты  справа   налево.   И   если   попадается
раковина-левша, знатоки ценят ее на вес золота.
   Итак, мы с Конселем были поглощены созерцанием нашего  сокровища.  И  я
уже мечтал обогатить своей находкой Парижский  музей,  как  вдруг  камень,
брошенный каким-то туземцем, разбил нашу драгоценность в руке Конселя.
   Я  вскрикнул.  Консель,  схватив  мое  ружье,  прицелился   в   дикаря,
размахивавшего пращой в десяти метрах от нас. Я бросился к Конселю, но  он
уже успел выстрелить, и электрическая пуля разбила  браслет  из  амулетов,
украшавший запястье дикаря!
   - Консель! - кричал я. - Консель!
   - Да разве  господину  профессору  не  угодно  было  видеть,  что  этот
каннибал первым бросился в атаку?
   - Раковина не стоит человеческой жизни, - сказал я.
   - Ах, бездельник! - вскричал Консель.  -  Лучше  бы  он  размозжил  мне
плечо!
   Консель был искренен, но я остался при своем мнении. Между  тем  за  то
короткое время,  что  мы  были  заняты  раковиной,  положение  изменилось.
Десятка два пирог кружило вокруг "Наутилуса". Пироги туземцев  -  попросту
говоря,  выдолбленные  древесные  стволы,  длинные  и  узкий,  удивительно
быстроходные и  устойчивые  благодаря  двойному  бамбуковому  балансерному
шесту, который держится на поверхности воды.  Пироги  управлялись  ловкими
полунагими гребцами, и я не  без  тревоги  наблюдал,  как  они  все  ближе
подплывали к нашему судну.
   Папуасы уже входили, видимо, в сношения с европейцами, и суда  их  были
им знакомы. Но эта длинная стальная сигара, едва выступавшая из воды,  без
мачт, без труб!.. Что  могли  они  думать?  Ничего  хорошего,  потому  что
некоторое время они держались  от  нас  на  почтительном  расстоянии.  Но,
обманутые неподвижностью  судна,  папуасы  постепенно  осмелели  и  теперь
выжидали случай свести с нами знакомство. Но именно это знакомство и  надо
было  отвратить.  Наши  ружья,  стрелявшие  бесшумно,  не  могли  испугать
туземцев, уважающих только громобойные орудия. Гроза  без  раскатов  грома
менее страшит людей, хотя опасен не гром, а молния.
   Пироги подошли довольно близко к "Наутилусу", и на борт посыпалась туча
стрел.
   - Черт возьми! Настоящий град! - сказал Консель. -  И,  как  знать,  не
отравленный ли град!
   - Надо предупредить капитана Немо, - крикнул я, спускаясь в люк.
   Я пошел прямо в салон. Там никого не было. Я решил  постучать  в  каюту
капитана.
   - Войдите, - ответили мне из-за двери. Я вошел в  каюту.  Капитан  Немо
был занят  какими-то  вычислениями,  испещренными  знаками  Х  и  сложными
алгебраическими формулами.
   - Я потревожил вас? - спросил я из вежливости.
   - Совершенно верно, господин Аронакс, -  ответил  мне  капитан,  -  но,
очевидно, у вас на это есть серьезная причина?
   - Чрезвычайно серьезная! Пироги туземцев окружили "Наутилус",  и  через
несколько минут нам, вероятно, придется отражать нападение дикарей.
   - А-а! - сказал спокойно капитан Немо. - Они приплыли в пирогах?
   - Да, капитан!
   - Ну, что ж! Надо закрыть люк.
   - Безусловно! И я пришел вам сказать...
   - Ничего нет проще, - сказал капитан Немо.
   И,  нажав  кнопку  электрического  звонка,   он   отдал   по   проводам
соответствующее приказание в кубрик команды.
   - Вот и все, господин профессор, - сказал он минутой  позже.  -  Шлюпка
водворена на место, люк закрыт. Надеюсь, вы не боитесь,  что  эти  господа
пробьют обшивку, повредить которую не могли снаряды вашего фрегата?
   - Не в этом дело, капитан! Есть другая опасность.
   - Какая же, сударь!
   - Завтра в этот же час потребуется открыть люк, чтобы накачать  свежего
воздуха в резервуары "Наутилуса".
   - Совершенно верно, сударь! Наше судно дышит на манер китообразных.
   - Ну, а в это время папуасы займут палубу! Как тогда  мы  избавимся  от
них?
   - Значит, вы уверены, сударь, что они взберутся на борт?
   - Уверен!
   - Ну, что ж, сударь, пускай взбираются. Я не вижу причины мешать им.  В
сущности папуасы -  бедняги!  Я  не  хочу,  чтобы  мое  посещение  острова
Гвебороар стоило жизни хотя бы одному из этих несчастных!.
   Все было сказано, и я хотел уйти. Но капитан Немо удержал меня и усадил
около себя. Он с интересом расспрашивал меня о наших экскурсиях на остров,
о нашей охоте и, казалось, никак не мог понять звериной жадности канадца к
мясной пище. Затем разговор перешел на другие темы; и хотя капитан Немо не
стал откровеннее, все же он показался мне более любезным.
   Речь зашла и о положении "Наутилуса", севшего на мель в тех  же  водах,
где чуть не погибли корветы Дюмон д'Юрвиля.
   - Этот д'Юрвиль был одним из ваших великих коряков, - сказал капитан, -
и одним из просвещеннейших мореплавателей! Это  французский  капитан  Кук.
Злосчастный ученый! Преодолеть сплошные  льды  Южного  полюса,  коралловые
рифы  Океании,  увернуться  от  каннибалов  тихоокеанских  островов  -   и
погибнуть нелепо при крушении пригородного поезда!  Если  этот  энергичный
человек имел время подумать в последние минуты своей жизни,  представляете
себе, что он должен был пережить!
   Произнося  эти   слова,   капитан   Немо   явно   волновался,   и   его
взволнованность делала ему честь.
   Затем,  с  картой  в  руках,  мы  проследили   пути   всех   экспедиций
французского мореплавателя, всех его кругосветных путешествий,  вплоть  до
его попыток проникнуть к  Южному  полюсу,  окончившихся  открытием  земель
Адели и Луи Филиппа. Наконец, мы просмотрели его гидрографические описания
и карты важнейших островов Океании.
   - То, что сделал ваш д'Юрвиль на поверхности морей,  -  сказал  капитан
Немо, - я повторил в океанских глубинах, но мои исследования, притом более
точные, не потребовали  стольких  усилий.  "Астролябия"  и  "Зеле",  вечно
боровшиеся с морскими бурями, не могут идти в  сравнение  с  "Наутилусом",
настоящим подводным домом, с рабочим покойным кабинетом!
   - Но все же, капитан, - сказал я, - между корветами  Дюмон  д'Юрвиля  и
"Наутилусом" есть некоторое сходство.
   - А именно, сударь?
   - "Наутилус", как и корветы, тут же сел на мель!
   - "Наутилус" не садился на мель,  сударь,  -  холодно  ответил  капитан
Немо. - "Наутилус" так устроен, что можешь невозбранно  отдыхать  на  лоне
морей. И мне не придется,  подобно  д'Юрвилю,  чтобы  снять  с  мели  свои
корветы, прибегать к мучительным усилиям; "Астролябия" и  "Зеле"  едва  не
погибли в этом проливе, а  мой  "Наутилус"  не  подвергается  ни  малейшей
опасности. Завтра в  положенное  время  морской  прилив  бережно  поднимет
судно, и оно выйдет в открытое море.
   - Капитан, - ответил я, - не сомневаюсь, что...
   - Завтра, - сказал в заключение капитан Немо,  -  завтра,  в  два  часа
сорок минут пополуночи, "Наутилус" всплывет и  без  малейшего  повреждения
выйдет из Торресова пролива.
   С этими словами, сказанными крайне резким тоном, капитан Немо  встал  и
слегка кивнул головой, что означало: разговор окончен! Я вышел из каюты  и
направился к себе.
   Я застал там Конселя, желавшего знать, каковы результаты моего свидания
с капитаном.
   - Друг мой, - сказал я, - капитан высмеял меня, стоило мне  заикнуться,
что якобы туземцы Папуа угрожают "Наутилусу". Ну, что ж! Будем  полагаться
на капитана и пожелаем себе покойной ночи!
   - Господину профессору не понадобятся мои услуги?
   - Нет, друг мой! А что делает Нед Ленд?
   - С позволения господина профессора, -  отвечал  Консель,  -  Нед  Ленд
готовит паштет из кенгуру. Паштет, говорит, будет просто чудо!
   Оставшись один, я лег в постель, но  спал  дурно.  До  меня  доносились
неистовые крики дикарей, ворвавшихся на палубу. Так  прошла  ночь.  Экипаж
"Наутилуса" по-прежнему бездействовал.  Присутствие  на  судне  каннибалов
беспокоило команду столько же, сколько беспокоят солдат  в  блиндированном
форту муравьи, ползающие по блиндажу.
   Я встал в шесть часов утра. Люк был закрыт. Стало быть, запас кислорода
не возобновлялся со  вчерашнего  дня.  Но  все  же  аварийные  резервуары,
своевременно приведенные в действие, выпустив несколько кубических  метров
кислорода, освежали воздух.
   До полудня я работал в каюте, не видав даже мельком капитана  Немо.  На
борту не заметно было каких-либо приготовлений к отплытию.
   Подождав еще некоторое время, я вышел в салон. Часы показывали половину
третьего. Через десять минут морской прилив должен  был  достигнуть  своей
высшей точки, и, если  капитан  Немо  не  ошибся  в  расчетах,  "Наутилус"
снимется с мели. Иначе  придется  ему  долгие  месяцы  почивать  на  своем
коралловом ложе!
   Но тут корпус корабля начал вздрагивать, предвещая скорое освобождение!
Я услыхал, как  заскрипела  его  обшивка,  касаясь  известковых  отложений
шероховатого кораллового дна.
   В два часа тридцать пять минут в салон вошел капитан Немо.
   - Отплываем, - сказал он.
   - А-а!.. - молвил я.
   - Я приказал открыть люк.
   - А папуасы?
   - Папуасы? - повторил капитан Немо, чуть пожав плечами.
   - А они невзначай не проникнут внутрь судна?
   - Каким путем?
   - Через открытый люк.
   - Господин Аронакс, - спокойно ответил капитан Немо, - не всегда  можно
войти через люк "Наутилуса", даже если он открыт.
   Я посмотрел на капитана.
   - Не понимаете? - спросил он.
   - Ни слова!
   - Прошу вас следовать за мной, и вы все поймете.
   Мы подошли к среднему трапу, Нед Ленд  и  Консель  были  уже  там  и  с
величайшим любопытством наблюдали, как несколько  матросов  открывали  люк
при диких криках и воплях, раздававшихся с палубы.
   Крышка люка откинулась наружу... В  отверстии  показалось  десятка  два
страшных физиономий. Но не успел первый  же  туземец  взяться  за  поручни
трапа, как был  отброшен  назад  неведомой  силой.  Дикарь  с  диким  воем
пустился бежать без оглядки, выкидывая отчаянные сальто-мортале.
   Десяток его сородичей кинулись было к  трапу,  но  их  постигла  та  же
участь.
   Консель ликовал. Нед Ленд, движимый  своими  дикими  инстинктами,  тоже
кинулся к трапу. Но и канадца в свою очередь отбросило назад,  стоило  ему
схватиться за поручни!
   - Тысяча чертей! - вопил он. - В меня ударила молния!
   И тут я понял все. Металлические поручни представляли собою кабель тока
высокого напряжения. Всякий, кто прикасался к ним,  получал  электрический
удар, - и удар мог быть смертельным, если б капитан Немо  включил  в  этот
проводник электричества ток  всех  своих  батарей!  Короче  говоря,  между
нападающими и нами была как бы спущена электрическая завеса, через которую
никто не мог безнаказанно проникнуть.
   Перепуганные насмерть папуасы обратились в  бегство.  А  мы,  сдерживая
улыбку, успокаивали и растирали Неда Ленда, изрыгавшего ругательства.
   В этот  момент  девятый  вал  вынес  на  своем  гребне  наше  судно,  и
наконец-то "Наутилус" восстал со своего кораллового ложа!
   Было  два  часа  сорок  минут  -  время,  назначенное  капитаном  Немо.
Заработали  винты,  и  водорез  с  величественной  медлительностью   начал
рассекать океанские воды. Скорость вращения  винта  все  увеличивалась,  и
подводный корабль, всплыв на поверхность океана, вышел целым и  невредимым
из опасных вод Торресова пролива.
 
  

23. НЕОБЪЯСНИМАЯ СОНЛИВОСТЬ

   На следующий день, 10 января, "Наутилус" вышел в открытый океан. Он шел
со скоростью тридцати пяти миль в час. Винт вращался  с  такой  быстротой,
что я не мог сосчитать количество его оборотов в минуту.
   Но моему  восхищению  не  было  предела,  стоило  лишь  вспомнить,  что
электричество,  эта  чудесная  сила,  не  только  приводит   в   движение,
обогревает и освещает судно, но  и  служит  защитой  от  нападения  извне,
превращая его в некий ковчег завета, неприкосновенный для  непосвященного.
И невольно мои мысли перенеслись на творца, создавшего такое диво!
   Мы держали курс прямо  на  запад  и  11  января  обогнули  мыс  Уэссел,
расположенный под 135o долготы и 10o северной широты  и  образующий  собою
восточную оконечность  залива  Карпентария.  Коралловые  рифы  встречались
часто, но они были разбросаны далеко друг от  друга  и  притом  с  большой
точностью обозначены на карте. "Наутилус" благополучно миновал буруны Моне
и рифы Виктория, под  130o  долготы,  на  десятой  параллели,  которой  мы
неуклонно держались.
   Тринадцатого января мы вошли в воды Тиморского  моря,  в  виду  острова
того же названия, под 122o долготы.  Этот  остров,  занимавший  площадь  в
тысяча шестьсот двадцать пять квадратных лье, управляется  раджами.  Раджи
именуются сыновьями крокодила, короче говоря,  относят  себя  к  существам
высшей породы, на какую только может притязать человек. Их  пресмыкающиеся
предки в изобилии водятся в местных реках  и  являются  предметом  особого
почитания. Их оберегают, балуют, ласкают, кормят,  им  предлагают  в  пищу
молодых девушек, и горе  чужеземцу,  который  занесет  руку  на  священное
животное!
   Но "Наутилусу" не пришлось столкнуться с этими гадами. Остров Тимор  мы
видели мимоходом, в полдень, когда помощник капитана делал свое  очередное
наблюдение. Также мельком видел я  и  островок  Роти,  входящий  в  ту  же
группу; говорят,  здешние  женщины  славятся  на  малайских  рынках  своей
красотою.
   Тут "Наутилус" уклонился к юго-западу от принятой ранее широты и  пошел
по направлению к Индийскому океану. В какие  края  увлекает  нас  фантазия
капитана Немо? Возвратится ли он к берегам Азии? Приблизится ли к  берегам
Европы? Вряд ли! Зачем плыть туда человеку, который  бежит  от  населенных
континентов? Не ринется ли он на юг? Не обогнет ли он мыс Доброй  Надежды,
а затем мыс Горн? Не отважится ли направить свой путь к Южному  полюсу?  А
может быть, возвратится в моря Тихого океана, где для  подводного  корабля
такой простор? Ответ даст будущее.
   Пройдя  вдоль  рифов  Картье,  Гиберниа,  Серингапатама,  Скотта,  этих
последних усилий твердой стихии победить стихию жидкую, 14 января мы  были
уже за пределами каких-либо признаков земли. "Наутилус" перешел на среднюю
скорость и, покорствуя воле капитана, то опускался в морские  глубины,  то
всплывал на поверхность океана.
   Во время этого  плавания  капитан  Немо  сделал  интересные  наблюдения
относительно температуры мирового океана на  разных  глубинах.  В  обычных
условиях для измерения колебаний температуры в морях  пользуются  довольно
сложными приборами, показатели  которых  не  всегда  заслуживают  доверия,
особенно  показания  термометрических  зондов,  стекло  которых  часто  не
выдерживает  давления  в  глубинных  слоях  воды,  а  также  и   показания
аппаратов, действие которых основано на  неодинаковой  электропроводимости
некоторых  металлов.  Проверить   полученные   данные   повторным   опытом
представляет  значительные  трудности.  Между  тем  капитан  Немо  измерял
температуру глубинных вод океана,  погружаясь  в  морские  пучины,  и  его
термометр, приходя в соприкосновение с водными  слоями  различных  глубин,
давал точные и бесспорные показания.
   Итак, приводя попеременно в действие то резервуары, наполненные  водой,
то наклонные рули  глубины,  капитан  Немо  имел  возможность  исследовать
температуру, начиная от поверхностных слоев воды до глубинных,  погружаясь
постепенно на три, четыре, пять, семь, девять и десять тысяч  метров  ниже
уровня океана; и он пришел к выводу, что под  всеми  широтами  температура
воды на глубине тысячи метров понижается до четырех с  половиною  градусов
[это  правильно  только  для  широкого  экваториального  пояса  между  50o
северной и южной широты; севернее и южнее температура воды на глубине 1000
метров значительно ниже].
   Я следил за этими исследованиями с величайшим интересом.  Капитан  Немо
вносил в свои опыты истинную страсть. Я часто спрашивал себя: на  что  ему
научные исследования? Для пользы человечества? Невероятно, потому что рано
или поздно его труды  погибнут  вместе  с  ним  в  каком-нибудь  море,  не
обозначенном на карте! Не готовился ли  он  сделать  меня  душеприказчиком
своих  открытий?  Не  рассудил  ли  он  положить  конец  моему  подводному
путешествию? Но конца еще не предвиделось.
   Как бы то ни было, капитан Немо ознакомил  меня  с  цифровыми  данными,
полученными им в результате исследования плотности воды в главнейших морях
земного шара. Из этих научных наблюдений я сделал отнюдь не научный вывод,
касающийся меня лично. Произошло это утром  15  января.  Капитан  Немо,  с
которым  мы  прохаживались  по  палубе,  спросил  меня,  известна  ли  мне
плотность морской воды на  различных  глубинах?  Я  отвечал  отрицательно,
прибавив, что в этой области не имеется еще достаточно проверенных научных
исследований.
   - Я сделал эти исследования, - сказал он, - и ручаюсь за их точность.
   - Хорошо, - отвечал я, - но на борту  "Наутилуса"  совсем  обособленный
мир, и открытия его ученых никогда не дойдут до Земли.
   - Вы правы, господин профессор, - сказал он после короткого молчания. -
На борту обособленный мир! Он так же обособлен от  Земли,  как  обособлены
планеты, вращающиеся вместе с Землей вокруг Солнца; и наши труды так же не
дойдут до Земли, как и труды ученых Сатурна или  Юпитера.  Но  раз  случай
соединил наши жизни, я посвящу вас в конечные выводы моих исследований.
   - Я вас слушаю, капитан.
   - Вам, господин  профессор,  разумеется,  известно,  что  морская  вода
обладает большей плотностью, нежели пресная,  но  что  плотность  воды  не
везде одинакова. В самом деле, если принять за единицу  плотность  пресной
воды, то плотность вод Атлантического океана будет  равна  одной  целой  и
двадцати восьми тысячным, вод Тихого океана - одной целой и двадцати шести
тысячным, и одной  целой  и  тридцати  тысячным  равняется  плотность  вод
Средиземного моря...
   "А-а! - подумал я, - он заходит и в Средиземное море!"
   - ...одной целой и восемнадцати тысячным для  вод  Ионического  моря  и
одной целой и двадцати девяти тысячным для вод Адриатического моря.
   По-видимому, "Наутилус" не избегал и самых оживленных морей  Европы.  Я
из этого заключил, что когда-нибудь - и, как знать,  не  скоро  ли?  -  мы
приблизимся к берегам более цивилизованных континентов. И подумал, что Нед
Ленд, вполне естественно, обрадуется подобной возможности. Некоторое время
мы с капитаном посвящали целые дни  научным  исследованиям,  -  определяли
соленость морской воды на различных глубинах, проникновение света в  толщу
воды,  -  и  во  всех  случаях   капитан   Немо   выказывал   удивительную
изобретательность, которая равнялась только  его  внимательности  ко  мне.
Затем он снова исчез, и я по-прежнему оказался в одиночестве на борту  его
подводного корабля.
   Шестнадцатого  января  "Наутилус",  казалось,  погрузился   в   сон   в
нескольких метрах под уровнем  моря.  Электрические  машины  остановились,
винт бездействовал, отдав судно на произвол течения. Я решил,  что  экипаж
занят ремонтом машин, связанным с их работой на больших скоростях.
   В тот день мне и моим товарищам довелось  быть  очевидцами  любопытного
явления. Створы в окнах салона раздвинулись.  Электрический  прожектор  не
был зажжен. Небо,  затянутое  грозовыми  тучами,  бросало  слабый  свет  в
верхние слои океанских вод. В окружающей нас жидкой среде царил полумрак.
   Я любовался водной стихией в этом сумеречном освещении, и большие  рыбы
проносились мимо нас, как китайские тени.  И  вдруг  мы  попали  в  полосу
яркого света. Сначала я думал, что заработал прожектор и, попав  в  полосу
его  лучей,  засветились  темные  воды.  Но  я   ошибся   и,   вглядевшись
внимательнее, понял свое заблуждение.
   "Наутилус" был снесен течением в  светящиеся  слои  воды,  вспыхивающей
огнями, особенно ослепительными в мраке морских пучин.  То  было  свечение
мириадов микроскопических морских организмов. Интенсивность  свечения  еще
увеличивалась, отраженная металлической обшивкой судна. Светящаяся  водная
масса то, подобно  доменной  печи,  изливала  как  бы  огненные  струи,  и
взметались  тысячи  искр,  то  превращалась  в  сплошной  поток   как   бы
расплавленного свинца. Все вокруг этого полыхающего пространства уходило в
тень, если это понятие тут применимо! Нет! То не  был  искусственный  свет
нашего прожектора! Тут чувствовался избыток жизненных сил!  То  был  живой
свет!
   И действительно, в этих водах образовалось скопление морских жгутиковых
ночесветок  (Noctiluca  miliaris),   настоящих   студенистых   шариков   с
нитеобразными щупальцами, образующих целые колонии: в тридцати  кубических
сантиметрах воды их насчитывают до двадцати пяти тысяч. Сияние  ночесветок
усиливалось трепетным мерцанием медуз, сиянием фолад  и  множества  других
фосфоресцирующих организмов, выделяющих светящееся вещество.
   В течение многих часов "Наутилус" плыл в  светящихся  водах;  и  нашему
восхищению не было границ, когда  мы  увидели  больших  морских  животных,
резвившихся, как саламандры, в пламени!  В  этом  живом  свете  плескались
изящные и увертливые дельфины,  неутомимые  клоуны  морей,  и  предвестник
ураганов - меч-рыба длиной в три метра,  порою  задевавшая  своим  грозным
мечом хрустальное стекло. Затем появились более мелкие  рыбки,  спинороги,
макрели-прыгуны,  щетинозубы  (хирурги-носачи)  и  сотни   других   рыбок,
бороздивших светоносную стихию.
   Было  что-то  чарующее  в  ослепительном  свечении  моря.  Быть  может,
атмосферные условия усиливали напряженность этого явления? Быть может, "ад
океаном разразилась гроза? Но на глубине  нескольких  метров  под  уровнем
моря не чувствовалось бушевания стихий, и "Наутилус" мирно  покачивался  в
лоне спокойных вод.
   Мы плыли, и все новые  чудеса  развертывались  перед  нашим  изумленным
взором.
   Консель  без  конца  классифицировал  своих  зоофитов,   членистоногих,
моллюсков и рыб. Дни летели, и я потерял им  счет.  Нед,  по  обыкновению,
старался разнообразить наш стол. Мы, как улитки, сидели в своей  раковине.
И я могу засвидетельствовать, что в улитку превратиться вовсе нетрудно!
   Наше пребывание на  подводном  корабле  начинало  нам  казаться  вполне
естественным и даже приятным, и мы уже стали забывать, что существует иная
жизнь на поверхности земного шара. Но одно происшествие неожиданно вернуло
нас к сознанию действительности.
   Восемнадцатого января  "Наутилус"  проходил  под  105o  долготы  и  15o
широты. Надвигались грозовые тучи, на море начинался шторм. Задул  крепкий
норд-остовый ветер. Барометр, постепенно падавший последние дни, предвещал
бурю.
   Я взошел на  палубу  в  то  время,  как  помощник  капитана  исследовал
горизонт. Я ожидал, что он скажет свою обычную фразу. Но на  этот  раз  он
произнес другие слова, столь же непонятные. Тотчас же на  палубе  появился
капитан Немо с зрительной трубой в руке и стал всматриваться в горизонт.
   Несколько минут капитан, не отводя от глаз зрительной трубы, пристально
вглядывался в какую-то точку на горизонте. Затем,  резко  обернувшись,  он
обменялся со своим помощником несколькими словами на  непонятном  наречии.
Последний, казалось,  был  очень  взволнован,  хотя  и  пытался  сохранить
спокойствие. Капитан Немо лучше владел собою и не  терял  своего  обычного
хладнокровия. По-видимому, он высказывал какие-то соображения, которые его
помощник опровергал. По крайней мере я понял так по их тону и жестам.
   Я внимательнейшим образом всматривался в туманную даль,  но  ничего  не
приметил. Пустынны были бледные очертания горизонта.
   Капитан Немо ходил взад и вперед по палубе, не  глядя  в  мою  сторону;
возможно, он меня и не  заметил.  Шаг  его  был  тверд,  но,  может  быть,
несколько менее размерен, чем обычно. Иногда он останавливался  и,  сложив
руки на груди, вглядывался в  море.  Чего  искал  он  в  этой  необозримой
пустыне? "Наутилус" шел в сотнях миль от ближайшего берега.
   Помощник капитана в свою очередь поднес к  глазам  зрительную  трубу  и
напряженно всматривался вдаль; он явно нервничал, топал ногами, метался по
палубе, являя собою полную противоположность своему начальнику.
   Впрочем, таинственная история должна была вскоре  разъясниться,  потому
что по приказанию капитана машины заработали на большой скорости.
   Помощник  опять  обратил  внимание  капитана  на  какую-то   точку   на
горизонте. Капитан прекратил хождение но палубе и навел трубу в  указанном
направлении.  Он  долго  не  отнимал  трубы  от  глаз.  А  я,  чрезвычайно
заинтригованный происходящим, сошел в салон, взял там отличную  зрительную
трубку, которой всегда пользовался, и  вернулся  на  палубу.  Опершись  на
выступ штурвальной рубки, я приготовился обозревать горизонт.
   Но не успел я поднести трубку к глазам, как ее вырвали из моих рук.
   Я обернулся. Передо мною стоял капитан Немо. Я не узнал его.  Лицо  его
исказилось. Глаза горели мрачным огнем, брови сдвинулись. Полуоткрытый рот
обнажил зубы. Его напряженная поза, сжатые кулаки, втянутая в плечи голова
- все дышало бешеной ненавистью. Он не  шевельнулся.  Трубка  валялась  на
полу.
   Чем вызвал я его гнев? Не вообразил  ли  он,  что  я  раскрыл  какую-то
тайну, которую не положено было знать пленнику "Наутилуса"?
   Нет! Не на меня был обращен его гнев! Он даже не взглянул на меня. Взор
его был прикован к горизонту.
   Наконец, капитан Немо овладел собою. Его лицо обрело  обычное  холодное
выражение. Он обратился к своему помощнику на незнакомом языке. Сказав ему
несколько слов, капитан заговорил со мной.
   - Господин Аронакс, - сказал  он  повелительным  тоном,  -  вы  обязаны
выполнить условие, которым вы связаны со мной.
   - В чем дело, капитан?
   - Вы и ваши  спутники  обязаны  побыть  взаперти,  покуда  я  не  сочту
возможным освободить вас из заключения.
   - Здесь вы хозяин,  -  отвечал  я,  пристально  глядя  на  него.  -  Но
разрешите задать вам один вопрос?
   - Ни единого, сударь!
   Спорить было бесполезно. Приходилось подчиниться.
   Я вошел в каюту, отведенную Неду Ленду и Конселю,  и  объявил  им  волю
капитана. Предоставляю вам судить, какое впечатление произвел  на  канадца
этот приказ! Впрочем, рассуждать не было времени. Четыре матроса ожидали у
двери. Нас отвели в ту же самую каюту,  в  которой  мы  были  заключены  в
первый день нашего пребывания на "Наутилусе".
   Нед Ленд пытался протестовать. Но в ответ захлопнулась дверь.
   - Не угодно ли господину профессору объяснить, что все это означает?  -
спросил Консель.
   Я рассказал о всем случившемся. Они были так же удивлены, как  и  я,  и
терялись в догадках. Разгневанное лицо капитана  не  выходило  у  меня  из
головы. Мысли мои путались, и я строил  самые  нелепые  предположения.  Из
раздумья меня вывел возглас Неда Ленда:
   - Ба! Завтрак на столе!
   В самом деле, стол был уставлен  яствами.  Распоряжение  было,  видимо,
сделано в  тот  момент,  когда  капитан  отдавал  приказ  развить  большую
скорость.
   - Не пожелает  ли  господин  профессор  выслушать  небольшой  совет?  -
спросил Консель.
   - Пожалуйста, мой друг, - отвечал я.
   -  Господину  профессору  нужно  позавтракать  из  благоразумия.   Ведь
неизвестно, что может случиться.
   - Ты прав, Консель.
   - Увы, - сказал Нед Ленд, - нам подали рыбные блюда!
   - Друг Нед, - возразил Консель, - а что бы вы сказали, если б вовсе  не
было завтрака!
   Этот довод пресек жалобы гарпунера.
   Сели за стол. Завтракали молча. Я ел мало, Консель "насиловал себя"  из
того же благоразумия, один Нед Ленд не терял времени попусту! Позавтракав,
прикорнули по уголкам.
   Но тут матовое полушарие у потолка погасло,  и  мы  остались  в  полной
темноте. Нед Ленд сразу же уснул. Но меня удивило: дремал и  Консель!  Что
могло вызвать у него столь внезапную  сонливость?  Однако  и  меня  самого
неодолимо  клонило  ко  сну.  Я  боролся  со  сном.  Но  веки  тяжелели  и
непроизвольно смыкались.  У  меня  начинались  галлюцинации.  Очевидно,  в
кушанья было подмешано снотворное! Неужто капитану Немо мало было посадить
нас под замок, ему понадобилось еще усыпить нас?
   Я из  последних  сил  пытался  побороть  сонливость.  Но  нет!  Дыхание
становилось  все  затрудненнее.  Смертельный  холод   сковывал,   как   бы
парализовал, мои конечности. Веки, словно налитые свинцом,  сомкнулись.  Я
не мог открыть глаз. Тяжелый сон  овладевал  мною.  Меня  мучили  кошмары.
Вдруг видения прекратились. Я потерял сознание.
  
 

24. КОРАЛЛОВОЕ ЦАРСТВО

   Я проснулся утром со свежей головой.  К  моему  немалому  удивлению,  я
лежал в постели, в своей каюте.  Несомненно,  и  мои  спутники  тоже  были
перенесены в их каюту. Стало быть, они не больше моего  могли  знать,  что
произошло  минувшей  ночью.  Оставалось  лишь  уповать,  что  какая-нибудь
случайность раскроет в будущем эту таинственную историю.
   Мне захотелось подышать свежим воздухом. Но могу ли я выйти, не заперта
ли каюта на ключ? Я толкнул дверь. Дверь отворилась, и я  узким  коридором
прошел к трапу. Люк, запертый накануне, был открыт. Я вышел на палубу.
   Нед Ленд с Конселем уже ожидали меня там. Я спросил,  как  они  провели
ночь. Но они ничего не помнили.  Заснув  вчера  тяжелым  сном,  оба  друга
очнулись только нынче утром и, к своему удивлению, в своей каюте!
   "Наутилус" нем и таинственен по-прежнему. Мы  шли  в  открытом  море  с
умеренной скоростью. На борту не чувствовалось никакой перемены.
   И напрасно Нед Ленд впивался глазами в горизонт.  Океан  был  пустынен.
Канадец не заметил на горизонте ни паруса, ни полоски земли.  Дул  крепкий
западный ветер. "Наутилус" переваливался с волны на волну.
   Запасшись кислородом,  "Наутилус"  опять  нырнул  под  воду  метров  на
пятнадцать.  В  случае  необходимости  судно  легко   могло   всплыть   на
поверхность. Кстати сказать, в тот  день,  девятнадцатого  января,  маневр
этот, против обыкновения, повторялся неоднократно. И всякий  раз  помощник
капитана выходил на палубу и произносил традиционную фразу.
   Капитан Немо не показывался. Из команды я видел в тот день одного  лишь
невозмутимого  стюарда,  который,  как   всегда,   молча   и   внимательно
прислуживал за столом.
   Около двух часов пополудни в салон,  где  я  приводил  в  порядок  свои
записи, вошел капитан Немо. Я поклонился ему. Он молча кивнул мне головой.
Я снова взялся за работу, надеясь втайне, что капитан заговорит о событиях
прошедшей ночи.  Но  он  молчал.  Я  взглянул  на  капитана.  У  него  был
утомленный вид. Покрасневшие глаза выдавали, что он провел бессонную ночь.
Глубокая грусть, неподдельное горе наложили свой отпечаток на это  волевое
лицо. Он ходил взад и вперед по комнате, садился на диван, опять  вставал,
брал в руки  первую  попавшуюся  книгу,  тут  же  бросал  ее,  подходил  к
приборам, но не делал записей, как обычно. Казалось, он  не  находил  себе
места.
   Наконец, он обратился ко мне.
   - Вы врач, господин Аронакс? - спросил он.
   Я был захвачен врасплох вопросом капитана и в недоумении, молча смотрел
на него.
   - Вы врач? - повторил он. - Многие ваши  коллеги  получили  медицинское
образование: Грасиоле, Мокен-Тандон и другие.
   - Да, - отвечал я. - Мне приходилось работать врачом. Прежде чем  стать
музейным работником, я был  ординатором  клиники  и  много  лет  занимался
медицинской практикой.
   - Отлично, сударь!
   Ответ мой, по-видимому, вполне удовлетворил капитана. Но,  не  зная,  к
чему он клонит речь, я ожидал дальнейших вопросов, рассудив, что  отвечать
буду в зависимости от обстоятельств.
   - Господин Аронакс, - сказал капитан, - один из моих матросов нуждается
в помощи врача. Не могли бы вы осмотреть его?
   - На борту есть больной?
   - Да.
   - Я готов служить вам.
   - Идемте.
   Признаюсь, сердце у меня учащенно билось. Безотчетно болезнь матроса  я
ставил в связь с событиями минувшей ночи. И вся эта  таинственная  история
занимала меня не менее самого больного.
   Капитан Немо провел меня на корму "Наутилуса" и отворил дверь в  кабину
рядом с матросским кубриком.
   Там лежал на  койке  мужчина  лет  сорока  с  энергичным  лицом,  чисто
англосакского типа.
   Я подошел к постели. Это был не просто больной - это был  раненый.  Его
голова, повязанная окровавленными бинтами,  лежала  на  подушках.  Я  снял
повязку. Раненый глядел на меня широко раскрытыми глазами. И, пока  я  его
разбинтовывал, не издал ни единого стона.
   Рана была ужасна. В черепной коробке, пробитой каким-то тупым  орудием,
образовалось зияющее отверстие, в которое  часть  мозга  выходила  наружу.
Сгустки  запекшейся  крови,  в  результате  многочисленных  кровоизлияний,
превращали размозженную мозговую ткань в красноватую кашицу.
   Тут наблюдались  одновременно  явления  контузии  и  сотрясения  мозга.
Дыхание больного было затрудненным. Лицо временами  искажалось  судорогой.
То  был  характерный  случай  воспаления  мозга   с   явлениями   паралича
двигательных центров.
   Я пощупал пульс. Сердце работало с  перебоями.  Пульс  порою  пропадал.
Конечности уже начинали холодеть: человек  умирал,  и  ничем  нельзя  было
предотвратить роковой конец. Я наложил на  рану  свежую  повязку,  оправил
изголовье. Обернувшись, я спросил капитана Немо:
   - Каким орудием нанесена рана?
   - Не все ли равно? - уклончиво отвечал  капитан  Немо.  -  От  сильного
сотрясения сломался рычаг машины, удар пришелся по голове этого  человека.
Ну, как вы находите больного?
   Я колебался ответить.
   - Вы можете говорить,  -  сказал  капитан.  -  Этот  человек  не  знает
французского языка.
   Я еще раз посмотрел на раненого и сказал:
   - Этот человек умрет часа через два.
   - И ничто не может спасти его?
   - Ничто.
   Рука капитана Немо сжалась в кулак. Слезы выступили  на  глазах.  Я  не
думал, что он способен плакать.
   Несколько минут я не отходил  от  раненого.  Электричество,  заливавшее
своим  холодным  светом  смертный  одр,  еще  усиливало   бледность   лица
умирающего.  Я  вглядывался  в  это  выразительное   лицо,   изборожденное
преждевременными морщинами - следами невзгод и, возможно, лишений. Я ждал,
что тайна его жизни раскроется в последних словах, которые сорвутся с  его
холодеющих уст!
   - Вы свободны, господин Аронакс, - сказал капитан Немо.
   Я оставил капитана одного у  постели  умирающего  и  вернулся  к  себе,
чрезвычайно взволнованный этой сценой. Мрачные предчувствия тревожили меня
весь день. Ночью я спал дурно. Просыпался часто. Мне все слышались  чьи-то
тяжкие вздохи, похоронное пение. Не читались ли  молитвы  по  усопшему  на
чуждом мне языке?
   На рассвете я вышел на палубу. Капитан Немо был уже там.  Увидев  меня,
он подошел ко мне.
   - Господин профессор, - сказал он, - не угодно ли вам  принять  сегодня
участие в подводной прогулке?
   - Вместе с товарищами?
   - Если они пожелают.
   - Мы к вашим услугам, капитан.
   - В таком случае, будьте любезны надеть скафандр.
   Об умирающем или умершем ни слова! Отыскав  Неда  Ленда  и  Конселя,  я
передал им приглашение  капитана  Немо.  Консель  обрадовался  предстоящей
прогулке, и канадец на этот раз охотно согласился принять в ней участие.
   Было восемь часов утра. В половине девятого, облачившись  в  скафандры,
запасшись резервуарами Рукейроля и электрическими фонарями, мы тронулись в
путь. Двойная дверь распахнулась, и мы, с капитаном  Немо  во  главе,  под
эскортом двенадцати матросов, ступили на глубине десяти метров  под  водою
на каменистое дно, на котором отдыхал "Наутилус".
   Легкий вначале уклон дна завершился впадиной с глубинами до  пятнадцати
саженей. Грунт дна под поверхностью Индийского океана резко  отличался  от
грунта под тихоокеанскими водами, где мне довелось побывать во время своей
первой подводной прогулки. Тут не было  ни  мягкого  песка,  ни  подводных
прерий, ни зарослей водорослей. Я сразу же узнал  волшебную  область.  Это
было коралловое царство!
   Среди   кишечнополостных,   класса   коралловых   полипов,    подкласса
восьмилучевмх  кораллов,  особенно   примечательны   кораллы   из   отряда
горгониевых  -  роговых  кораллов,  как  то:  горгонии,  белый  коралл   и
благородный коралл. Коралловые полипы -  занятные  существа,  их  относили
поочередно к минералам, к растительному и  к  животному  миру.  Кораллы  -
лекарственное средство древних, драгоценное украшение в наши дни, - только
лишь в 1694 году были окончательно причислены к животному миру марсельским
ученым Пейсоннелем.
   Кораллы -  это  скопление  отдельных  мелких  животных,  соединенных  в
полипняк ломким, каменистым  скелетом.  Начало  колонии  кладет  отдельная
особь,  прикрепившись  к  какому-нибудь  предмету.  Колония  получается  в
результате размножения почкованием  одного  полипа.  Каждая  новая  особь,
входя в состав колонии, начинает жить общей жизнью. Естественная коммуна.
   Мне были известны последние труды ученых, посвященные этим  причудливым
животным, которые разрастаются  древовидными  каменистыми  колониями,  что
подтверждено тщательными исследованиями натуралистов. И для меня  не  было
ничего более интересного, как посетить один из таких окаменелых коралловых
лесов, которые природа взрастила в глубинах океана.
   Приборы Румкорфа были зажжены,  и  мы  пошли  вдоль  кораллового  рифа,
находившегося в начальной стадии развития и обещавшего в будущем  возвести
барьерный  риф  в  этой  части  Индийского  океана.  Вдоль  дороги   росли
диковинные кустарники, образовавшиеся из плетевидно-переплетающихся  между
собою  ветвей,  усыпанных  белыми  шестилучевыми  звездчатками.  Только  в
отличие  от  земных  растений  коралловые  деревца  росли   сверху   вниз,
прикрепившись к подножию скал.
   Свет наших фонарей, играя на ярко-красных ветвях  коралловых  деревьев,
порождал изумительные световые эффекты. Мне казалось порою,  что  все  эти
уплощенные и цилиндрические трубочки колышутся от движения  воды.  И  мной
овладевало искушение сорвать  их  свежие  венчики  с  нежными  щупальцами,
только что распустившиеся или  едва  начинавшие  распускаться.  Мимо  нас,
касаясь их своими плавниками, точно  птицы  крыльями,  проносились  легкие
рыбы. Но стоило моей руке потянуться к этим удивительным  цветам,  к  этим
чувствительным животным, как  вся  колония  приходила  в  движение.  Белые
венчики втягивались в свои красные футляры, цветы  увядали  на  глазах,  а
кустарник превращался в груду пористых окаменелостей.
   Мне представился  случай  увидеть  редчайшие  образцы  животных-цветов.
Благородный коралл здешних  мест  мог  соперничать  с  кораллами,  которые
добываются в Средиземном море у  французских,  итальянских  и  африканских
берегов. Поэтические названия "красный цветок",  "красная  пена",  которые
ювелиры дали самым лучшим экземплярам,  вполне  оправданы  яркой  окраской
благородного коралла. Стоимость такого коралла доходит до пятисот  франков
за  килограмм,  а  здешние  воды  таили  в  себе  сокровищницу,  способную
обогатить целую толпу искателей кораллов. Это драгоценное вещество,  часто
сросшееся с другими полипами, образует прочное и  неразрывное  целое,  так
называемые  массивные  колонии  "maccoiota",  и  тут  мне  посчастливилось
увидеть прелестный образец розового коралла.
   Вскоре кустарники стали гуще, коралловые чащи выше. И,  наконец,  перед
нами  возникли  настоящие  окаменелые  леса  и   длинные   галереи   самой
фантастической архитектуры. Капитан Немо вступил  под  их  мрачные  своды.
Дорога все время вела под уклон, и постепенно мы спустились на глубину ста
метров.
   И когда свет  наших  фонарей  касался  порою  ярко-красной  шероховатой
поверхности этих коралловых аркад и  навесы  свода,  напоминавшие  люстры,
загорались красными огоньками, создавалось  волшебное  впечатление.  Среди
кустиков кораллов мне встречались  другие  не  менее  любопытные  кораллы:
мелиты,  ириды  с  членистыми  разветвлениями,  пучки  кораллин,  зеленые,
красные,   настоящие    водоросли    с    перисто-разветвленным,    сильно
инкрустированным  известью  слоевищем.  После  долгих  споров  натуралисты
окончательно приобщили их к растительному миру. Как сказал один мыслитель:
"Быть может, это и есть та грань, где жизнь смутно пробуждается от  своего
окаменелого сна, но не имеет еще сил выйти из оцепенения".
   Наконец, часа через два мы достигли глубины трехсот метров под  уровнем
моря,   короче   говоря,   того   предела,   где    завершается    процесс
последовательного развития кораллового рифа и коралловые известняки при их
ветвистом строении приобретают формы древовидных окаменелостей. То не были
одинокие кустики, скромные, напоминавшие  рощицу  колонии  полипняков.  То
были  дремучие  леса,  величественные  известковые   заросли,   гигантские
окаменелые деревья, переплетенные между собой гирляндами изящных плюмарий,
этих морских лиан всех цветов и оттенков. Мы  свободно  проходили  под  их
ветвистыми сводами, терявшимися во мраке вод; а у  наших  ног  тубипориды,
астреи, меандрины,  фунгии  и  кариофиллеи  расстилались  цветным  ковром,
осыпанным сверкающей пылью.
   Какое  непередаваемое   зрелище!   Зачем   не   могли   мы   поделиться
впечатлениями! Зачем были мы в этих  непроницаемых  масках  из  металла  и
стекла! Зачем наш голос не мог вырваться из их плена! Зачем  не  можем  мы
жить в этой водной стихии, как рыбы или, еще лучше, как  амфибии,  которые
живут двойной жизнью, привольно чувствуя себя и на суше и в воде!
   Меж тем капитан Немо остановился. Остановились  и  мы.  Обернувшись,  я
увидел, что  матросы  выстроились  полукругом  позади  своего  начальника.
Вглядевшись, я рассмотрел какой-то продолговатый предмет, который несли на
плечах четыре матроса.
   Мы стояли посреди обширной лужайки,  окруженной  как  бы  высеченным  в
камне подводным лесом. В неверном свете наших фонарей  на  землю  ложились
гигантские тени. Вокруг царила глубокая тьма.  И  лишь  порою,  попадая  в
полосу света, вспыхивали красные искорки на гранях кораллов.
   Нед Ленд и Консель стояли рядом со мной. Мы ждали, что будет дальше.  И
вдруг у  меня  мелькнула  мысль,  что  нам  предстоит  присутствовать  при
необычной сцене. Оглядевшись, я заметил, что  то  тут,  то  там  виднеются
невысокие холмики, покрытые известковым слоем и расположенные в  известном
порядке, изобличающем работу рук человеческих.
   Посредине лужайки, на возвышении, воздвигнутом из обломков скал,  стоял
коралловый крест, раскинувший свои длинные,  как  бы  окровавленные  руки,
обратившиеся в камень.
   По знаку капитана Немо один из матросов вышел  вперед  и,  вынув  кирку
из-за пояса, стал вырубать яму в нескольких футах от креста.
   Я понял все! Тут было кладбище, яма - могила, а продолговатый предмет -
тело человека, умершего ночью! Капитан Немо и его матросы хоронили  своего
товарища на этом братском кладбище в глубинах океана!
   Никогда я не был так взволнован! Никогда я не испытывал такого смятения
чувств! Я не хотел верить своим глазам!
   Могилу рыли медленно. Вспугнутые рыбы метнулись  в  стороны.  Я  слышал
глухой стук железа об известковый грунт и видел, как разлетались искры при
ударе кирки о кремень, лежавший в глубинных  водах.  Яма  становилась  все
длиннее и шире и вскоре стала достаточно глубока, чтобы вместить человека.
   Тогда подошли носильщики. Тело, обернутое  в  белую  виссоновую  ткань,
опустили в могилу, полную воды. Капитан Немо и его товарищи,  сложив  руки
на груди, преклонили колена... А мы, все трое, склонили головы.
   Могилу засыпали обломками выкопанного грунта, и  над  ней  образовалась
невысокая насыпь.
   Когда все было кончено, капитан и его  товарищи,  опустившись  на  одно
колено, подняли руки в знак последнего прощания...
   Затем похоронная процессия тронулась в обратный путь. Мы  снова  прошли
под аркадами подводного леса, мимо коралловых рощиц  и  кустарников;  путь
неуклонно вел в гору.
   Вдали мелькнул огонек. Мы шли на этот  путеводный  огонь  и  через  час
взошли на борт "Наутилуса".
   Переменив одежду, я Поднялся на палубу и сел около прожектора.  Я  весь
был во власти мрачных мыслей.
   Вскоре ко мне подошел капитан Немо. Я встал.
   - Как я и предвидел, - сказал я, - этот человек умер ночью?
   - Да, господин Аронакс, - ответил капитан Немо.
   - И  он  покоится  теперь  на  коралловом  кладбище,  рядом  со  своими
товарищами?
   - Да, забытый всеми, но не нами! Мы вырыли могилу,  а  полипы  замуруют
наших мертвых в нерушимую гробницу!
   И капитан Немо, закрыв лицо руками, напрасно старался подавить рыдания.
Овладев собою, он сказал:
   - Там, на глубине нескольких сот футов под водою, наше тихое кладбище!
   - Ваши мертвые спят там спокойно, капитан. Они недосягаемы для акул!
   - Да, сударь, - сказал капитан Немо, - и для акул и для людей!
 
 
   Продолжение
 

 

 

 Google+

 

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА