©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Роберта Льюиса Стивенсона

Биография Роберта Льюиса Стивесона

Стивенсон (Stevenson) Роберт Льюис (13.11.1850, Эдинбург, — 3.12.1894, остров Уполу, Самоа), английский писатель. Шотландец по происхождению, сын инженера. Окончил юридический факультет Эдинбургского университета (1875). Много путешествовал. Страдая тяжёлой формой туберкулёза, с 1890 жил на островах Самоа. Первая книга Стивенсона — «Пентландское восстание» (1866). Мировую славу Стивенсону принёс роман «Остров сокровищ» (1883, русский перевод. 1886) — классический образец приключенческой литературы. В остросюжетных романах «Похищенный» (1886, русский перевод 1901), «Владелец Баллантре» (1889, русский перевод 1890), «Потерпевшие кораблекрушение» (1892, русский перевод 1896), «Катриона» (1893, русский перевод 1901) миру наживы и корысти противопоставлены чистота помыслов и высокая нравственность. В исторических романах «Принц Отто» (1885, русский перевод 1886), «Чёрная стрела» (1888, русский перевод 1889) романтика приключений сочетается с точным воссозданием местного колорита и исторической обстановки. Психологическая повесть Стивенсона « Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда» (1886, русский перевод 1888) даёт классическое для английской литературы решение темы двойника. В России произведения Стивенсона переводили К. Бальмонт, В. Брюсов, И. Кашкин, К. Чуковский; в СССР несколько раз экранизировался «Остров сокровищ». Оригинальную интерпретацию его сюжета дал современный английский писатель Р. Делдерфилд в романе «Приключения Бена Гана» (1956, русский перевод 1973).

  Источник: БСЭ

 

Остров сокровищ

роберт льюис стивенсон

 

*часть первая. старый пират*

1.  старый пират

2.  Черный пес приходит и уходит

3.  черная метка

4.  матросский сундук

5.  конец слепого

6.  бумаги капитана

*часть вторая. судовой повар*

7.  я еду в бристоль

8.  под вывеской "Подзорная труба"                 

9.  порох и оружие

10. плавание

11. Что я услышал сидя в бочке из под яблок

12. военный совет

*часть третья. мои приключения на суше*

13. Как начались мои приключения на суше

14. первый удар

15. островитянин

*часть четвертая. Частокол*

16. дальнейшие события, изложены доктором, как был покинут корабль

17. Доктор продолжает свой рассказ, последний перезд в челноке

18. доктор продолжает свой рассказ, конец первого дня сражения

19. опят говорит джим хокинс, гарнизон в блокгаузе

20. Сильвер-порламентер

21 атака

*часть пятая. мои приключения на на море*

22. как начались мои приключения на море

 

продолжение

 

               

*часть первая. старый пират*  
     
    1. Старый морской волк в трактире "Адмирал бенбоу"
 
    Сквайр [дворянский титул в Англии] Трелони,  доктор  Ливси  и  другие
джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об  Острове  Сокровищ.
Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала  до  конца,  не
скрывая никаких подробностей,  кроме  географического  положения  острова.
Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время  еще  невозможно,  так
как и теперь там хранятся сокровища,  которых  мы  не  вывезли.  И  вот  в
нынешнем, 17... году я берусь  за  перо  и  мысленно  возвращаюсь  к  тому
времени, когда у  моего  отца  был  трактир  "Адмирал  Бенбоу"  [Бенбоу  -
английский адмирал, живший в конце XVII века] и в этом трактире  поселился
старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке.
     Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он  дотащился  до
наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был высокий,
сильный, грузный мужчина с темным лицом. Просмоленная косичка торчала  над
воротом его засаленного синего кафтана.  Руки  у  него  были  шершавые,  в
каких-то рубцах, ногти черные, поломанные, а  сабельный  шрам  на  щеке  -
грязновато-белого цвета, со свинцовым  оттенком.  Помню,  как  незнакомец,
посвистывая, оглядел нашу  бухту  и  вдруг  загорланил  старую  матросскую
песню, которую потом пел так часто:
 
                 Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
                 Йо-хо-хо, и бутылка рому!
 
     Голос у него был стариковский, дребезжащий, визгливый, как  скрипучая
вымбовка [рычаг шпиля (ворота, служащего для подъема якоря)].
     И палка у него была, как ганшпуг [рычаг  для  подъема  тяжестей].  Он
стукнул этой палкой в нашу дверь и, когда мой отец вышел на  порог,  грубо
потребовал стакан рому.
     Ром был ему подан, и он с видом знатока принялся не  спеша  смаковать
каждый глоток. Пил и поглядывал то на скалы, то на трактирную вывеску.
     - Бухта удобная, - сказал он наконец. - Неплохое место  для  таверны.
Много народу, приятель?
     Отец ответил, что нет, к сожалению, очень немного.
     - Ну что же! - сказал моряк.  -  Этот...  как  раз  для  меня...  Эй,
приятель!  -  крикнул  он  человеку,  который  катил  за  ним   тачку.   -
Подъезжай-ка сюда и помоги мне втащить сундук... Я поживу здесь немного, -
продолжал он. - Человек я простой. Ром, свиная грудинка и яичница - вот  и
все, что мне нужно. Да вон тот мыс, с которого видны  корабли,  проходящие
по морю... Как меня называть? Ну что же, зовите меня капитаном...  Эге,  я
вижу, чего вы хотите! Вот!
     И он швырнул на порог три или четыре золотые монеты.
     - Когда эти кончатся, можете прийти и сказать, - проговорил он сурово
и взглянул на отца, как начальник.
     И действительно, хотя одежда у него была плоховата, а речь отличалась
грубостью, он не был похож на простого  матроса.  Скорее  его  можно  было
принять за штурмана или шкипера, который привык,  чтобы  ему  подчинялись.
Чувствовалось, что он любит давать волю своему кулаку.  Человек  с  тачкой
рассказал нам, что незнакомец прибыл вчера утром на почтовых в  "Гостиницу
короля Георга" и расспрашивал там обо всех постоялых дворах, расположенных
поблизости моря. Услышав о нашем трактире, должно быть, хорошие  отзывы  и
узнав, что он стоит на отлете, капитан решил поселиться у нас. Вот и  все,
что удалось нам узнать о своем постояльце.
     Человек он был молчаливый. Целыми днями бродил по  берегу  бухты  или
взбирался на скалы с медной подзорной трубой. По вечерам он сидел в  общей
комнате в самом углу, у огня, и пил ром, слегка разбавляя его водой. Он не
отвечал, если с  ним  заговаривали.  Только  окинет  свирепым  взглядом  и
засвистит носом, как  корабельная  сирена  в  тумане.  Вскоре  мы  и  наши
посетители научились оставлять его в  покое.  Каждый  день,  вернувшись  с
прогулки, он справлялся, не проходили  ли  по  нашей  дороге  какие-нибудь
моряки. Сначала мы думали, что ему не хватало компании таких же  забулдыг,
как он сам. Но под конец мы стали понимать, что он желает быть подальше от
них. Если какой-нибудь моряк, пробираясь по прибрежной дороге в  Бристоль,
останавливался в "Адмирале Бенбоу", капитан сначала разглядывал его  из-за
дверной занавески и только после этого выходил в гостиную.  В  присутствии
подобных людей он всегда сидел тихо, как мышь.
     Я-то знал, в чем тут дело, потому что капитан поделился со мной своей
тревогой. Однажды он отвел меня в сторону и пообещал платить  мне  первого
числа каждого месяца по четыре пенса серебром, если я буду  "в  оба  глаза
смотреть, не появится ли где моряк на одной ноге", и сообщу ему сразу  же,
как только увижу такого. Когда наступало первое число и я обращался к нему
за обещанным жалованьем, он только трубил носом и свирепо глядел на  меня.
Но не проходило и недели, как, подумав, он приносил мне монетку и повторял
приказание не пропустить "моряка на одной ноге".
     Этот одноногий моряк преследовал меня даже во сне.
     Бурными ночами, когда ветер сотрясал все четыре угла нашего  дома,  а
прибой ревел в бухте и в утесах, он снился мне на  тысячу  ладов,  в  виде
тысячи разных дьяволов. Нога была отрезана у него  то  по  колено,  то  по
самое бедро. Порою он казался мне каким-то страшным чудовищем, у  которого
одна-единственная нога растет из самой середины тела. Он гонялся  за  мной
на  этой  одной  ноге,  перепрыгивая  через  плетни  и  канавы.   Недешево
доставались мне мои четыре пенса каждый  месяц:  я  расплачивался  за  них
этими отвратительными снами.
     Но как ни страшен был для меня одноногий  моряк,  самого  капитана  я
боялся гораздо меньше, чем все остальные. В иные вечера он выпивал столько
рому с водой, что голова у него шла ходуном, и тогда он долго оставался  в
трактире и распевал свои старинные,  дикие,  жестокие  морские  песни,  не
обращая внимания ни на кого из присутствующих. А случалось и так,  что  он
приглашал всех к своему столу и требовал стаканы. Приглашенные дрожали  от
испуга,  а  он  заставлял  их  либо  слушать  его   рассказы   о   морских
приключениях, либо подпевать ему  хором.  Стены  нашего  дома  содрогались
тогда от "Йо-хо-хо, и бутылка рому", так как  все  посетители,  боясь  его
неистового гнева, старались перекричать один  другого  и  петь  как  можно
громче, лишь бы капитан остался ими доволен, потому что в  такие  часы  он
был необузданно грозен: то стучал кулаком  по  столу,  требуя,  чтобы  все
замолчали; то приходил в  ярость,  если  кто-нибудь  перебивал  его  речь,
задавал ему какой-нибудь вопрос;  то,  наоборот,  свирепел,  если  к  нему
обращались с вопросами, так  как,  по  его  мнению,  это  доказывало,  что
слушают его невнимательно. Он никого не выпускал из  трактира  -  компания
могла разойтись лишь тогда, когда им овладевала дремота от выпитого вина и
он, шатаясь, ковылял к своей постели.
     Но страшнее всего были его рассказы. Ужасные рассказы о виселицах,  о
хождении по доске [хождение по доске - вид казни;  осужденного  заставляли
идти по неприбитой доске, один конец которой выдавался в море], о  штормах
и о Драй Тортугас  [острова  около  Флориды],  о  разбойничьих  гнездах  и
разбойничьих подвигах в Испанском море [Испанское море -  старое  название
юго-восточной части Карибского моря].
     Судя  по  его  рассказам,  он  провел  всю  свою  жизнь  среди  самых
отъявленных злодеев,  какие  только  бывали  на  море.  А  брань,  которая
вылетала из  его  рта  после  каждого  слова,  пугала  наших  простодушных
деревенских людей не меньше, чем преступления, о которых он говорил.
     Отец постоянно твердил, что нам придется закрыть наш трактир: капитан
отвадит  от  нас  всех  посетителей.   Кому   охота   подвергаться   таким
издевательствам и дрожать от ужаса по дороге домой! Однако  я  думаю,  что
капитан, напротив, приносил нам скорее выгоду. Правда, посетители  боялись
его, но через день их снова тянуло к нему. В тихую, захолустную  жизнь  он
внес какую-то приятную тревогу. Среди  молодежи  нашлись  даже  поклонники
капитана, заявлявшие, что они восхищаются  им.  "Настоящий  морской  волк,
насквозь просоленный морем!" - восклицали они.
     По их словам, именно такие люди,  как  наш  капитан,  сделали  Англию
грозой морей.
     Но, с другой стороны, этот человек действительно приносил нам убытки.
Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем; деньги, которые он дал  нам
при своем появлении, давно уже были истрачены, а новых денег он не платил,
и у отца не хватало духу потребовать их. Стоило отцу заикнуться  о  плате,
как капитан с яростью принимался сопеть;  это  было  даже  не  сопенье,  а
рычанье; он так смотрел на отца, что тот в ужасе  вылетал  из  комнаты.  Я
видел, как после подобных попыток он в отчаянье ломал себе руки. Для  меня
нет  сомнения,  что  эти   страхи   значительно   ускорили   горестную   и
преждевременную кончину отца.
     За все время своего пребывания у нас капитан ходил в одной и  той  же
одежде, только приобрел у разносчика несколько пар чулок.  Один  край  его
шляпы обвис; капитан так и оставил его, хотя при сильном  ветре  это  было
большим неудобством. Я хорошо помню,  какой  у  него  был  драный  кафтан;
сколько он ни чинил его наверху, в своей комнате, в  конце  концов  кафтан
превратился в лохмотья.
     Никаких писем он никогда не писал и не получал ниоткуда. И никогда ни
с кем не разговаривал, разве только если был очень пьян. И  никто  из  нас
никогда не видел, чтобы он открывал свой сундук.
     Только  один-единственный  раз  капитану  посмели  перечить,   и   то
произошло это в самые последние дни, когда мой  несчастный  отец  был  при
смерти.
     Как-то вечером к больному пришел доктор Ливси. Он осмотрел  пациента,
наскоро съел обед, которым угостила его моя  мать,  и  спустился  в  общую
комнату выкурить трубку,  поджидая,  когда  приведут  ему  лошадь.  Лошадь
осталась в деревушке, так как в старом "Бенбоу" не было конюшни.
     В общую комнату ввел его я  и  помню,  как  этот  изящный,  щегольски
одетый доктор в белоснежном парике,  черноглазый,  прекрасно  воспитанный,
поразил меня своим несходством с деревенскими увальнями,  посещавшими  наш
трактир. Особенно резко отличался он от нашего вороньего пугала, грязного,
мрачного, грузного пирата, который надрызгался рому и  сидел,  навалившись
локтями на стол.
     Вдруг капитан заревел свою вечную песню:
 
                   Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
                   Йо-хо-хо, и бутылка рому!
                   Пей, и дьявол тебя доведет до конца.
                   Йо-хо-хо, и бутылка рому!
 
     Первое время я думал, что "сундук мертвеца" - это тот  самый  сундук,
который стоит наверху, в комнате капитана.
     В моих страшных снах этот сундук нередко возникал передо мною  вместе
с одноногим моряком. Но мало-помалу мы так  привыкли  к  этой  песне,  что
перестали обращать на нее внимание. В этот вечер она была новостью  только
для доктора Ливси и,  как  я  заметил,  не  произвела  на  него  приятного
впечатления. Он сердито поглядел на капитана, перед  тем  как  возобновить
разговор со старым садовником Тейлором о новом способе лечения ревматизма.
А между  тем  капитан,  разгоряченный  своим  собственным  пением,  ударил
кулаком по столу. Это означало, что он требует тишины.
     Все голоса смолкли разом; один только  доктор  Ливси  продолжал  свою
добродушную и громкую  речь,  попыхивая  трубочкой  после  каждого  слова.
Капитан пронзительно взглянул на  него,  потом  снова  ударил  кулаком  по
столу, потом взглянул еще более пронзительно и вдруг  заорал,  сопровождая
свои слова непристойною бранью:
     - Эй, там, на палубе, молчать!
     - Вы ко мне обращаетесь, сэр? - спросил доктор.
     Тот сказал, что именно к нему, и притом выругался снова.
     - В таком случае, сэр, я скажу вам одно, - ответил доктор. - Если  вы
не перестанете пьянствовать, вы скоро избавите  мир  от  одного  из  самых
гнусных мерзавцев!
     Капитан пришел в неистовую ярость. Он  вскочил  на  ноги,  вытащил  и
открыл свой матросский складной нож и стал грозить доктору, что пригвоздит
его к стене.
     Доктор  даже  не  шевельнулся.  Он  продолжал  говорить  с   ним   не
оборачиваясь, через плечо, тем же голосом -  может  быть,  только  немного
громче, чтобы все могли слышать. Спокойно и твердо он произнес:
     - Если вы сейчас же не  спрячете  этот  нож  в  карман,  клянусь  вам
честью, что вы будете болтаться на виселице после первой же сессии  нашего
разъездного суда.
     Между их глазами  начался  поединок.  Но  капитан  скоро  сдался.  Он
спрятал свой нож и опустился на стул, ворча, как побитый пес.
     - А теперь, сэр, - продолжал доктор, - так как  мне  стало  известно,
что в моем округе находится подобная особа, я буду иметь  над  вами  самый
строгий надзор днем и ночью. Я не только доктор, я и судья. И если до меня
дойдет хоть одна самая малейшая жалоба - хотя бы  только  на  то,  что  вы
нагрубили кому-нибудь... вот как сейчас, - я приму решительные меры, чтобы
вас забрали и выгнали отсюда. Больше я ничего не скажу.
     Вскоре доктору Ливси подали лошадь, и он  ускакал.  Но  капитан  весь
вечер был тих и смирен и оставался таким еще много вечеров подряд.
  
 

2. ЧЕРНЫЙ ПЕС ПРИХОДИТ И УХОДИТ

     Вскоре случилось первое из тех загадочных событий, благодаря  которым
мы избавились наконец от капитана. Но, избавившись от него самого,  мы  не
избавились, как вы сами увидите, от его хлопотных дел.
     Стояла холодная зима с долгими трескучими морозами и бурными ветрами.
И с самого начала стало ясно, что мой бедный отец едва ли увидит весну.  С
каждым днем ему становилось хуже. Хозяйничать в трактире  пришлось  мне  и
моей матери. У нас было дела по горло, и мы уделяли  очень  мало  внимания
нашему неприятному постояльцу.
     Было раннее январское морозное утро. Бухта поседела от  инея.  Мелкая
рябь ласково лизала прибрежные камни. Солнце еще  не  успело  подняться  и
только тронуло своими  лучами  вершины  холмов  и  морскую  даль.  Капитан
проснулся раньше обыкновенного и направился к морю.  Под  широкими  полами
его истрепанного синего кафтана колыхался кортик. Под мышкой у  него  была
подзорная труба. Шляпу он сдвинул на затылок. Я помню, что изо рта у  него
вылетал пар и клубился в  воздухе,  как  дым.  Я  слышал,  как  злобно  он
фыркнул, скрываясь за большим утесом, - вероятно, все еще не мог  позабыть
о своем столкновении с доктором Ливси.
     Мать была наверху, у отца, а я накрывал стол для завтрака  к  приходу
капитана. Вдруг дверь отворилась, и  в  комнату  вошел  человек,  которого
прежде я никогда не видел.
     Он был бледен, с землистым лицом. На левой руке  у  него  не  хватало
двух пальцев. Ничего воинственного не было в нем, хотя  у  него  на  поясе
висел кортик. Я всегда следил в оба за каждым моряком, будь  он  на  одной
ноге или на двух, и помню, что этот человек очень меня озадачил. На моряка
он был мало похож, и все же я почувствовал, что он моряк.
     Я спросил, что ему угодно, и он потребовал рому. Я  кинулся  было  из
комнаты, чтобы исполнить его  приказание,  но  он  сел  за  стол  и  снова
подозвал меня к себе. Я остановился с салфеткой в руке.
     - Пойди-ка сюда, сынок, - сказал он. - Подойди поближе.
     Я подошел.
     - Этот стол накрыт для моего товарища, штурмана Билли? -  спросил  он
ухмыляясь.
     Я ответил, что не знаю никакого штурмана Билли и что стол накрыт  для
одного нашего постояльца, которого мы зовем капитаном.
     - Ну что ж, - сказал он, - моего товарища, штурмана Билли, тоже можно
называть капитаном. Это дела не меняет.  У  него  шрам  на  щеке  и  очень
приятное обхождение, особливо когда напьется. Вот он  каков,  мой  штурман
Билли! У вашего капитана тоже шрам на щеке. И как раз на  правой.  Значит,
все в порядке, не правда ли? Итак, я хотел  бы  знать:  обретается  ли  он
здесь, в этом доме, мой товарищ Билли?
     Я ответил, что капитан пошел погулять.
     - А куда, сынок? Куда он пошел?
     Я показал ему скалу, на которой ежедневно бывал  капитан,  и  сказал,
что он, верно, скоро вернется.
     - А когда?
     И, задав мне еще несколько разных вопросов, он проговорил под конец:
     - Да, мой товарищ Билли обрадуется мне, как выпивке.
     Однако лицо у него при  этих  словах  было  мрачное,  и  я  имел  все
основания думать, что капитан будет не слишком-то рад встрече с ним. Но  я
тут же сказал себе, что это меня не касается. И, кроме того,  трудно  было
предпринять что-нибудь при таких обстоятельствах. Незнакомец стоял у самой
входной двери трактира и следил за углом дома, словно кот,  подстерегающий
мышь. Я хотел было выйти во двор, но он тотчас  же  окликнул  меня.  Я  не
сразу ему повиновался, и его бледное лицо вдруг исказилось таким гневом, и
он разразился такими ругательствами, что я в  страхе  отскочил  назад.  Но
едва я вернулся, он стал разговаривать со мною по-прежнему, не то льстиво,
не то насмешливо, потрепал меня  по  плечу,  сказал  мне,  что  я  славный
мальчишка и что он сразу меня полюбил.
     - У меня есть сынок, - сказал он, - и ты похож на него, как две капли
воды. Он - гордость моего родительского сердца. Но для мальчиков главное -
послушание. Да, сынок, послушание. Вот если бы ты поплавал с  Билли,  тебя
не пришлось бы окликать два раза. Билли никогда не повторял приказаний, да
и другие, что с ним плавали... А вот и он, мой штурман Билли, с  подзорной
трубой под мышкой, благослови  его  бог!  Давай-ка  пойдем  опять  в  зал,
спрячемся за дверью, сынок,  и  устроим  Билли  сюрприз,  обрадуем  Билли,
благослови его бог!
     С этими словами он загнал меня в общую комнату, в угол, и  спрятал  у
себя за спиной.  Мы  оба  были  заслонены  открытой  дверью.  Мне  было  и
неприятно, и  чуть-чуть  страшновато,  как  вы  можете  себе  представить,
особенно когда я заметил, что  незнакомец  и  сам  трусит.  Он  высвободил
рукоятку своего кортика, чуть-чуть вытащил его из ножен и все время  делал
такие движения, как будто глотает какой-то  кусок,  застрявший  у  него  в
горле.
     Наконец в комнату ввалился капитан, хлопнул дверью  и,  не  глядя  по
сторонам, направился прямо к столу, где его поджидал завтрак.
     - Билли! - проговорил  незнакомец,  стараясь  придать  своему  голосу
твердость и смелость.
     Капитан повернулся на каблуках и оказался прямо перед нами. Загар как
бы сошел с его лица, даже нос его сделался синим. У него был вид человека,
который повстречался с привидением,  или  с  дьяволом,  или  с  чем-нибудь
похуже, если такое бывает. И, признаюсь вам, мне стало жалко его  -  таким
он сразу сделался старым и дряблым.
     - Разве ты не узнаешь меня,  Билли?  Неужели  ты  не  узнаешь  своего
старого корабельного товарища, Билли? - сказал незнакомец.
     Капитан открыл рот, словно у него не хватило дыхания.
     - Черный Пес! - проговорил он наконец.
     - Он самый, - ответил незнакомец, несколько приободрившись. -  Черный
Пес пришел проведать своего  старого  корабельного  друга,  своего  Билли,
живущего в трактире "Адмирал  Бенбоу".  Ах,  Билли,  Билли!  Сколько  воды
утекло с тех пор, как я лишился двух своих когтей! - воскликнул он, подняв
искалеченную руку.
     - Ладно, - сказал капитан. - Ты  выследил  меня,  и  я  перед  тобою.
Говори же, зачем пришел?
     - Узнаю тебя, Билли, - ответил Черный Пес. -  Ты  прав,  Билли.  Этот
славный мальчуган, которого я так полюбил, принесет мне стаканчик рому. Мы
посидим с тобой, если хочешь, и  поговорим  без  обиняков,  напрямик,  как
старые товарищи. Не правда ли?
     Когда я вернулся с бутылкой, они уже сидели за столом  капитана  друг
против друга.
     Черный Пес сидел боком, поближе к двери и  одним  глазом  смотрел  на
своего старого друга, а другим - на дверь, путь к отступлению.
     Он велел мне уйти и оставить дверь открытой настежь.
     - Чтобы ты, сыночек, не подсматривал в замочную скважину,  -  пояснил
он.
     Я оставил их вдвоем и вернулся к стойке.
     Долгое время, несмотря на все старания, я  не  слышал  ничего,  кроме
невнятного говора. Но мало-помалу голоса становились все громче, и наконец
мне удалось уловить несколько слов, главным образом ругань, исходившую  из
уст капитана.
     Раз капитан закричал:
     - Нет, нет, нет, нет! И довольно об этом! Слышишь?
     И потом снова:
     - Если дело дойдет до виселицы, так пусть на ней болтаются все!
     Потом внезапно раздался страшный взрыв ругательств, стол и  скамьи  с
грохотом опрокинулись на пол, звякнула сталь клинков, кто-то вскрикнул  от
боли, и через минуту я увидел Черного Пса, со всех ног бегущего  к  двери.
Капитан гнался за ним. Их кортики были обнажены. У черного Пса  из  левого
плеча текла кровь. Возле самой двери капитан замахнулся кортиком  и  хотел
нанести убегающему еще один, самый страшный, удар и несомненно разрубил бы
ему  голову  пополам,  но  кортик  зацепился  за  большую  вывеску  нашего
"Адмирала Бенбоу". На вывеске, внизу, на самой  раме,  до  сих  пор  можно
видеть след от него.
     На этом битва кончилась.
     Выскочив на дорогу, Черный Пес, несмотря на  свою  рану,  помчался  с
такой удивительной скоростью, что через полминуты исчез за холмом. Капитан
стоял и смотрел на вывеску как  помешанный.  Затем  несколько  раз  провел
рукой по глазам и вернулся в дом.
     - Джим, - приказал он, - рому!
     Он слегка пошатнулся при этих словах и оперся рукой о стену.
     - Вы ранены? - воскликнул я.
     - Рому! - повторил он. - Мне нужно убираться отсюда. Рому! Рому!
     Я побежал за ромом, но от волнения разбил стакан  и  запачкал  грязью
кран бочки. И пока я приводил все в порядок и наливал другой стакан, вдруг
я услышал, как в зале что-то грузно грохнулось на пол. Я вбежал  и  увидел
капитана,  который  во  всю  свою  длину   растянулся   на   полу.   Мать,
встревоженная криками и дракой, сбежала вниз мне на помощь. Мы  приподняли
голову капитана. Он дышал очень громко и тяжко. Глаза  его  были  закрыты,
лицо побагровело.
     - Боже мой! - воскликнула мать. - Какой срам для нашего  трактира!  А
твой бедный отец, как нарочно, лежит больной!
     Мы не знали, как помочь  капитану,  и  были  уверены,  что  он  ранен
насмерть во время поединка с незнакомцем. Я принес рому и попытался  влить
ему в рот. Но сильные челюсти его были сжаты, как железные.
     К  счастью,  дверь  отворилась,  и  вошел  доктор  Ливси,  приехавший
навестить моего больного отца.
     - Доктор, помогите! - воскликнули мы.  -  Что  нам  делать?  Куда  он
ранен?
     - Ранен? - сказал доктор. - Чепуха! Он так же ранен, как ты или я.  У
него просто удар. Что делать! Я предупреждал  его...  Ну,  миссис  Хокинс,
возвращайтесь наверх к мужу и, если можно, ничего не  говорите  ему.  А  я
попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь... Джим, принеси мне таз.
     Когда я вернулся с тазом, доктор  уже  засучил  у  капитана  рукав  и
обнажил его большую, мускулистую руку. Рука  была  татуирована  во  многих
местах. На предплечье синели  четкие  надписи:  "На  счастье",  "Попутного
ветра" и "Да сбудутся мечты Билли Бонса".
     Возле самого плеча была  нарисована  виселица,  на  которой  болтался
человек. Рисунок этот, как мне показалось, был выполнен с истинным знанием
дела.
     - Пророческая картинка, - заметил доктор, трогая пальцем  изображение
виселицы. - А теперь, сударь Билли Бонс, если вас действительно так зовут,
мы посмотрим, какого цвета ваша кровь... Джим, - обратился он ко мне, - ты
не боишься крови?
     - Нет, сэр, - сказал я.
     - Отлично, - проговорил доктор. - Тогда держи таз.
     Он взял ланцет и вскрыл вену.
     Много вытекло у капитана крови, прежде чем он открыл  глаза  и  обвел
нас мутным взглядом. Он узнал доктора и нахмурил брови. Потом заметил меня
и как будто несколько успокоился. Потом вдруг покраснел и, пробуя  встать,
закричал:
     - Где Черный Пес?
     - Здесь нет никакого пса, кроме того, что сидит у вас  за  спиной,  -
сказал доктор. - Вы пили слишком много рому. И вот вас хватил удар, как  я
вам предсказывал. И я, против желания, вытащил вас из могилы.  Ну,  мистер
Бонс...
     - Я не Бонс, - перебил капитан.
     - Не важно, - сказал доктор. - У меня есть знакомый  пират,  которого
зовут Бонсом, и я дал вам это имя для  краткости.  Запомните,  что  я  вам
скажу: один стакан рому вас, конечно, не убьет, но если  вы  выпьете  один
стакан, вам захочется выпить еще и еще. И клянусь вам моим  париком:  если
вы не бросите пить, вы в самом скором  времени  умрете.  Понятно?  Пойдете
туда, куда подобает, как сказано в Библии...  Ну,  попытайтесь  встать.  Я
помогу вам добраться до постели.
     С большим трудом мы втащили капитана наверх и уложили в постель. Он в
изнеможении упал на подушку. Он был почти без чувств.
     - Так помните, - сказал доктор, - я говорю  вам  по  чистой  совести:
слово "ром" и слово "смерть" для вас означают одно и то же.
     Взяв меня за руку, он отправился к моему больному отцу.
     - Пустяки, - сказал он, едва мы закрыли за собой дверь. - Я  выпустил
из него столько крови, что он надолго  успокоится.  Неделю  проваляется  в
постели, а это полезно и для него, и для вас.  Но  второго  удара  ему  не
пережить.
 
  

3. ЧЕРНАЯ МЕТКА

      Около  полудня  я  вошел  к  капитану  с  прохладительным  питьем   и
лекарством. Он лежал в том же  положении,  как  мы  его  оставили,  только
немного повыше. Он показался мне очень  слабым  и  в  то  же  время  очень
возбужденным.
     - Джим, - сказал он, - ты один здесь чего-нибудь стоишь. И ты знаешь:
я всегда был добр к тебе. Каждый месяц я давал тебе четыре пенса серебром.
Видишь, друг, мне скверно, я болен и всеми покинут! И, Джим, ты  принесешь
мне кружечку рома, не правда ли?
     - Доктор... - начал я.
     Но он принялся ругать доктора - слабым голосом, но очень сердито.
     - Все доктора - сухопутные крысы, - сказал он. - А этот  ваш  здешний
доктор - ну что он понимает в моряках? Я бывал в таких странах, где жарко,
как в кипящей смоле, где люди так и падали от Желтого Джека [Желтый Джек -
лихорадка], а землетрясения качали сушу, как морскую волну. Что знает  ваш
доктор об этих местах? И я жил только ромом, да! Ром был для меня и мясом,
и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не  выпью  рому,  я  буду  как
бедный старый корабль, выкинутый на берег штормом. И моя  кровь  будет  на
тебе, Джим, и на этой крысе, на докторе...
     И он снова разразился ругательствами.
     - Посмотри, Джим, как дрожат мои  пальцы,  -  продолжал  он  жалобным
голосом. - Я не могу остановить их, чтобы они не дрожали. У  меня  сегодня
не было ни капли во рту. Этот доктор - дурак, уверяю тебя. Если я не выпью
рому, Джим, мне будут мерещиться ужасы. Кое-что я уже  видел,  ей-богу!  Я
видел старого Флинта, вон там, в углу, у себя за спиной. Видел  его  ясно,
как живого. А когда мне мерещатся ужасы, я становлюсь как зверь -  я  ведь
привык к грубой жизни. Ваш доктор сам сказал, что один стаканчик  меня  не
убьет. Я дам тебе золотую гинею [гинея -  английская  золотая  монета]  за
одну кружечку, Джим!
     Он клянчил все настойчивее и был так возбужден, что я испугался,  как
бы его не услышал отец. Отцу в тот день было особенно плохо, и он нуждался
в полном покое. К тому же меня поддерживали слова доктора, что один стакан
не повредит капитану.
     - Не нужно мне ваших денег,  -  ответил  я,  потому  что  предложение
взятки очень оскорбило меня. - Заплатите лучше то,  что  вы  должны  моему
отцу. Я принесу вам стакан, но это будет последний.
     Я принес стакан рому. Он жадно схватил его и выпил до дна.
     - Вот и хорошо! - сказал он. - Мне сразу же  стало  лучше.  Послушай,
друг, доктор не говорил, сколько мне лежать на этой койке?
     - По крайней мере неделю, - сказал я. - Не меньше!
     - Гром и молния! - вскричал капитан. - Неделю!  Если  я  буду  лежать
неделю, они успеют прислать мне черную метку. Эти люди уже пронюхали,  где
я, - моты и лодыри, которые не могли сберечь  свое  и  зарятся  теперь  на
чужое. Разве так настоящие моряки поступают? Вот я,  например:  я  человек
бережливый, никогда не сорил деньгами и не желаю терять нажитого. Я  опять
их надую. Я отчалю от этого рифа и опять оставлю их всех в дураках.
     С этими словами он стал  медленно  приподниматься,  схватив  меня  за
плечо с такой силой, что я чуть не закричал от боли. Тяжело,  как  колоды,
опустились  его  ноги  на  пол.  И   его   пылкая   речь   совершенно   не
соответствовала еле слышному голосу.
     После того как он сел на кровати,  он  долго  не  мог  выговорить  ни
слова, но наконец произнес:
     - Доконал меня этот доктор... В ушах у меня так и  поет.  Помоги  мне
лечь...
     Но прежде чем я протянул к нему руку,  он  снова  упал  в  постель  и
некоторое время лежал молча.
     - Джим, - сказал он наконец, - ты видел сегодня того моряка?
     - Черного Пса? - спросил я.
     - Да, Черного Пса, - сказал он. - Он очень нехороший человек, но  те,
которые послали его, еще хуже, чем он. Слушай: если мне не удастся  отсюда
убраться и они пришлют мне черную метку, знай, что они  охотятся  за  моим
сундуком. Тогда садись на коня... - ведь ты ездишь верхом, не правда ли? -
тогда садись на коня и скачи во весь дух... Теперь  уж  мне  все  равно...
Скачи хоть к этому проклятому доктору, к крысе,  и  скажи  ему,  чтобы  он
свистнул всех матросов на палубу - всяких там присяжных и судей - и накрыл
моих гостей на борту "Адмирала Бенбоу", всю шайку старого Флинта, всех  до
одного, сколько их еще осталось в живых. Я  был  первым  штурманом...  да,
первым штурманом старого Флинта, и я один знаю, где находится то место. Он
сам все мне передал в Саванне, когда лежал при смерти, вот  как  я  теперь
лежу. Видишь? Но ты ничего не делай, пока они не пришлют мне черную  метку
или пока ты снова не увидишь Черного Пса или моряка на одной  ноге.  Этого
одноногого, Джим, остерегайся больше всего.
     - А что это за черная метка, капитан? - спросил я.
     - Это вроде как повестка, приятель. Когда они пришлют, я тебе  скажу.
Ты только не проворонь их, милый Джим, и я разделю с  тобой  все  пополам,
даю тебе честное слово...
     Он начал заговариваться, и голос его становился все слабее. Я дал ему
лекарства, и он принял его, как ребенок.
     - Еще ни один моряк не нуждался в лекарстве так, как я.
     Вскоре он впал в тяжелое забытье, и я оставил его одного.
     Не знаю, как бы я поступил, если бы все шло благополучно. Вероятно, я
рассказал бы обо всем доктору, ибо я смертельно боялся, чтобы  капитан  не
пожалел о своей откровенности  и  не  прикончил  меня.  Но  обстоятельства
сложились иначе. Вечером внезапно скончался мой бедный отец, и мы позабыли
обо всем остальном. Я был так поглощен нашим горем,  посещениями  соседей,
устройством похорон и работой в трактире, что у меня не  было  времени  ни
думать о капитане, ни бояться его.
     На следующее утро он сошел вниз как ни в чем не бывало. Ел в  обычные
часы, но без всякого аппетита и, боюсь,  выпил  больше,  чем  обыкновенно,
потому что сам угощался у стойки. При этом он фыркал и сопел так  сердито,
что никто не дерзнул запретить ему выпить лишнее. Вечером накануне похорон
он был пьян, как обычно.  Отвратительно  было  слышать  его  разнузданную,
дикую песню в нашем печальном доме. И хотя он был очень слаб, мы до смерти
боялись его. Единственный человек, который мог бы заткнуть ему  глотку,  -
доктор, - был далеко: его вызвали за несколько миль к одному  больному,  и
после смерти отца он ни разу не показывался возле нашего дома.
     Я сказал, что капитан был слаб. И  действительно,  он  не  только  не
поправлялся, но как будто становился все слабее. Через силу всходил он  на
лестницу; шатаясь, ковылял из зала к нашей стойке. Иногда он высовывал нос
за дверь - подышать морем, но хватался при этом за стену. Дышал он  тяжело
и быстро, как человек, взбирающийся на крутую гору.
     Он больше не заговаривал со мной  и,  по-видимому,  позабыл  о  своей
недавней откровенности, но  стал  еще  вспыльчивее,  еще  раздражительнее,
несмотря на всю свою слабость. Напиваясь, он вытаскивал кортик и клал  его
перед собой на стол и при этом почти не замечал людей, погруженный в  свои
мысли и бредовые видения.
     Раз как-то, к нашему величайшему удивлению, он даже стал насвистывать
какую-то деревенскую любовную песенку, которую, вероятно,  пел  в  юности,
перед тем как отправиться в море.
     В таком положении были дела, когда на другой  день  после  похорон  -
день был пасмурный, туманный и морозный, - часа в три пополудни,  я  вышел
за дверь и остановился на пороге. Я с тоской думал об отце...
     Вдруг я заметил человека, который медленно брел по дороге.  Очевидно,
он был слепой, потому что дорогу перед собою  нащупывал  палкой.  Над  его
глазами и носом висел зеленый щиток. Сгорбленный старостью  или  болезнью,
он весь был закутан в ветхий,  изодранный  матросский  плащ  с  капюшоном,
который делал его еще уродливее. Никогда в своей жизни не видал  я  такого
страшного человека. Он остановился невдалеке от трактира и громко произнес
нараспев странным гнусавым голосом, обращаясь в пустое пространство:
     - Не скажет ли какой-нибудь  благодетель  бедному  слепому  человеку,
потерявшему драгоценное зрение  во  время  храброй  защиты  своей  родины,
Англии, да благословит бог короля Георга, в какой местности он находится в
настоящее время?
     - Вы находитесь возле трактира  "Адмирал  Бенбоу",  в  бухте  Черного
Холма, добрый человек, - сказал я.
     - Я слышу голос, - прогнусавил старик, - и молодой голос.  Дайте  мне
руку, добрый молодой человек, и проводите меня в этот дом!
     Я протянул ему  руку,  и  это  ужасное  безглазое  существо  с  таким
слащавым голосом схватило ее, точно клещами.
     Я так испугался, что хотел убежать. Но слепой притянул меня к себе.
     - А теперь, мальчик, - сказал он, - веди меня к капитану.
     - Сэр, - проговорил я, - я, честное слово, не смею...
     - Не смеешь? - усмехнулся он. - Ах вот  как!  Не  смеешь!  Веди  меня
сейчас же, или я сломаю тебе руку!
     И он так повернул мою руку, что я вскрикнул.
     - Сэр, - сказал я, - я боялся не за себя, а за вас. Капитан теперь не
такой, как всегда. Он сидит с обнаженным  кортиком.  Один  джентльмен  уже
приходил к нему и...
     - Живо, марш! - перебил он меня.
     Никогда я еще  не  слыхал  такого  свирепого,  холодного  и  мерзкого
голоса. Этот голос напугал меня сильнее, чем боль.  Я  понял,  что  должен
подчиниться, и провел его в зал, где сидел наш больной пират, одурманенный
ромом.
     Слепой вцепился в меня железными пальцами. Он давил меня  всей  своей
тяжестью, и я едва держался на ногах.
     - Веди меня прямо к нему и, когда он меня увидит,  крикни:  "Вот  ваш
друг, Билли". Если ты не крикнешь, я вот что сделаю!
     И он так вывернул мою руку, что я едва не  потерял  сознания.  Я  так
боялся слепого нищего, что забыл мой ужас перед капитаном и, открыв  дверь
зала, дрожащим голосом  прокричал  те  слова,  которые  слепой  велел  мне
прокричать.
     Бедный капитан вскинул глаза вверх и  разом  протрезвился.  Лицо  его
выражало не испуг, а скорее смертельную муку. Он попытался было встать, но
у него, видимо, не хватило сил.
     - Ничего, Билли, сиди, где сидишь, - сказал нищий. - Я не  могу  тебя
видеть, но я слышу, как дрожат твои пальцы. Дело есть дело.  Протяни  свою
правую руку... Мальчик, возьми его руку и поднеси к моей правой руке.
     Мы оба повиновались ему. И я видел, как он переложил что-то из  своей
руки, в которой держал палку, в ладонь  капитана,  сразу  же  сжавшуюся  в
кулак.
     - Дело сделано, - сказал слепой.
     При этих словах он отпустил  меня  и  с  проворством,  неожиданным  в
калеке, выскочил из общей комнаты на дорогу. Я все еще  стоял  неподвижно,
прислушиваясь к удаляющемуся стуку его палки.
     Прошло довольно много времени, прежде чем мы  с  капитаном  пришли  в
себя. Я выпустил его запястье, а он потянул к  себе  руку  и  взглянул  на
ладонь.
     - В десять часов! - воскликнул он. - Осталось шесть часов. Мы еще  им
покажем!
     И вскочил на ноги, но сейчас же покачнулся и схватился за горло.  Так
стоял он, пошатываясь, несколько  мгновений,  потом  с  каким-то  странным
звуком всей тяжестью грохнулся на пол.
     Я сразу кинулся к  нему  и  позвал  мать.  Но  было  поздно.  Капитан
скоропостижно скончался от апоплексического удара. И странно: мне,  право,
никогда не нравился этот человек, хотя в последнее время  я  начал  жалеть
его, но, увидев его  мертвым,  я  заплакал.  Я  плакал  долго,  я  истекал
слезами. Это была вторая смерть, которая произошла у  меня  на  глазах,  и
горе, нанесенное мне первой, было еще слишком свежо в моем сердце.
 
 

4. МАТРОССКИЙ СУНДУК

       Я, конечно, сразу же рассказал матери все, что знал. Может быть,  мне
следовало рассказать ей об этом раньше. Мы очутились  в  трудном,  опасном
положении.
     Часть денег, оставшихся после капитана, - если  только  у  него  были
деньги, -  безусловно  должна  была  принадлежать  нам.  Но  вряд  ли  его
товарищи, вроде Черного Пса и слепого нищего, согласились бы отказаться от
своей добычи для уплаты долгов покойного. Приказ капитана сесть верхом  на
коня и скакать за доктором Ливси я выполнить не мог: нельзя было  оставить
мать одну, без всякой защиты. Об этом нечего было и думать. Но мы не смели
долее и оставаться дома: мы вздрагивали даже тогда, когда уголья у  нас  в
очаге падали на железную решетку; мы боялись даже тиканья часов. Всюду нам
слышались чьи-то шаги, будто кто-то приближается к нам.
     При мысли о том,  что  на  полу  лежит  мертвое  тело  и  что  где-то
поблизости  бродит  омерзительный  слепой  нищий,  который  может  вот-вот
вернуться, волосы мои вставали дыбом. Медлить было нельзя ни минуты.  Надо
было  что-то  предпринять.  И  мы  решили  отправиться  вместе  в  ближнюю
деревушку за помощью. Сказано - сделано. С непокрытыми головами  бросились
мы бежать сквозь морозный туман. Уже начинало темнеть.
     Деревушка от нас  не  была  видна,  но  находилась  она  недалеко,  в
нескольких стах ярдах от нас, на противоположном  берегу  соседней  бухты.
Меня очень ободряло сознание, что слепой нищий появился с другой стороны и
ушел, надо полагать, туда же. Шли мы недолго, хотя иногда останавливались,
прислушиваясь. Но кругом слышались привычные звуки: гудел прибой и каркали
в лесу вороны.
     В деревушке  уже  зажгли  свечи,  и  я  никогда  не  забуду,  как  их
желтоватое сияние в дверях и окнах успокоило нас. Но в этом и  заключалась
вся помощь, которую мы получили. Ни один из жителей деревни, к  их  стыду,
не согласился пойти с нами в "Адмирал Бенбоу".
     Чем больше говорили мы о наших тревогах, тем  сильнее  все  льнули  к
своим углам. Имя капитана Флинта, мне до той поры незнакомое, было  хорошо
известно многим из них и приводило их в  ужас.  Некоторые  вспомнили,  что
однажды, работая в поле неподалеку от "Адмирала Бенбоу", видели на  дороге
каких-то подозрительных людей. Незнакомцы показались им  контрабандистами,
и они поспешили домой, чтобы покрепче  закрыть  свои  двери.  Кто-то  даже
видел небольшой люггер [небольшое  парусное  судно]  в  бухте,  называемой
Логовом Китта. Поэтому одно упоминание о приятелях капитана приводило их в
трепет. Находились смельчаки, которые  соглашались  съездить  за  доктором
Ливси, жившим в другой стороне, но никто не хотел принять участие в охране
трактира.
     Говорят, что трусость заразительна.  Но  разумные  доводы,  напротив,
способны внушить человеку храбрость. Когда все отказались  идти  вместе  с
нами, мать заявила,  что  отнюдь  не  собирается  терять  деньги,  которые
принадлежат ее осиротевшему сыну.
     - Вы можете робеть сколько угодно, - сказала она, - мы  с  Джимом  не
трусливого десятка. Мы вернемся той же дорогой, какой пришли.  Мало  чести
вам, дюжим и широкоплечим мужчинам с такими цыплячьими душами! Мы  откроем
сундук, хотя бы пришлось из-за него умереть... Я  буду  очень  благодарна,
миссис Кроссли, если вы разрешите мне взять вашу сумку, чтобы  положить  в
нее деньги, принадлежащие нам по закону.
     Я, конечно, заявил, что пойду с матерью, и, конечно, все заорали, что
это безумие. Однако никто, даже из  мужчин,  не  вызвался  нас  проводить.
Помощь их ограничивалась тем, что они  дали  мне  заряженный  пистолет  на
случай нападения и обещали держать наготове оседланных лошадей,  чтобы  мы
могли удрать, если разбойники  будут  гнаться  за  нами.  А  один  молодой
человек поскакал к доктору за вооруженным подкреплением.
     Бешено колотилось мое сердце, когда  мы  отправились  в  наш  опасный
путь. Вечер был холодный. Всходила полная  луна.  Она  уже  поднялась  над
горизонтом и краснела в тумане, с каждой минутой сияя все ярче. Мы поняли,
что скоро станет светло, как днем, и нас на обратном пути  нетрудно  будет
заметить. Поэтому мы заторопились еще больше. Мы  крались  вдоль  заборов,
бесшумно и быстро, и, не встретив на дороге  ничего  страшного,  добрались
наконец до "Адмирала Бенбоу".
     Войдя в дом, я сразу же закрыл дверь на засов. Тяжело дыша, мы стояли
в темноте, одни в  пустом  доме,  где  лежало  мертвое  тело.  Затем  мать
принесла из бара свечу, и, держась за руки,  мы  вошли  в  общую  комнату.
Капитан лежал в том же положении, как мы  его  оставили,  -  на  спине,  с
открытыми глазами, откинув одну руку.
     - Опусти шторы, Джим, - прошептала мать. - Они могут следить за  нами
через окно... А теперь, - сказала она,  когда  я  опустил  шторы,  -  надо
отыскать ключ от сундука... Но хотела бы я знать, кто решится  дотронуться
до него...
     И она даже чуть-чуть всхлипнула при этих словах.
     Я опустился на колени. На полу возле руки  капитана  лежал  крохотный
бумажный  кружок,  вымазанный  с  одной  стороны  чем-то  черным.   Я   не
сомневался, что это и есть черная метка. Я схватил ее и  заметил,  что  на
другой ее стороне написано красивым, четким почерком: "Даем тебе  срок  до
десяти вечера".
     - У него был срок до десяти, мама, - сказал я.
     И в то же мгновение наши старые часы начали бить. Этот внезапный звук
заставил нас сильно вздрогнуть. Но он и обрадовал нас, так как было только
шесть часов.
     - Ну, Джим, - сказала мать, - ищи ключ.
     Я обшарил карманы капитана один за другим.  Несколько  мелких  монет,
наперсток, нитки и толстая игла, кусок свернутого  табаку,  надкусанный  с
краю, нож с кривой ручкой, карманный компас, огниво - вот и все, что я там
нашел. Я уже начал отчаиваться...
     - Может быть, на шее? - сказала мать.
     Преодолев отвращение, я разорвал ворот его рубашки. И  действительно,
на просмоленной веревке, которую я сейчас же перерезал  собственным  ножом
капитана, висел ключ.
     Эта удача наполнила наши сердца надеждой, и мы поспешили наверх, в ту
тесную комнату, где так долго жил капитан и где со дня его  приезда  стоял
его сундук.
     Снаружи это был самый обыкновенный матросский сундук. На крышке видна
была буква "Б", выжженная каленым железом.  Углы  были  потерты  и  сбиты,
точно этот сундук отслужил долгую и трудную службу.
     - Дай мне ключ, - сказала мать.
     Замок поддавался туго, однако ей удалось открыть его, и  она  в  одно
мгновение откинула крышку.
     На нас пахнуло крепким  запахом  табака  и  дегтя.  Прежде  всего  мы
увидели новый, старательно вычищенный и выутюженный костюм, очень  хороший
и, по словам матери, ни разу еще не надеванный. Подняв  костюм,  мы  нашли
кучу самых разнообразных предметов: квадрант [прибор для измерения  высоты
небесных тел], жестяную кружку, несколько кусков табаку, две пары  изящных
пистолетов,  слиток   серебра,   старинные   испанские   часы,   несколько
безделушек,   не   слишком   ценных,   но   преимущественно   заграничного
производства, два компаса в медной оправе и  пять  или  шесть  причудливых
раковин из Вест-Индии. Впоследствии я часто думал, зачем  капитан,  живший
такой  непоседливой,  опасной,  преступной  жизнью,  таскал  с  собой  эти
раковины.
     Но ничего ценного, кроме слитка серебра и безделушек, мы не нашли,  а
это нам  было  не  нужно.  На  самом  дне  лежал  старый  шлюпочный  плащ,
побелевший от соленой воды у многих прибрежных отмелей.  Мать  нетерпеливо
откинула его, и мы увидели последние вещи, лежавшие в сундуке: завернуты в
клеенку пакет, вроде пачки бумаг, и холщовый мешок,  в  котором,  судя  по
звону, было золото.
     - Я покажу этим разбойникам, что я честная женщина, - сказала мать. -
Я возьму только то, что он мне был должен, и ни фартинга [фартинг - мелкая
английская монета] больше. Держи сумку миссис Кроссли!
     И она начала отсчитывать деньги, перекладывая их из  мешка  в  сумку,
которую я держал. Это было трудное дело, отнявшее много времени. Тут  были
собраны и  перемешаны  монеты  самых  разнообразных  чеканок  и  стран:  и
дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры, и еще какие-то,  неизвестные  мне.
Гиней было меньше всего, а мать моя умела считать только гинеи.
     Когда она отсчитала уже половину того, что был должен нам капитан,  я
вдруг схватил ее за руку. В  тихом  морозном  воздухе  пронесся  звук,  от
которого кровь застыла у меня  в  жилах:  постукиванье  палки  слепого  по
мерзлой дороге. Стук приближался,  и  мы  прислушивались  к  нему,  затаив
дыхание. Затем раздался громкий удар в дверь трактира, после  этого  ручка
двери задвигалась и лязгнул засов - нищий пытался войти. Наступила  тишина
внутри и снаружи. И наконец опять послышалось постукиванье палки. К  нашей
неописуемой радости, оно теперь удалялось и скоро замерло.
     - Мама, - сказал я, - бери все, и бежим скорей.
     Я был  убежден,  что  запертая  на  засов  дверь  показалась  слепому
подозрительной, и побоялся, что он приведет сюда весь свой осиный рой.
     И все же как хорошо, что я догадался запереть дверь на засов! Это мог
бы понять только тот, кто знал этого страшного слепого.
     Но мать, несмотря на весь свой страх, не соглашалась взять  ни  одной
монетой больше того, что ей следовало, и в то же время  упрямо  не  желала
взять меньше. Она говорила, что  еще  нет  семи  часов,  что  у  нас  уйма
времени. Она знает свои права и никому не уступит их. Упорно  спорила  она
со мной до тех пор, пока мы  вдруг  не  услыхали  протяжный  тихий  свист,
раздавшийся где-то вдалеке, на холме.
     Мы сразу перестали препираться.
     - Я возьму то, что успела отсчитать,  -  сказала  она,  вскакивая  на
ноги.
     - А я прихвачу и это для  ровного  счета,  -  сказал  я,  беря  пачку
завернутых в клеенку бумаг.
     Через минуту мы уже ощупью спускались вниз. Свеча осталась у  пустого
сундука. Я отворил дверь, и мы вышли на  дорогу.  Нельзя  было  терять  ни
минуты. Туман быстро рассеивался. Луна ослепительно озаряла холмы.  Только
в глубине лощины и у дверей  трактира  клубилась  зыбкая  завеса  туманной
мглы, как бы для того, чтобы скрыть наши первые шаги. Но уже  на  половине
дороги, чуть повыше, у подножия холма, мы должны были неизбежно попасть  в
полосу лунного света.
     И это было не все - вдалеке мы услышали чьи-то быстрые шаги.
     Мы обернулись и увидели прыгающий и приближающийся огонек: кто-то нес
фонарь.
     - Милый, - вдруг сказала мать, - бери деньги и беги. Я чувствую,  что
сейчас упаду в обморок...
     "Мы погибли оба", - решил я. Как проклинал я трусость наших  соседей!
Как сердился я на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за
ее прошлую смелость и за ее теперешнюю слабость!
     К счастью, мы проходили возле какого-то мостика. Я  помог  ей  -  она
шаталась - сойти вниз, к берегу. Она вздохнула  и  склонилась  ко  мне  на
плечо. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я потащил ее вдоль берега и
втащил под мост. Боюсь только, что это было сделано довольно грубо. Мостик
был низенький, и двигаться под ним можно было только  на  четвереньках.  Я
пополз дальше, под арку, а мать осталась почти вся на  виду.  Это  было  в
нескольких шагах от трактира.
 
  

5. КОНЕЦ СЛЕПОГО

      Оказалось, что любопытство мое было сильнее страха. Я не мог  усидеть
на месте. Осторожно вылез я в ложбинку и спрятался  за  кустом  ракитника.
Отсюда я отчетливо видел дорогу перед дверью трактира.
     Едва я занял свой наблюдательный пост, как появились враги.  Их  было
человек семь или восемь. Они быстро приближались,  громко  и  беспорядочно
стуча башмаками. Человек с фонарем бежал впереди всех.  За  ним  следовали
трое, держась за руки. Несмотря на туман, я разглядел, что средний в  этом
"трио" - слепой нищий. Затем я услышал его голос и убедился, что был прав.
     - К черту дверь! - крикнул он.
     - Есть, сэр! - отозвались двое или трое.
     И они кинулись в атаку на дверь "Адмирала Бенбоу"; человек с  фонарем
шел сзади. У самой двери они остановились и принялись совещаться  шепотом.
Очевидно, их  поразило,  что  дверь  не  заперта.  Затем  опять  раздались
приказания слепого. Нетерпеливый, свирепый голос его становился все громче
и визгливее.
     - В дом! В дом! - кричал он, проклиная товарищей за медлительность.
     Четверо или пятеро вошли в дом, двое  остались  на  дороге  вместе  с
ужасным нищим. Потом после нескольких минут тишины раздался крик удивления
и чей-то голос завопил изнутри:
     - Билли мертвый!
     Но слепой снова выругал их за то, что они так копаются.
     - Обыщите его,  подлые  лодыри!  Остальные  наверх,  за  сундуком!  -
приказал он.
     Они застучали башмаками по ветхим ступеням, и весь дом задрожал от их
топота. Затем снова раздались удивленные голоса. Окошко в комнате капитана
распахнулось настежь,  и  вниз  со  звоном  посыпались  осколки  разбитого
стекла. Из окна высунулся человек. Голова его и плечи  были  хорошо  видны
при свете месяца. Он крикнул слепому нищему, стоявшему внизу на дороге:
     - Эй, Пью, здесь уже успели побывать  раньше  нас!..  Кто-то  перерыл
весь сундук снизу доверху!
     - А то на месте? - проревел Пью.
     - Деньги тут.
     - К черту деньги! - закричал слепой. - Я говорю о бумагах Флинта.
     - Бумаг не видать, - отозвался человек.
     - Эй вы, там, внизу, посмотрите, нет ли их на теле! -  снова  крикнул
слепой.
     Другой  разбойник  -  вероятно,  один  из  тех,  кто  остался   внизу
обыскивать труп капитана, - появился в дверях трактира.
     - Его успели обшарить до нас, - сказал он. - Нам ничего не оставили.
     - Нас ограбили здешние люди. Этот тот щенок! - крикнул Пью.  -  Жаль,
что я не выколол ему глаза... Эти люди были здесь совсем недавно. Когда  я
хотел войти, дверь была заперта на засов. Ищите же их,  ребята!  Ищите  во
всех углах...
     - Да, они были здесь. Они оставили горящую свечу, - сказал человек  в
окне.
     - Ищите! Ищите! Переройте весь дом! - повторил Пью, стуча палкой.
     И вот в нашем старом трактире начался ужасный кавардак. Тяжелые  шаги
загремели повсюду. Посыпались обломки разбиваемой мебели, захлопали  двери
вверху и внизу, так что  даже  окрестные  скалы  подхватили  этот  бешеный
грохот. Но все  напрасно:  люди  один  за  другим  выходили  на  дорогу  и
докладывали, что не нашли нас нигде.
     В это мгновение вдали снова раздался тот  самый  свист,  который  так
напугал мою мать и меня, когда мы считали монеты покойного. На этот раз он
прозвучал дважды. Прежде я думал, что этим свистом  слепой  сзывает  своих
товарищей на штурм. Но теперь я заметил, что свист  раздается  со  стороны
холма,  обращенного  к   деревушке,   и   догадался,   что   это   сигнал,
предупреждающий бандитов об опасности.
     - Это Дэрк, - сказал один. -  Слышите:  он  свистит  два  раза.  Надо
бежать, ребята.
     - Бежать?! - крикнул Пью. - Ах вы, олухи! Дэрк  всегда  был  дурак  и
трус. Нечего слушать Дэрка. Они где-то здесь,  поблизости.  Они  не  могли
убежать далеко. Вы должны их найти. Ищите же, псы! Ищите!  Ищите  во  всех
закоулках! О, дьявол! - воскликнул он. - Будь у меня глаза!
     Этот крик несколько приободрил разбойников.  Двое  из  них  принялись
рыскать между деревьями в роще, но нехотя,  еле  двигаясь.  Они,  как  мне
показалось, больше думали о бегстве, чем о поисках.  Остальные  растерянно
стояли посреди дороги.
     - У нас в руках тысячи, а вы мямлите, как идиоты! Если вы найдете эту
бумагу, вы станете богаче короля! Бумага эта здесь, в  двух  шагах,  а  вы
отлыниваете и норовите удрать! Среди вас не нашлось ни  одного  смельчака,
который рискнул бы отправиться к Билли и дать ему черную метку. Это сделал
я, слепой! И из-за вас я теряю теперь свое счастье! Я должен  пресмыкаться
в нищете и выпрашивать гроши на стаканчик, когда я  мог  бы  разъезжать  в
каретах!
     - Но ведь дублоны у нас, - проворчал один.
     - А бумагу они, должно быть, припрятали, -  добавил  другой.  -  Бери
деньги, Пью, и перестань бесноваться.
     Пью и правда был вроде  бешеного.  Последние  возражения  разбойников
окончательно разъярили его. В припадке  неистовой  злобы  он  поднял  свою
клюку и, бросившись вслепую на товарищей, принялся награждать их ударами.
     Те, в свою очередь, отвечали злодею  ругательствами,  сопровождая  их
ужасными угрозами. Они пытались схватить клюку и вырвать ее у него из рук.
     Эта ссора была спасение для нас.
     Пока они дрались и переругивались, с холмов,  со  стороны  деревушки,
донесся топот  скачущих  лошадей.  Почти  в  то  же  мгновение  где-то  за
изгородью блеснул огонек и грянул пистолетный выстрел. Это  был  последний
сигнал. Он означал, что опасность близка.  Разбойники  кинулись  в  разные
стороны - одни к морю, по берегу бухты, другие  вверх,  по  откосу  холма.
Через полминуты на дороге остался один Пью. Они бросили его одного - может
быть, забыли о нем в паническом страхе, а может быть, нарочно  в  отместку
за брань и побои. Оставшись один, он в бешенстве стучал палкой  по  дороге
и, протягивая руки, звал товарищей,  но  окончательно  сбился  с  пути  и,
вместо того чтобы кинуться к морю, побежал по направлению к деревне.
     Он промчался  в  нескольких  шагах  от  меня,  приговаривая  плачущим
голосом:
     - Джонни, Черный Пес, Дэрк... - Он называл и другие имена. - Ведь  вы
не кинете старого Пью, дорогие товарищи, ведь вы не оставите старого Пью!
     Топот коней между тем приближался. Уже можно было различить пять  или
шесть всадников, озаренных луной. Они неслись во весь опор вниз по  склону
холма.
     Тут слепой сообразил, что идет не  туда,  куда  надо.  Вскрикнув,  он
повернулся и побежал прямо к придорожной канаве,  в  которую  не  замедлил
скатиться. Но сейчас  же  поднялся  и,  обезумев,  выкарабкался  опять  на
дорогу, как раз под ноги коню, скакавшему впереди всех.
     Верховой хотел спасти его, но было поздно.  Отчаянный  крик  слепого,
казалось, разорвал ночную тьму. Четыре копыта  лошади  смяли  и  раздавили
его. Он упал на бок, медленно перевернулся навзничь и больше не двигался.
     Я вскочил на ноги и окликнул верховых. Они остановились, перепуганные
происшедшим несчастьем. Я сейчас же узнал их. Скакавший сзади всех был тот
самый подросток, который вызвался съездить из деревушки за доктором Ливси.
Остальные оказались таможенными стражниками, которых он встретил на  пути.
У него хватило ума позвать их на помощь. Слухи о каком-то люггере в Логове
Китта и прежде доходили до таможенного надзирателя мистера Данса. Дорога к
Логову Китта шла мимо нашего трактира, Данс  тотчас  же  поскакал  туда  в
сопровождении своего отряда. Благодаря этой счастливой  случайности  мы  с
матерью спаслись от неминуемой смерти.
     Пью был убит наповал. Мать мою мы отнесли  в  деревню.  Там  дали  ей
понюхать ароматической соли, обрызгали ее холодной водой, и она  очнулась.
Несмотря на все перенесенные страхи, она не переставала жаловаться, что не
успела взять из капитановых денег всю сумму,  которая  ей  причиталась  по
праву.
     Тем временем таможенный надзиратель Данс поскакал со своим отрядом  в
Логово Китта. Но стражники спешились и  осторожно  спускались  по  склону,
ведя лошадей под уздцы, а  то  и  поддерживая  их,  и  постоянно  опасаясь
засады. И, естественно, к тому времени, когда  они  добрались  наконец  до
бухты, судно уже успело поднять якорь, хотя и находилось еще неподалеку от
берега. Данс окликнул  его.  В  ответ  раздался  голос,  советовавший  ему
избегать освещенных луной мест, если он не хочет получить  хорошую  порцию
свинца. И тотчас же возле его плеча просвистела пуля.
     Вскоре судно обогнуло мыс и скрылось.
     Мистер Данс, по его собственным  словам,  чувствовал  себя,  стоя  на
берегу, точно "рыба, выброшенная из воды".  Он  сразу  послал  человека  в
Б..., чтобы выслали в море куттер [одномачтовое судно].
     - Но все это зря, - сказал он. - Они удрали, и их не догонишь. Я  рад
и тому, - добавил он, - что наступил господину Пью на мозоль.
     Я ему уже успел рассказать о слепом.
     Вместе с ним я вернулся в "Адмирал Бенбоу".  Трудно  передать,  какой
там был разгром. Бандиты, ища меня и мать, сорвали со стены даже  часы.  И
хотя они ничего не унесли с собой, кроме денежного мешка,  принадлежавшего
капитану, и нескольких серебряных монет из нашей кассы,  мне  сразу  стало
ясно, что мы разорены.
     Мистер Данс долго ничего не мог понять.
     - Ты говоришь, они взяли деньги? Объясни мне, Хокинс, чего же им  еще
было нужно? Они еще каких-нибудь денег искали?
     - Нет, сэр, не денег, - ответил я. - То, что они искали, лежит у меня
здесь, в боковом кармане. Говоря по правде, я хотел бы положить эту вещь в
более безопасное место.
     - Верно, мальчик, верно, - сказал он. - Дай ее мне, если хочешь.
     - Я думал дать ее доктору Ливси... - начал я.
     - Правильно! - с жаром перебил он меня. - Правильно. Доктор  Ливси  -
джентльмен и судья. Пожалуй, и мне самому следовало бы съездить к нему или
к сквайру и  доложить  о  происшедшем.  Ведь  как-никак,  а  Пью  умер.  Я
нисколько не жалею об этом, но могут найтись люди, которые взвалят вину на
меня, королевского таможенного надзирателя. Знаешь что, Хокинс? Поедем  со
мной. Я возьму тебя с собой, если хочешь.
     Я поблагодарил его, и мы пошли в деревушку, где стояли лошади. Пока я
прощался с матерью, все уже сели в седла.
     - Доггер, - сказал мистер Данс, - у тебя хорошая лошадь. Посади этого
молодца к себе за спину.
     Как только я уселся позади Доггера и взялся за его пояс,  надзиратель
приказал трогаться в путь, и отряд крупной рысью поскакал по дороге к дому
доктора Ливси.
 
  

6. БУМАГИ КАПИТАНА

      Мы неслись во весь опор и наконец остановились у дома доктора  Ливси.
Весь фасад был погружен во мрак.
     Мистер Данс велел  мне  спрыгнуть  с  лошади  и  постучаться.  Доггер
подставил стремя, чтобы мне было удобнее сойти. На стук вышла служанка.
     - Доктор Ливси дома? - спросил я.
     - Нет, - отвечала она. - Он вернулся после полудня  домой,  а  теперь
ушел в усадьбу пообедать и провести вечер со сквайром.
     - В таком случае мы едем туда, - сказал мистер Данс.
     До усадьбы было недалеко. Я даже не сел в седло, а  побежал  рядом  с
лошадью, держась за стремя Доггера.
     Мелькнули ворота парка. Длинная безлиственная, озаренная луной  аллея
вела к белевшему вдали помещичьему  дому,  окруженному  просторным  старым
садом. Мистер Данс соскочил с лошади и повел меня в  дом.  Нас  тотчас  же
впустили туда.
     Слуга провел нас по  длинному  коридору,  пол  которого  был  застлан
ковром, в кабинет хозяина. Стены кабинета были уставлены книжными шкафами.
На каждом шкафу стоял бюст. Сквайр и доктор Ливси сидели возле яркого огня
и курили.
     Я никогда не видел сквайра так близко. Это был высокий мужчина, более
шести футов ростом,  дородный,  с  толстым  суровым  лицом,  огрубевшим  и
обветренным во время долгих  странствий.  У  него  были  черные  подвижные
брови, выдававшие не злой, но надменный и вспыльчивый нрав.
     - Войдите, мистер Данс, - сказал он высокомерно и  снисходительно.  -
Добрый вечер!
     - Добрый вечер, Данс, - сказал доктор  и  кивнул  головой.  -  Добрый
вечер, друг Джим. Какой попутный ветер занес вас сюда?
     Таможенный надзиратель выпрямился, руки по швам, и рассказал все наши
приключения, как заученный урок. Посмотрели бы  вы,  как  многозначительно
переглядывались эти два джентльмена во время его рассказа! Они  слушали  с
таким любопытством, что даже перестали курить. А когда они  услыхали,  как
мать моя отправилась ночью обратно в наш дом, доктор Ливси хлопнул себя по
бедру, а сквайр крикнул "браво" и разбил свою  длинную  трубку  о  решетку
камина. Мистер Трелони (так, если вы помните,  звали  сквайра)  давно  уже
оставил свое кресло и расхаживал по комнате, а доктор,  словно  для  того,
чтобы лучше слышать, стащил с головы свой напудренный парик. Странно  было
видеть его без парика, с коротко остриженными черными волосами.
     Наконец мистер Данс окончил свой рассказ.
     - Мистер Данс, - сказал сквайр, - вы благородный человек! А прикончив
одного из самых кровожадных злодеев,  вы  совершили  доблестный  поступок.
Таких надо давить, как тараканов!.. Хокинс, я вижу, тоже малый не  промах.
Позвони в тот колокольчик, Хокинс. Мистер Данс должен выпить пива.
     - Значит, Джим, - сказал доктор, -  то,  что  они  искали,  находится
здесь, у тебя?
     - Вот оно, - сказал я и протянул ему завернутый в клеенку пакет.
     Доктор осмотрел пакет со всех сторон. По-видимому, ему  не  терпелось
вскрыть его. Но он пересилил себя и спокойно положил пакет в карман.
     - Сквайр, - сказал  он,  -  когда  Данс  выпьет  пива,  ему  придется
вернуться к своим служебным обязанностям. А Джим Хокинс будет  ночевать  у
меня. Если позволите, я попрошу сейчас подать  ему  холодного  паштета  на
ужин.
     - Еще бы, сделайте милость,  Ливси!  -  отозвался  сквайр.  -  Хокинс
сегодня заслужил кое-что и побольше.
     Передо мной на одном из маленьких столиков поставили  большую  порцию
голубиного  паштета.  Я  был  голоден  как  волк,  и  поужинал  с  большим
удовольствием.  А  тем  временем  Данс,  выслушав  немало  новых   похвал,
удалился.
     - Ну, сквайр, - сказал доктор.
     - Ну, доктор, - сказал сквайр.
     - В одно слово! - засмеялся доктор Ливси. - Надеюсь,  вы  слышали  об
этом Флинте?
     - Слыхал ли я о Флинте?!  -  воскликнул  сквайр.  -  Вы  спрашиваете,
слыхал ли я о Флинте? Это был  самый  кровожадный  пират  из  всех,  какие
когда-либо плавали по морю. Черная Борода перед Флинтом младенец.  Испанцы
[в XVIII веке Англия воевала с Испанией и Францией, а в XVII веке -  также
и с Голландией; отсюда вражда  некоторых  персонажей  романа  к  испанцам,
французам и голландцам] так боялись его, что, признаюсь вам, сэр, я  порой
гордился, что  он  англичанин.  Однажды  возле  Тринидада  я  видел  вдали
верхушки его парусов, но наш капитан струсил и тотчас же повернул обратно,
сэр, в Порт-оф-Спейн [столица острова Тринидад в Карибском море].
     - Я слышал о нем здесь, в Англии, - сказал доктор. - Но  вот  вопрос:
были ли у него деньги?
     - Деньги! - вскричал сквайр. - Разве вы не слыхали,  что  рассказывал
Данс? Чего могли искать эти злодеи, если не денег?  Что  им  нужно,  кроме
денег? Ради чего, кроме денег, они стали бы рисковать своей шкурой?
     - Мы скоро узнаем, ради чего они рисковали шкурой, - ответил  доктор.
- Вы так горячитесь, что не даете мне слова сказать. Вот что  я  хотел  бы
выяснить: предположим, здесь, у меня в кармане, находится ключ, с  помощью
которого можно узнать, где Флинт спрятал свои  сокровища.  Велики  ли  эти
сокровища?
     - Велики ли, сэр! - закричал сквайр.  -  Так  слушайте!  Если  только
действительно в наших руках находится  ключ,  о  котором  вы  говорите,  я
немедленно в бристольских доках снаряжаю подходящее судно,  беру  с  собой
вас и Хокинса и еду добывать это сокровище, хотя бы  нам  пришлось  искать
его целый год!
     - Отлично, - сказал доктор. - В таком  случае,  если  Джим  согласен,
давайте вскроем пакет.
     И он положил пакет перед собой на стол.
     Пакет  был  крепко  зашит  нитками.  Доктор  достал   свой   ящик   с
инструментами  и  разрезал  нитки  хирургическими  ножницами.   В   пакете
оказались две вещи: тетрадь и запечатанный конверт.
     - Прежде всего посмотрим тетрадь, - предложил доктор.
     Он ласково подозвал меня к себе, и я встал из-за  стола,  за  которым
ужинал,  чтобы  принять  участие   в   раскрытии   тайны.   Доктор   начал
перелистывать тетрадь. Сквайр и я с любопытством смотрели через его плечо.
     На первой странице тетради  были  нацарапаны  всевозможные  каракули.
Было похоже, что их выводили от нечего делать или для  пробы  пера.  Между
прочим, здесь была и та надпись, которую капитан вытатуировал  у  себя  на
руке: "Да сбудутся мечты Билли Бонса", и другие в том же  роде,  например:
"Мистер У.Бонс, штурман", "Довольно рому", "У Палм-Ки [островок у  берегов
Флориды] он получил все, что ему  причиталось".  Были  и  другие  надписи,
совсем непонятные, состоявшие большей частью из одного слова.  Меня  очень
заинтересовало, кто был тот, который получил, "что ему причиталось", и что
именно ему причиталось. Быть может, удар ножом в спину?
     - Ну, из этой страницы не много выжмешь, - сказал доктор Ливси.
     Десять  или  двенадцать  следующих  страниц   были   полны   странных
бухгалтерских записей. На одном конце строки стояла дата, а  на  другом  -
денежный итог, как и обычно  в  бухгалтерских  книгах.  Но  вместо  всяких
объяснений  в  промежутке  стояло  только   различное   число   крестиков.
Двенадцатым июня 1745 года, например,  была  помечена  сумма  в  семьдесят
фунтов стерлингов, но все объяснения, откуда она взялась,  заменяли  собой
шесть  крестиков.  Изредка,  впрочем,  добавлялось   название   местности,
например: "Против Каракаса",  или  просто  помечались  широта  и  долгота,
например: "62 17 20, 19 2 40".
     Записи велись в течение почти  двадцати  лет.  Заприходованные  суммы
становились все крупнее. И в самом конце, после пяти или шести  ошибочных,
зачеркнутых подсчетов, был подведен итог, и внизу подписано: "Доля Бонса".
     - Я ничего не могу понять, - сказал доктор Ливси.
     - Все ясно, как день! - воскликнул сквайр.  -  Перед  нами  приходная
книга этого  гнусного  пса.  Крестиками  заменяются  названия  потопленных
кораблей и ограбленных городов. Цифры обозначают  долю  этого  душегуба  в
общей добыче.  Там,  где  он  боялся  неточности,  он  вставлял  некоторые
пояснения. "Против Каракаса", например. Это значит,  что  против  Каракаса
было ограблено какое-то несчастное судно. Бедные моряки, плывшие  на  нем,
давно уже гниют среди кораллов.
     - Правильно! - сказал доктор. - Вот что значит быть путешественником!
Правильно! И доля его росла, по мере того как он повышался в чине.
     Ничего больше в  этой  тетради  не  было,  кроме  названий  некоторых
местностей,  записанных  на  чистых  листах,  и   таблицы   для   перевода
английских, испанских и французских денег в ходячую монету.
     - Бережливый человек! - воскликнул доктор. - Его не обсчитаешь.
     - А теперь, - сказал сквайр, - посмотрим, что здесь.
     Конверт был запечатан в нескольких местах. Печатью служил  наперсток,
который я нашел у капитана в кармане. Доктор осторожно сломал печати, и на
стол выпала карта какого-то острова, с широтой и долготой, с  обозначением
глубин моря возле берегов, с названием холмов,  заливов  и  мысов.  Вообще
здесь было все, что может понадобиться, чтобы без всякого риска подойти  к
неведомому острову и бросить якорь.
     Остров имел девять миль в длину и пять в ширину. Он напоминал жирного
дракона, ставшего на дыбы. Мы заметили две гавани, хорошо укрытые от бурь,
и холм посередине, названный "Подзорная Труба".
     На  карте  было  много  добавлений,  сделанных  позже.  Резче   всего
бросались в глаза три крестика, сделанных  красными  чернилами,  -  два  в
северной части острова и  один  в  юго-западной.  Возле  этого  последнего
крестика теми же красными чернилами мелким,  четким  почерком,  совсем  не
похожим на каракули капитана, было написано:
     "Главная часть сокровищ здесь".
     На  оборотной  стороне  карты  были  пояснения,  написанные  тем   же
почерком. Вот они:
 
     "Высокое дерево  на  плече  Подзорной  Трубы,  направление  к  С.  от
С.-С.-В.
     Остров Скелета В.-Ю.-В. и на В.
     Десять футов.
     Слитки серебра в северной яме. Отыщешь ее на склоне восточной  горки,
в десяти саженях к югу от черной скалы, если стать к ней лицом.
     Оружие найти легко в песчаном холме на С. оконечности Северного мыса,
держать на В. и на четверть румба к С.
                                                                Д.Ф."
 
     И все. Эти записи показались мне совсем непонятными. Но, несмотря  на
свою краткость, они привели сквайра и доктора Ливси в восторг.
     - Ливси, - сказал сквайр, - вы должны немедленно бросить вашу  жалкую
практику. Завтра я еду в Бристоль. Через  три  недели...  нет,  через  две
недели... нет, через десять дней у нас будет лучшее судно,  сэр,  и  самая
отборная команда во всей Англии. Хокинс поедет  юнгой...  Из  тебя  выйдет
прекрасный юнга, Хокинс... Вы, Ливси, - судовой  врач.  Я  -  адмирал.  Мы
возьмем с собой Редрута, Джойса и Хантера. Попутный  ветер  быстро  домчит
нас до острова. Отыскать там сокровища не составит никакого труда.  У  нас
будет столько монет, что нам хватит на еду,  мы  сможем  купаться  в  них,
швырять их рикошетом в воду...
     - Трелони, - сказал доктор, - я еду с вами. Ручаюсь, что мы с  Джимом
оправдаем ваше доверие. Но есть один, на которого я боюсь положиться.
     - Кто он? - воскликнул сквайр. - Назовите этого пса, сэр!
     - Вы, - ответил доктор, - потому что вы не  умеете  держать  язык  за
зубами. Не мы одни знаем об  этих  бумагах.  Разбойники,  которые  сегодня
вечером разгромили трактир, - как видите,  отчаянно  смелый  народ,  а  те
разбойники, которые оставались на судне, - и,  кроме  них,  смею  сказать,
есть и еще где-нибудь поблизости - сделают, конечно, все возможное,  чтобы
завладеть сокровищами. Мы нигде не должны показываться поодиночке, пока не
отчалим от берега. Я останусь здесь вместе с Джимом до отъезда. Вы  берите
Джойса и Хантера и отправляйтесь с ними в Бристоль. И, самое  главное,  мы
никому не должны говорить ни слова о нашей находке.
     - Ливси, - ответил сквайр, - вы всегда правы. Я буду нем как могила.
 
 
 

 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СУДОВОЙ ПОВАР *

 

7. Я ЕДУ В БРИСТОЛЬ

      На подготовку к плаванию ушло гораздо больше времени,  чем  воображал
сквайр. Да и вообще  все  наши  первоначальные  планы  пришлось  изменить.
Прежде всего, не осуществилось желание доктора  Ливси  не  разлучаться  со
мной: ему пришлось отправиться в Лондон искать врача, который  заменил  бы
его в наших местах на время его отсутствия. У сквайра было много работы  в
Бристоле. А я жил в усадьбе под присмотром старого егеря [егерь -  главный
охотник в  помещичьих  имениях]  Редрута,  почти  как  пленник,  мечтая  о
неведомых островах и морских приключениях. Много часов провел я над картой
и выучил ее наизусть. Сидя у огня в  комнате  домоправителя,  я  в  мечтах
своих подплывал к острову с различных  сторон.  Я  исследовал  каждый  его
вершок, тысячи раз взбирался на высокий холм, названный Подзорной  Трубой,
и любовался оттуда удивительным, постоянно меняющимся видом. Иногда остров
кишел дикарями, и мы должны были отбиваться от них.  Иногда  его  населяли
хищные звери, и мы должны были убегать от них.  Но  все  эти  воображаемые
приключения  оказались  пустяками  в  сравнении   с   теми   странными   и
трагическими приключениями, которые произошли на самом деле.
     Неделя шла за неделей. Наконец в один  прекрасный  день  мы  получили
письмо. Оно было адресовано доктору Ливси, но на конверте стояла приписка:
     "Если доктор Ливси еще не вернулся, письмо вскрыть Тому  Редруту  или
молодому Хокинсу".
     Разорвав конверт, мы прочли - вернее,  я  прочел,  потому  что  егерь
разбирал только печатные буквы, - следующие важные сообщения:
 
     "Гостиница "Старый якорь", Бристоль, 1 марта 17... года.
     Дорогой Ливси!
     Не знаю, где вы находитесь, в усадьбе или все еще в Лондоне,  -  пишу
одновременно и туда и сюда.
     Корабль куплен и снаряжен. Он стоит на якоре, готовый выйти  в  море.
Лучше нашей шхуны и представить себе ничего невозможно. Управлять ею может
младенец. Водоизмещение - двести тонн. Название - "Испаньола".
     Достать ее помог мне мой старый приятель  Блендли,  который  оказался
удивительно ловким дельцом. Этот  милый  человек  работал  для  меня,  как
чернокожий. Впрочем, и каждый  в  Бристоле  старался  помочь  мне,  стоило
только намекнуть, что мы отправляемся за нашим сокровищем..."
 
     - Редрут, - сказал я, прерывая чтение, - доктору Ливси это совсем  не
понравится. Значит, сквайр все-таки болтал...
     - А кто важнее: сквайр или  доктор?  -  проворчал  егерь.  -  Неужели
сквайр должен молчать, чтобы угодить какому-то доктору Ливси?
     Я отказался от всяких пояснений и стал читать дальше.
 
     "Блендли сам  отыскал  "Испаньолу",  и  благодаря  его  ловкости  она
досталась нам буквально за гроши. Правда, в Бристоле  есть  люди,  которые
терпеть не могут  Блендли.  Они  имеют  наглость  утверждать,  будто  этот
честнейший  человек  хлопочет  только  ради  барыша,   будто   "Испаньола"
принадлежит  ему  самому  и  будто  он  продал  ее  мне  втридорога.  Это,
бесспорно,  клевета.  Никто,  однако,  не   осмеливается   отрицать,   что
"Испаньола" - прекрасное судно.
     Итак, корабль я достал без труда. Правда, рабочие снаряжают его очень
медленно, но со временем все будет готово.  Гораздо  больше  пришлось  мне
повозиться с подбором команды.
     Я хотел нанять человек двадцать  -  на  случай  встречи  с  дикарями,
пиратами или проклятым французом. Я уже из  сил  выбился,  а  нашел  всего
шестерых, но затем судьба смилостивилась надо мной, и я встретил человека,
который сразу устроил мне все это дело.
     Я случайно разговорился с ним  в  порту.  Оказалось,  что  он  старый
моряк. Живет на  суше  и  держит  таверну.  Знаком  со  всеми  моряками  в
Бристоле.  Жизнь  на  суше  расстроила  его  здоровье,  он   хочет   снова
отправиться в море и ищет место судового повара. В то утро, по его словам,
он вышел в порт только для того, чтобы подышать соленым морским воздухом.
     Эта любовь  к  морю  показалась  мне  трогательной,  да  и  вас  она,
несомненно, растрогала бы. Мне стало жалко  его,  и  я  тут  же  на  месте
предложил ему быть поваром у нас на корабле.  Его  зовут  Долговязый  Джон
Сильвер. У нет одной ноги. Но я считаю это самой лучшей рекомендацией, так
как он потерял ее, сражаясь за родину под  начальством  бессмертного  Хока
[Эдвард Хок - английский адмирал, живший в середине  XVIII  века].  Он  не
получает пенсии, Ливси. Видите, в какие ужасные времена мы живем!
     Да, сэр, я думал, что я нашел повара, а оказалось, что я нашел  целую
команду.
     С помощью Сильвера мне в несколько дней удалось навербовать экипаж из
настоящих, опытных,  просоленных  океаном  моряков.  Внешность  у  них  не
слишком привлекательная, но зато,  судя  по  их  лицам,  все  они  -  люди
отчаянной храбрости. Имея такую команду, мы можем сражаться хоть  с  целым
фрегатом.
     Долговязый Джон посоветовал мне даже рассчитать кое-кого из тех шести
или семи человек, которых я нанял прежде. Он в одну  минуту  доказал  мне,
что  они  пресноводные  увальни,  с  которыми  нельзя  связываться,  когда
отправляешься в опасное плавание.
     Я превосходно себя чувствую, ем, как бык, сплю, как бревно. И все  же
я не буду вполне счастлив, пока мои  старые  морячки  не  затопают  вокруг
шпиля [шпиль - ворот, на который наматывается якорный канат].  В  открытое
море! К черту сокровища! Море, а не сокровища, кружит  мне  голову.  Итак,
Ливси, приезжайте скорей! Не теряйте ни часа, если вы меня уважаете.
     Отпустите  молодого  Хокинса  проститься  с  матерью.  Редрут   может
сопровождать его. Потом пусть оба, не теряя времени, мчатся в Бристоль.
                                                             Джон Трелони.
     Post scriptum. Забыл  вам  сообщить,  что  Блендли,  который,  кстати
сказать, обещал послать нам на помощь другой корабль, если мы не  вернемся
к августу, нашел  для  нас  отличного  капитана.  Капитан  это  прекрасный
человек, но, к сожалению, упрям, как черт. Долговязый Джон Сильвер отыскал
нам очень знающего штурмана, по имени Эрроу. А я, Ливси,  достал  боцмана,
который  умеет  играть  на  дудке.  Как  видите,  на   нашей   драгоценной
"Испаньоле" все будет, как на заправском военном корабле.
     Забыл написать вам, что Сильвер  -  человек  состоятельный.  По  моим
сведениям, у него текущий счет в банке, и не маленький. Таверну свою он на
время путешествия передает жене. Жена его не принадлежит к белой  расе.  И
таким старым холостякам, как мы  с  вами,  извинительно  заподозрить,  что
именно жена, а не только плохое здоровье гонит его в открытое море.
                                                                    Д.Т.
     P.P.S. Хокинс может провести один вечер у своей матери. Д.Т."
 
     Нетрудно представить себе, как взбудоражило меня это  письмо.  Я  был
вне себя от восторга.  Всем  сердцем  презирал  я  старого  Тома  Редрута,
который только ворчал и скулил. Любой из младших  егерей  с  удовольствием
поехал бы вместо него. Но сквайр хотел, чтобы ехал Том Редрут,  а  желание
сквайра было для слуг законом. Никто, кроме старого Редрута, не посмел  бы
даже и поворчать.
     На следующее утро мы оба отправились пешком в "Адмирал Бенбоу".  Мать
мою я застал в полном здоровье. Настроение у нее было хорошее. Со  смертью
капитана  окончились  все   ее   неприятности.   Сквайр   на   свой   счет
отремонтировал наш дом. По его приказанию  стены  и  вывеска  были  заново
выкрашены. Он нам подарил  кое-какую  мебель,  в  том  числе  превосходное
кресло, чтобы матери моей удобнее было сидеть за прилавком. На подмогу  ей
он нанял мальчика. Этот мальчик должен был исполнять обязанности,  которые
прежде исполнял я.
     Только увидев чужого мальчишку в трактире, я впервые отчетливо понял,
что надолго  расстаюсь  с  родным  домом.  До  сих  пор  я  думал  лишь  о
приключениях, которые ждут меня впереди, а не о доме, который  я  покидаю.
При виде неуклюжего мальчика,  занявшего  мое  место,  я  впервые  залился
слезами. Боюсь, что я бессовестно мучил и тиранил его.  Он  еще  не  успел
привыкнуть к своему новому месту, а я не прощал ему ни единого  промаха  и
злорадствовал, когда он ошибался.
     Миновала ночь, и на следующий день после обеда мы  с  Редрутом  вновь
вышли на дорогу. Я простился с матерью, с бухтой, возле которой  я  жил  с
самого  рождения,  с  милым  старым  "Адмиралом  Бенбоу"  -  хотя,  заново
покрашенный, он стал уже не таким милым. Вспомнил я  и  капитана,  который
так часто бродил по этому берегу, его треугольную шляпу, сабельный шрам на
щеке и медную подзорную трубу. Мы свернули за угол, и мой дом исчез.
     Уже смеркалось, когда возле  "Гостиницы  короля  Георга"  мы  сели  в
почтовый дилижанс. Меня втиснули между Редрутом и каким-то старым  толстым
джентльменом. Несмотря на быструю езду и холодную ночь, я сразу заснул. Мы
мчались то вверх, то вниз, а я спал как сурок и проспал все станции.  Меня
разбудил удар в бок. Я открыл глаза. Мы стояли перед  большим  зданием  на
городской улице. Уже давно рассвело.
     - Где мы? - спросил я.
     - В Бристоле, - ответил Том. - Вылезай.
     Мистер Трелони жил в трактире возле самых доков, чтобы  наблюдать  за
работами на шхуне. Нам,  к  величайшей  моей  радости,  пришлось  идти  по
набережной  довольно  далеко,  мимо  множества  кораблей  самых  различных
размеров, оснасток и национальностей. На одном работали и пели. На  другом
матросы высоко над моей головой висели на канатах, которые снизу  казались
не толще паутинок. Хотя я всю жизнь  прожил  на  берегу  моря,  здесь  оно
удивило меня так, будто я увидел его впервые. Запах дегтя и соли  был  нов
для меня. Я разглядывал резные фигурки на носах  кораблей,  побывавших  за
океаном. Я жадно рассматривал старых моряков с серьгами в ушах, с завитыми
бакенбардами, с просмоленными косичками, с неуклюжей морской походкой. Они
слонялись  по  берегу.  Если  бы  вместо  них  мне  показали  королей  или
архиепископов, я обрадовался бы гораздо меньше.
     Я тоже отправлюсь в море! Я отправлюсь в море на шхуне,  с  боцманом,
играющим на дудке, с матросами, которые носят  косички  и  поют  песни!  Я
отправлюсь в море, я поплыву к неведомому острову искать зарытые  в  землю
сокровища!
     Я был погружен в эти сладостные мечты,  когда  мы  дошли  наконец  до
большого трактира. Нас встретил сквайр Трелони. На нем был  синий  мундир.
Такие мундиры носят обычно морские офицеры. Он выходил из  дверей,  широко
улыбаясь.  Шел  он  вразвалку,  старательно  подражая  качающейся  походке
моряков.
     - Вот и вы! - воскликнул он. - А доктор еще вчера вечером  прибыл  из
Лондона. Отлично! Теперь вся команда в сборе.
     - О сэр, - закричал я, - когда же мы отплываем?
     - Отплываем? - переспросил он. - Завтра.
 
 

8. ПОД ВЫВЕСКОЙ "ПОДЗОРНАЯ ТРУБА"

      Когда я позавтракал, сквайр  дал  мне  записку  к  Джону  Сильверу  в
таверну "Подзорная труба".  Он  объяснил  мне,  как  искать  ее:  идти  по
набережной, пока не увидишь маленькую таверну, а над дверью большую  трубу
вместо вывески.
     Я обрадовался возможности еще раз посмотреть  корабли  и  матросов  и
тотчас же отправился в путь. С  трудом  пробираясь  сквозь  толпу  народа,
толкавшегося на пристани среди тюков и фургонов, я нашел наконец таверну.
     Она была невелика и довольно уютна:  вывеска  недавно  выкрашена,  на
окнах опрятные красные занавески, пол посыпан  чистейшим  песком.  Таверна
выходила на две улицы. Обе двери были распахнуты настежь, и  в  просторной
низкой комнате было довольно светло, несмотря на клубы табачного дыма.
     За столиками сидели моряки. Они так громко говорили между собой,  что
я остановился у двери, не решаясь войти.
     Из боковой комнаты вышел человек. Я  сразу  понял,  что  это  и  есть
Долговязый Джон. Левая нога его была отнята  по  самое  бедро.  Под  левым
плечом  он  держал  костыль  и   необыкновенно   проворно   управлял   им,
подпрыгивая, как птица, на каждом шагу. Это был очень  высокий  и  сильный
мужчина, с широким, как окорок, плоским и  бледным,  но  умным  и  веселым
лицом. Ему, казалось, было очень  весело.  Посвистывая,  шнырял  он  между
столиками, пошучивал, похлопывая  по  плечу  некоторых  излюбленных  своих
посетителей.
     Признаться, прочитав о Долговязом Джоне в письме сквайра, я с  ужасом
подумал, не тот ли это одноногий моряк, которого я так долго подстерегал в
старом "Бенбоу". Но стоило мне взглянуть на  этого  человека,  и  все  мои
подозрения рассеялись. Я видел капитана, видел Черного Пса, видел  слепого
Пью и полагал, что знаю,  какой  вид  у  морских  разбойников.  Нет,  этот
опрятный  и  добродушный  хозяин  трактира  нисколько  не  был  похож   на
разбойника.
     Я собрался с духом, перешагнул  через  порог  и  направился  прямо  к
Сильверу,  который,  опершись  на   костыль,   разговаривал   с   каким-то
посетителем.
     - Мистер Сильвер, сэр? - спросил я, протягивая ему записку.
     - Да, мой мальчик, - сказал он. - Меня зовут Сильвер. А ты кто такой?
     Увидев письмо сквайра, он, как мне показалось, даже вздрогнул.
     - О, - воскликнул он, протягивая мне руку, - понимаю!  Ты  наш  новый
юнга. Рад тебя видеть.
     И он сильно сжал мою руку в своей широкой и крепкой ладони.
     В это мгновенье какой-то человек, сидевший в дальнем  углу,  внезапно
вскочил с места и кинулся к двери. Дверь была рядом  с  ним,  и  он  сразу
исчез. Но торопливость его привлекла мое внимание, и я  с  одного  взгляда
узнал его. Это был трехпалый  человек  с  одутловатым  лицом,  тот  самый,
который приходил к нам в трактир.
     - Эй, - закричал я, - держите его! Это Черный Пес! Черный Пес!
     - Мне наплевать, как его зовут! - вскричал Сильвер. - Но он  удрал  и
не заплатил мне за выпивку. Гарри, беги и поймай его!
     Один из сидевших возле двери вскочил и пустился вдогонку.
     - Будь он хоть адмирал Хок, я и  то  заставил  бы  его  заплатить!  -
кричал Сильвер.
     Потом, внезапно отпустив мою руку, спросил:
     - Как его зовут? Ты сказал - Черный... как дальше? Черный кто?
     - Пес, сэр! - сказал я. - Разве мистер Трелони не рассказывал  вам  о
наших разбойниках? Черный Пес из их шайки.
     - Что? - заревел Сильвер. - В моем доме!.. Бен, беги и  помоги  Гарри
догнать его... Так он один из этих крыс?.. Эй, Морган, ты, кажется,  сидел
с ним за одним столом? Поди-ка сюда.
     Человек, которого он назвал  Морганом,  -  старый,  седой,  загорелый
моряк, - покорно подошел к нему, жуя табачную жвачку.
     - Ну, Морган, - строго спросил Долговязый, - видал ли ты когда-нибудь
прежде этого Черного... как его... Черного Пса?
     - Никогда, сэр, - ответил Морган и поклонился.
     - И даже имени его не слыхал?
     - Не слыхал, сэр.
     - Ну, твое счастье, Том Морган! -  воскликнул  кабатчик.  -  Если  ты
станешь путаться с негодяями, ноги твоей не будет в моем заведении! О  чем
он с тобой говорил?
     - Не помню хорошенько, сэр, - ответил Морган.
     - И ты можешь называть головой то, что у тебя на плечах?  Или  это  у
тебя юферс? [блок для натягивания вант] - закричал Долговязый Джон.  -  Он
не  помнит  хорошенько!  Может,  ты  и  понятия  не  имеешь,  с   кем   ты
разговаривал? Ну, выкладывай, о чем он сейчас  говорил!  Вы  растабарывали
оба о плаваниях, кораблях, капитанах? Ну! Живо!
     - Мы говорили о том, как людей под  килем  протягивают  [протягивание
под килем - вид наказания в английском флоте  в  XVIII  веке],  -  ответил
Морган.
     - Под килем! Вполне подходящий для тебя разговор. Эх, ты! Ну,  садись
на место, Том, дуралей...
     Когда Морган сел за свой столик, Сильвер по-приятельски наклонился  к
моему уху, что очень мне польстило, и прошептал:
     - Честнейший малый этот Том Морган, но ужасный  дурак.  А  теперь,  -
продолжал он вслух, - попробуем вспомнить. Черный  Пес?  Нет,  никогда  не
слыхал о таком. Как будто я  его  где-то  видел.  Он  нередко...  да-да...
заходил сюда с каким-то слепым нищим.
     - Да-да, со слепым! - вскричал я. - Я и слепого этого знал. Его звали
Пью.
     - Верно! - воскликнул Сильвер, на этот  раз  очень  взволнованный.  -
Пью! Именно так его и звали. С виду он  был  большая  каналья.  Если  этот
Черный Пес попадется нам в руки, капитан Трелони будет  очень  доволен.  У
Бена отличные ноги. Редкий моряк бегает быстрее  Бена.  Нет,  от  Бена  не
уйдешь. Бен кого хочешь догонит... Так он говорил о том,  как  протягивают
моряков на канате? Ладно, ладно, уж мы протянем его самого...
     Сильвер прыгал на своем костыле, стучал кулаком по столам и говорил с
таким искренним возмущением, что даже судья в Олд Бейли  [суд  в  Лондоне]
или лондонский полицейский поверили бы в полнейшую его невиновность.
     Встреча с Черным Псом в "Подзорной трубе" пробудила все  мои  прежние
подозрения, и я внимательно следил за поваром. Но  он  был  слишком  умен,
находчив и ловок для меня.
     Наконец вернулись те двое, которых он послал вдогонку за Черным Псом.
Тяжело дыша, они объявили, что Черному  Псу  удалось  скрыться  от  них  в
толпе. И кабатчик принялся ругать их с такой яростью, что  я  окончательно
убедился в полной невиновности Долговязого Джона.
     - Слушай,  Хокинс,  -  сказал  он,  -  для  меня  эта  история  может
окончиться плохо. Что подумает обо  мне  капитан  Трелони?  Этот  прокляты
голландец сидел в моем доме и лакал мою  выпивку!  Потом  приходишь  ты  и
говоришь мне, что он из разбойничьей шайки. И все же я даю ему улизнуть от
тебя перед самыми моими иллюминаторами. Ну, Хокинс,  поддержи  меня  перед
капитаном Трелони! Ты молод, но не глуп. Тебя не проведешь. Да, да, да!  Я
это сразу заметил. Объясни же капитану, что я на своей деревяшке никак  не
мог угнаться за этим чертовым псом. Если бы я был первоклассный моряк, как
в старое время, он бы от меня не ушел, я бы его насадил на  вертел  в  две
минуты, но теперь...
     Он вдруг умолк и широко разинул рот, словно что-то вспомнил.
     - А деньги? - крикнул он. - За три кружки! Вот дьявол, про  деньги-то
я и забыл!
     Рухнув на скамью, он захохотал и хохотал до тех пор,  пока  слезы  не
потекли у него по щекам. Хохот его был так заразителен, что я не удержался
и стал хохотать вместе с ним, пока вся таверна не задрожала от хохота.
     - Я хоть и стар, а какого разыграл морского  телен-ка!  -  сказал  он
наконец, вытирая щеки. - Я вижу, Хокинс, мы с тобой будем  хорошей  парой.
Ведь я и сейчас оказался не лучше юнги...  Однако  надо  идти:  дело  есть
дело, ребята. Я надену свою старую треуголку и  пойду  вместе  с  тобой  к
капитану Трелони доложить ему обо всем,  что  случилось.  А  ведь  дело-то
серьезное, молодой Хокинс, и, надо сознаться, ни мне, ни тебе оно чести не
приносит. Нет, нет! Ни мне, ни тебе: обоих нас околпачили здорово. Однако,
черт его побери, как надул он меня с этими деньгами!
     Он снова захохотал, и с таким жаром, что я, хотя не видел тут  ничего
смешного, опять невольно присоединился к нему.
     Мы пошли по набережной. Сильвер оказался необыкновенно  увлекательным
собеседником. О каждом корабле, мимо которого мы проходили, он сообщал мне
множество сведений: какие у него снасти, сколько он может  поднять  груза,
из какой страны он прибыл. Он объяснял мне, что  делается  в  порту:  одно
судно разгружают, другое нагружают, а вон то,  третье,  сейчас  выходит  в
открытое море. Он рассказывал мне веселые истории о кораблях и моряках. То
и дело употреблял он всякие морские словечки и повторял  их  по  нескольку
раз, чтобы я лучше запомнил их. Я начал понемногу  понимать,  что  лучшего
товарища, чем Сильвер, в морском путешествии не найдешь.
     Наконец мы пришли  в  трактир.  Сквайр  и  доктор  Ливси  пили  пиво,
закусывая поджаренными ломтиками белого хлеба.
     Они собирались на шхуну - посмотреть, как ее снаряжают.
     Долговязый Джон рассказал им все, что случилось в таверне, с начала и
до конца, очень пылко и совершенно правдиво.
     - Ведь так оно и было, не правда ли,  Хокинс?  -  спрашивал  он  меня
поминутно.
     И я всякий раз полностью подтверждал его слова.
     Оба джентльмена очень жалели, что Черному Псу удалось убежать. Но что
можно было сделать? Выслушав их похвалы, Долговязый Джон  взял  костыль  и
направился к выходу.
     - Команде быть на корабле к четырем часам дня! - крикнул  сквайр  ему
вдогонку.
     - Есть, сэр! - ответил повар.
     - Ну, сквайр, - сказал доктор Ливси, - говоря откровенно, я не вполне
одобряю большинство приобретений, сделанных вами, но Джон Сильвер  мне  по
вкусу.
     - Чудесный малый, - отозвался сквайр.
     - Джим пойдет сейчас с нами на шхуну, не так ли? - прибавил доктор.
     - Конечно, конечно, - сказал сквайр. -  Хокинс,  возьми  свою  шляпу,
сейчас мы пойдем посмотреть наш корабль.
 
  

9. ПОРОХ И ОРУЖИЕ

      "Испаньола" стояла довольно далеко от берега. Чтобы добраться до нее,
нам пришлось взять лодку и лавировать среди других  кораблей.  Перед  нами
вырастали то украшенный фигурами нос, то корма. Канаты судов скрипели  под
нашим килем и свешивались у нас над головами. На борту  нас  приветствовал
штурман мистер Эрроу, старый моряк, косоглазый и загорелый, с  серьгами  в
ушах. Между ним и сквайром были,  очевидно,  самые  близкие,  приятельские
отношения.
     Но с капитаном сквайр явно не ладил.
     Капитан был человек угрюмый. Все на корабле раздражало  его.  Причины
своего недовольства он не замедлил изложить перед нами. Едва мы спустились
в каюту, как явился матрос и сказал:
     - Капитан Смоллетт, сэр, хочет с вами поговорить.
     - Я всегда к услугам капитана. Попроси его пожаловать сюда, - ответил
сквайр.
     - Капитан, оказалось, шел за своим послом. Он сразу вошел в  каюту  и
запер за собой дверь.
     - Ну, что скажете, капитан Смоллетт? Надеюсь, все  в  порядке?  Шхуна
готова к отплытию?
     - Вот что, сэр, - сказал капитан, - я буду говорить откровенно,  даже
рискуя поссориться с вами. Мне не нравится эта экспедиция. Мне не нравятся
ваши матросы. Мне не нравится мой помощник. Вот и все. Коротко и ясно.
     - Быть может, сэр, вам не нравится также и шхуна? - спросил сквайр, и
я заметил, что он очень разгневан.
     - Я ничего не могу сказать о ней, сэр, пока не увижу ее в плавании, -
ответил ему капитан. - Кажется, она построена неплохо. Но судить  об  этом
еще рано.
     - Тогда, сэр, быть может, вам  не  нравится  ваш  хозяин?  -  спросил
сквайр.
     Но тут вмешался доктор Ливси.
     - Погодите, - сказал он, - погодите. Этак  ничего,  кроме  ссоры,  не
выйдет. Капитан сказал нам и слишком много и слишком мало, и я имею  право
попросить у него объяснений... Вы, кажется, сказали, капитан, что  вам  не
нравится наша экспедиция? Почему?
     - Меня пригласили, сэр, чтобы я вел судно суда,  куда  пожелает  этот
джентльмен, и не называли цели путешествия, - сказал капитан. - Отлично, я
ни о чем не расспрашивал. Но вскоре я убедился, что самый последний матрос
знает о цели путешествия больше, чем я. По-моему,  это  некрасиво.  А  как
по-вашему?
     - По-моему, тоже, - сказал доктор Ливси.
     - Затем,  -  продолжал  капитан,  -  я  узнал,  что  мы  едем  искать
сокровища. Я услыхал об этом, заметьте, от своих собственных  подчиненных.
А искать сокровища - дело щекотливое. Поиски сокровищ вообще  не  по  моей
части, и я не чувствую никакого влечения  к  подобным  занятиям,  особенно
если эти занятия секретные, а секрет - прошу прощения, мистер  Трелони!  -
выболтан, так сказать, попугаю.
     - Попугаю Сильвера? - спросил сквайр.
     - Нет, это просто поговорка, - пояснил капитан. - Она  означает,  что
секрет уже ни для кого не секрет. Мне кажется, вы недооцениваете трудности
дела, за которое взялись, и  я  скажу  вам,  что  я  думаю  об  этом:  вам
предстоит борьба не на жизнь, а на смерть.
     - Вы совершенно правы, - ответил доктор. - Мы сильно рискуем.  Но  вы
ошибаетесь, полагая, что мы не отдаем себе отчета  в  опасностях,  которые
нам предстоят. Вы сказали, что  вам  не  нравится  наша  команда.  Что  ж,
по-вашему, мы наняли недостаточно опытных моряков?
     - Не нравятся  мне  они,  -  отвечал  капитан.  -  И,  если  говорить
начистоту, нужно было поручить набор команды мне.
     - Не спорю, - ответил  доктор.  -  Моему  другу,  пожалуй,  следовало
набирать команду  вместе  с  вами.  Это  промах,  уверяю  вас,  совершенно
случайный. Тут не было ничего  преднамеренного.  Затем,  кажется,  вам  не
нравится мистер Эрроу?
     - Не нравится, сэр. Я верю, что  он  хороший  моряк.  Но  он  слишком
распускает команду, чтобы быть хорошим помощником.  Он  фамильярничает  со
своими матросами.  Штурман  на  корабле  должен  держаться  в  стороне  от
матросов. Он не может пьянствовать с ними.
     - Вы хотите сказать, что он пьяница? - спросил сквайр.
     - Нет, сэр, - ответил капитан.  -  Я  только  хочу  сказать,  что  он
слишком распускает команду.
     - А теперь, - попросил доктор, - скажите нам напрямик, капитан,  чего
вам от нас нужно.
     - Вы твердо решили отправиться в это плавание, джентльмены?
     - Бесповоротно, - ответил сквайр.
     - Отлично, - сказал капитан. - Если вы  до  сих  пор  терпеливо  меня
слушали, хотя я и говорил вещи, которых  не  мог  доказать,  послушайте  и
дальше. Порох и оружие складывают в носовой части судна [в  носовой  части
судна помещались матросы]. А между тем есть прекрасное помещение под вашей
каютой. Почему бы не сложить их туда? Это первое. Затем, вы взяли с  собой
четверых слуг. Кого-то из них, как мне сказали,  тоже  хотят  поместить  в
носовой части. Почему не устроить им койки возле вашей каюты? Это второе.
     - Есть и третье? - спросил мистер Трелони.
     - Есть, - сказал капитан. - Слишком много болтают.
     - Да, чересчур много болтают, - согласился доктор.
     - Передам вам только то, что  я  слышал  своими  ушами,  -  продолжал
капитан Смоллетт. - Говорят, будто у вас  есть  карта  какого-то  острова.
Будто на карте крестиками обозначены места, где  зарыты  сокровища.  Будто
этот остров лежит...
     И тут он с полной точностью назвал широту и долготу нашего острова.
     - Я не говорил этого ни одному человеку! - воскликнул сквайр.
     - Однако каждый матрос знает об этом, сэр, - возразил капитан.
     - Это вы, Ливси, все разболтали! - кричал сквайр. - Или ты, Хокинс...
     - Теперь уже все равно, кто разболтал, - сказал доктор.
     Я заметил, что  ни  он,  ни  капитан  не  поверили  мистеру  Трелони,
несмотря на все его оправдания. Я тоже тогда не  поверил,  потому  что  он
действительно был великий болтун. А теперь я думаю, что тогда  он  говорил
правду и что команде было известно и без нас, где находится остров.
     - Я, джентльмены, не знаю, у  кого  из  вас  хранится  эта  карта,  -
продолжал капитан. - И я настаиваю, чтобы она хранилась в тайне и от меня,
и от мистера Эрроу. В противном случае я буду просить вас уволить меня.
     - Понимаю, - сказал доктор. - Во-первых, вы хотите прекратить  лишние
разговоры. Во-вторых, вы хотите устроить крепость в кормовой части  судна,
собрать в нее слуг моего друга и передать им все оружие и  порох,  которые
имеются на борту. Другими словами, вы опасаетесь бунта.
     - Сэр, - сказал капитан Смоллетт, - я не обижаюсь, но не хочу,  чтобы
вы приписывали мне слова, которых я не говорил. Нельзя оправдать капитана,
решившего выйти в море, если у него  есть  основания  опасаться  бунта.  Я
уверен, что мистер Эрроу честный  человек.  Многие  матросы  тоже  честные
люди. Быть может, все они честные  люди.  Но  я  отвечаю  за  безопасность
корабля и за жизнь каждого человека на борту. Я вижу, что многое  делается
не так, как следует. Прошу вас принять меры предосторожности  или  уволить
меня. Вот и все.
     - Капитан Смоллетт, - начал доктор улыбаясь, -  вы  слыхали  басню  о
горе, которая родила мышь? Простите меня, но вы напомнили мне  эту  басню.
Когда вы явились сюда,  я  готов  был  поклясться  моим  париком,  что  вы
потребуете у нас много больше.
     - Вы очень догадливы, доктор, - сказал капитан. -  Явившись  сюда,  я
хотел потребовать расчета, ибо у меня не было  ни  малейшей  надежды,  что
мистер Трелони согласится выслушать хоть одно мое слово.
     - И не стал бы слушать! - крикнул сквайр. - Если бы не  Ливси,  я  бы
сразу послал вас ко всем чертям. Но как бы то ни было, я  выслушал  вас  и
сделаю все, что вы требуете. Однако мнение мое о вас изменилось к худшему.
     - Это как вам угодно, сэр, - сказал капитан. - Потом вы поймете,  что
я исполнил свой долг.
     И он удалился.
     - Трелони, - сказал доктор, - против своего ожидания, я убедился, что
вы пригласили на корабль двух честных людей: капитана  Смоллетта  и  Джона
Сильвера.
     - Насчет Сильвера я  с  вами  согласен,  -  воскликнул  сквайр,  -  а
поведение этого несносного враля я считаю недостойным мужчины, недостойным
моряка и, во всяком случае, недостойным англичанина!
     - Ладно, - сказал доктор, - увидим.
     Когда мы вышли на палубу, матросы уже начали перетаскивать  оружие  и
порох. "Йо-хо-хо!" - пели они во время  работы.  Капитан  и  мистер  Эрроу
распоряжались.
     Мне очень  понравилось,  как  нас  разместили  по-новому.  Всю  шхуну
переоборудовали. На корме из бывшей задней части среднего  трюма  устроили
шесть кают, которые  соединялись  запасным  проходом  по  левому  борту  с
камбузом [камбуз - корабельная кухня] и баком [бак - возвышение в передней
части корабля]. Сначала их  предназначали  для  капитана,  мистера  Эрроу,
Хантера, Джойса, доктора и сквайра. Но затем две из них отдали  Редруту  и
мне, а мистер Эрроу и капитан устроились  на  палубе,  в  сходном  тамбуре
[сходной тамбур - помещение, в которое выходит трап (лестница,  ведущая  в
трюм)], который был так расширен с обеих сторон, что мог сойти за кормовую
рубку [рубка - возвышение на палубе судна для  управления].  Он,  конечно,
был тесноват, но все же  в  нем  поместилось  два  гамака.  Даже  штурман,
казалось, был доволен таким размещением.  Возможно,  он  тоже  не  доверял
команде. Впрочем, это только мое предположение, потому что, как  вы  скоро
увидите, он недолго находился на шхуне.
     Мы усердно работали, перетаскивая порох и устраивая наши каюты, когда
наконец с берега явились в  шлюпке  последние  матросы  и  вместе  с  ними
Долговязый Джон.
     Повар взобрался на судно с ловкостью обезьяны и, как только  заметил,
чем мы заняты, крикнул:
     - Эй, приятели, что же вы делаете?
     - Переносим бочки с порохом, Джон, - ответил один из матросов.
     - Зачем, черт вас побери? -  закричал  Долговязый.  -  Ведь  этак  мы
прозеваем утренний отлив!
     - Они исполняют мое приказание!  -  оборвал  его  капитан.  -  А  вы,
милейший, ступайте на кухню, чтобы матросы могли поужинать вовремя.
     - Слушаю, сэр, - ответил повар.
     И, прикоснувшись рукой к пряди волос на лбу, нырнул в кухонную дверь.
     - Вот это славный человек, капитан, - сказал доктор.
     - Весьма возможно, сэр, - ответил  капитан  Смоллетт.  -  Осторожней,
осторожней, ребята!
     И он побежал к матросам. Матросы волокли бочку с  порохом.  Вдруг  он
заметил, что я стою и смотрю  на  вертлюжную  пушку  [вертлюжная  пушка  -
пушка, поворачивающаяся на специальной вращающейся установке -  вертлюге],
которая была установлена в средней части корабля, - медную девятифунтовку,
и сейчас же налетел на меня.
     - Эй, юнга, - крикнул он, - прочь отсюда! Ступай к  повару,  он  даст
тебе работу.
     И, убегая на кухню, я слышал, как он громко сказал доктору:
     - Я не потерплю, чтобы на судне у меня были любимчики!
     Уверяю вас, в эту минуту я совершенно  согласился  со  сквайром,  что
капитан - невыносимый человек, и возненавидел его.
  
 

10. ПЛАВАНИЕ

      Суматоха продолжалась всю ночь. Мы  перетаскивали  вещи  с  места  на
место. Шлюпка то и дело привозила с берега друзей сквайра,  вроде  мистера
Блендли, приехавших пожелать ему  счастливого  плавания  и  благополучного
возвращения домой. Никогда раньше в "Адмирале Бенбоу" мне  не  приходилось
работать так много.
     Я уже устал, как собака, когда перед самым рассветом  боцман  заиграл
на дудке и команда принялась поднимать якорь.
     Впрочем, если бы даже я устал вдвое больше, я  и  то  не  ушел  бы  с
палубы. Все было ново и увлекательно для меня - и отрывистые приказания, и
резкий звук  свистка,  и  люди,  суетливо  работающие  при  тусклом  свете
корабельных фонарей.
     - Эй, Окорок, затяни-ка песню! - крикнул один из матросов.
     - Старую! - крикнул другой.
     - Ладно, ребята, - отвечал  Долговязый  Джон,  стоявший  тут  же,  на
палубе, с костылем под мышкой.
     И запел песню, которая была так хорошо мне известна:
     Пятнадцать человек на сундук мертвеца...
     Вся команда подхватила хором:
     Йо-хо-хо, и бутылка рому! - при последнем "хо" матросы дружно  нажали
на вымбовки шпиля.
     Мне припомнился наш старый "Адмирал Бенбоу", почудилось, будто  голос
покойного Бонса внезапно присоединился к матросскому хору.
     Скоро якорь был поднят и укреплен на носу. С него капала вода.  Ветер
раздул паруса. Земля отступила. Корабли, окружавшие нас, стали  удаляться.
И прежде чем я лег на  койку,  чтобы  подремать  хоть  часок,  "Испаньола"
начала свое плавание к Острову Сокровищ.
     Я не стану описывать подробности нашего путешествия. Оно  было  очень
удачно. Корабль оказался образцовым, команда состояла из опытных  моряков,
капитан превосходно знал свое дело. Но  прежде  чем  мы  достигли  Острова
Сокровищ, случилось два-три события, о которых стоит упомянуть.
     Раньше всего выяснилось, что мистер Эрроу гораздо хуже, чем  думал  о
нем капитан. Он не пользовался у матросов никаким авторитетом, и его никто
не слушал. Но это еще не самое худшее. Через день-два  после  отплытия  он
стал появляться на палубе с мутными глазами и пылающими щеками.  Язык  его
заплетался. Налицо были и другие признаки опьянения. Время от времени  его
приходилось с  позором  гнать  в  каюту.  Он  часто  падал  и  расшибался.
Случалось, пролеживал целые дни у  себя  на  койке,  не  вставая.  Бывало,
конечно, что он дня два ходил почти трезвый и тогда кое-как справлялся  со
своими обязанностями.
     Мы никак не могли понять, откуда он  достает  выпивку.  Весь  корабль
ломал голову над этой загадкой. Мы следили за ним, но ничего не выследили.
Когда мы спрашивали его напрямик, он, если был пьян, только хохотал нам  в
глаза, а если был трезв, торжественно клялся, что за всю жизнь  ничего  не
пил, кроме воды.
     Как штурман он никуда не годился и оказывал дурное влияние  на  своих
подчиненных. Было ясно, что он плохо кончит. И  никто  не  удивился  и  не
опечалился, когда однажды темной, бурной ночью он исчез с корабля.
     - Свалился за борт! - решил  капитан.  -  Что  же,  джентльмены,  это
избавило нас от необходимости заковывать его в кандалы.
     Таким образом, мы остались без штурмана. Нужно было выдвинуть на  эту
должность кого-нибудь из команды. Выбор пал на  боцмана  Джоба  Эндерсона.
Его по-прежнему называли боцманом, но исполнял он обязанности штурмана.
     Мистер Трелони, много странствовавший и  хорошо  знавший  море,  тоже
пригодился в этом деле - он  стоял  в  хорошую  погоду  на  вахте.  Второй
боцман, Израэль Хендс, был усердный старый, опытный моряк, которому  можно
было поручить почти любую работу.
     Он, между прочим, дружил с Долговязым Джоном Сильвером, и  раз  уж  я
упомянул это имя, придется рассказать о Сильвере подробнее.
     Матросы называли его Окороком. Он привязывал свой костыль веревкой  к
шее, чтобы руки у него были свободны. Стоило посмотреть, как он,  упираясь
костылем в стену, покачиваясь с каждым движением корабля, стряпал,  словно
находился на твердой земле! Еще любопытнее было видеть, как ловко и быстро
пробегал он в бурную погоду по палубе, хватаясь за канаты, протянутые  для
него в самых широких местах. Эти канаты назывались у  матросов  "сережками
Долговязого Джона". И на ходу он то держался за эти "сережки", то пускал в
дело костыль, то тащил его за собой на веревке.
     Все же матросы, которые плавали с ним прежде, очень  жалели,  что  он
уже не тот, каким был.
     - Наш Окорок не простой человек, - говорил мне  второй  боцман.  -  В
молодости он был школяром и, если захочет, может разговаривать, как книга.
А какой он храбрый! Лев перед ним ничто, перед нашим Долговязым Джоном.  Я
видел сам, как на него, безоружного, напало четверо, а  он  схватил  их  и
стукнул головами вот так.
     Вся команда относилась к нему с  уважением  и  даже  подчинялась  его
приказаниям.
     С каждым он умел поговорить, каждому умел угодить. Со мной он  всегда
был особенно ласков. Всякий раз  радовался,  когда  я  заходил  к  нему  в
камбуз, который он содержал в удивительной чистоте. Посуда у  него  всегда
была аккуратно развешена и вычищена до блеска. В  углу,  в  клетке,  сидел
попугай.
     - Хокинс, - говорил мне Сильвер, - заходи, поболтай с Джоном.  Никому
я не рад так, как тебе, сынок. Садись и послушай. Вот капитан  Флинт...  я
назвал моего попугая Капитаном Флинтом в честь знаменитого  пирата...  так
вот, Капитан Флинт предсказывает, что наше  плавание  окончится  удачей...
Верно, Капитан?
     И попугай начинал с невероятной быстротой повторять:
     - Пиастры! Пиастры! Пиастры!
     И повторял до тех пор, пока не выбивался из  сил  или  пока  Джон  не
покрывал его клетку платком.
     - Этой птице, - говорил он, - наверно, лет  двести,  Хокинс.  Попугаи
живут без конца. Разве только дьявол повидал на своем  веку  столько  зла,
сколько мой попугай. Он плавал  с  Инглендом,  с  прославленным  капитаном
Инглендом, пиратом. Он побывал на  Мадагаскаре,  на  Малабаре  [Малабар  -
область на юго-западном побережье Индии], в Суринаме [Суринам - то же, что
Голландская Гвиана (в Южной Америке)], на Провиденсе [Провиденс - остров в
Индийском океане], в Порто-Белло [Порто-Белло  -  порт  в  Шотландии].  Он
видел, как вылавливают груз с затонувших  галеонов  [галеоны  -  испанские
корабли, на которых перевозили золото из испанской Америки в Испанию]. Вот
когда он научился кричать "пиастры". И нечему тут удивляться: в  тот  день
выловили  триста  пятьдесят   тысяч   пиастров,   Хокинс!   Этот   попугай
присутствовал  при  нападении  на  вице-короля  Индии  невдалеке  от   Гоа
[португальская  колония  на  территории  Индии].  А  с  виду  он   кажется
младенцем... Но ты понюхал пороху, не правда ли, Капитан?
     - Повор-рачивай на другой галс! [галс -  направление  движения  судна
относительно ветра] - кричал попугай.
     - Он у меня отличный моряк, - приговаривал  повар  и  угощал  попугая
кусочками сахара, которые доставал из кармана.
     Попугай долбил клювом прутья клетки и ругался скверными словами.
     - Поживешь среди дегтя - поневоле запачкаешься, - объяснял мне  Джон.
- Это бедная, старая невинная птица ругается, как тысяча чертей, но она не
понимает, что говорит. Она ругалась бы и перед господом богом.
     С этими словами Джон так торжественно прикоснулся к  своей  пряди  на
лбу, что я счел его благороднейшим человеком на свете.
     Отношения между сквайром  и  капитаном  Смоллеттом  были  по-прежнему
очень натянутые. Сквайр, не стесняясь, отзывался о капитане  презрительно.
Капитан никогда не заговаривал со сквайром, а когда сквайр спрашивал его о
чем-нибудь, отвечал резко, кратко и сухо. Прижатый в угол, он вынужден был
сознаться, что, по-видимому, ошибся, дурно  отзываясь  о  команде.  Многие
матросы работали образцово, и вся команда вела себя превосходно. А в шхуну
он просто влюбился.
     - Она слушается руля, как хорошая жена слушается  мужа,  сэр.  Но,  -
прибавлял он, - домой мы еще не вернулись, и плавание наше мне по-прежнему
очень не нравится.
     Сквайр при этих словах поворачивался к капитану спиной  и  принимался
шагать по палубе, задрав подбородок кверху.
     - Еще немного, - говорил он, - и этот  человек  окончательно  выведет
меня из терпения.
     Нам пришлось перенести бурю, которая только  подтвердила  достоинства
нашей  "Испаньолы".  Команда  казалась  довольной,  да  и   неудивительно.
По-моему, ни на одном судне с тех пор, как Ной впервые  пустился  в  море,
так не баловали  команду.  Пользовались  всяким  предлогом,  чтобы  выдать
морякам двойную порцию грога.  Стоило  сквайру  услышать  о  дне  рождения
кого-нибудь из матросов, и тотчас же  всех  оделяли  пудингом.  На  палубе
всегда стояла бочка с яблоками, чтобы каждый желающий мог лакомиться  ими,
когда ему вздумается.
     - Ничего хорошего не выйдет  из  этого,  -  говорил  капитан  доктору
Ливси. - Это их только портит. Уж вы мне поверьте.
     Однако бочка с яблоками,  как  вы  увидите,  сослужила  нам  огромную
службу. Только благодаря этой  бочке  мы  были  вовремя  предупреждены  об
опасности и не погибли от руки предателей.
     Вот как это произошло. Мы двигались сначала  против  пассатов,  чтобы
выйти на ветер к нашему острову, - яснее я сказать не могу, - а теперь шли
к нему по ветру. Днем и ночью глядели мы вдаль, ожидая, что увидим его  на
горизонте. Согласно вычислениям, нам оставалось плыть  менее  суток.  Либо
сегодня ночью, либо самое позднее завтра перед полуднем мы  увидим  Остров
Сокровищ. Курс держали на юго-юго-запад.  Дул  ровный  ветер  на  траверсе
[траверс - направление, перпендикулярное курсу судна]. Море было спокойно.
"Испаньола" неслась вперед, иногда ее  бушприт  [брус,  выступающий  перед
носом корабля] обрызгивали волны. Все  шло  прекрасно.  Все  находились  в
отличном состоянии духа, все радовались окончанию первой  половины  нашего
плавания.
     Когда зашло солнце и работа моя была кончена, я, направляясь к  своей
койке, вдруг подумал, что неплохо было бы съесть яблоко. Быстро выскочил я
на палубу. Вахтенные стояли на носу и  глядели  в  море,  надеясь  увидеть
остров.  Рулевой,  наблюдая  за   наветренным   [наветренная   сторона   -
подверженная  действию  ветра;  подветренная  -  противоположная  той,  на
которую дует ветер] углом парусов, тихонько посвистывал.  Все  было  тихо,
только вода шелестела за бортом.
     Оказалось, что в бочке всего одно  яблоко.  Чтобы  достать  его,  мне
пришлось влезть в бочку. Сидя там в темноте,  убаюканный  плеском  воды  и
мерным покачиванием судна, я чуть было  не  заснул.  Вдруг  кто-то  грузно
опустился рядом с бочкой на палубу. Бочка чуть-чуть качнулась: он оперся о
нее спиной. Я уже собирался выскочить, как вдруг человек этот заговорил. Я
узнал голос Сильвера, и, прежде чем он успел произнести несколько слов,  я
решил не вылезать из бочки ни за что на свете. Я лежал  на  дне,  дрожа  и
вслушиваясь, задыхаясь от страха и любопытства. С первых же слов я  понял,
что жизнь всех честных людей на судне находится у меня в руках.
 
  

11. ЧТО Я УСЛЫШАЛ, СИДЯ В БОЧКЕ ИЗ-ПОД ЯБЛОК

      - Нет, не я, - сказал  Сильвер.  -  Капитаном  был  Флинт.  А  я  был
квартирмейстером [квартирмейстер - заведующий продовольствием], потому что
у меня нога деревянная. Я потерял ногу в том же деле, в котором старый Пью
потерял свои иллюминаторы. Мне ампутировал ее ученый хирург - он учился  в
колледже и знал всю латынь наизусть. А все же не отвертелся от виселицы  -
его вздернули в Корсо-Касле, как собаку, сушиться на солнышке...  рядом  с
другими. Да! То были люди Робертса,  и  погибли  они  потому,  что  меняли
названия своих кораблей. Сегодня корабль называется "Королевское счастье",
а завтра как-нибудь иначе. А по-нашему -  как  окрестили  судно,  так  оно
всегда и должно называться. Мы  не  меняли  названия  "Кассандры",  и  она
благополучно доставила нас  домой  с  Малабара,  после  того  как  Ингленд
захватил вице-короля Индии. Не менял  своего  прозвища  и  "Морж",  старый
корабль Флинта, который до бортов был полон кровью, а золота на  нем  было
столько, что он чуть не пошел ко дну.
     - Эх, - услышал я  восхищенный  голос  самого  молчаливого  из  наших
матросов, - что за молодец этот Флинт!
     - Дэвис, говорят, был не хуже, - сказал Сильвер. - Но я никогда с ним
не плавал. Я плавал сначала с Инглендом, потом с Флинтом. А теперь вышел в
море сам. Я заработал девятьсот фунтов стерлингов у Ингленда да тысячи две
у Флинта. Для простого матроса это не так плохо. Деньги вложены в  банк  и
дают изрядный процент. Дело не в умении заработать, а в умении  сберечь...
Где теперь люди Ингленда? Не  знаю...  Где  люди  Флинта?  Большей  частью
здесь, на корабле, и рады, когда получают пудинг. Многие из  них  жили  на
берегу, как последние нищие. С голоду подыхали, ей-богу! Старый Пью, когда
потерял глаза, а также и стыд, стал проживать тысячу двести фунтов в  год,
словно лорд из парламента. Где он теперь? Умер и гниет  в  земле.  Но  два
года назад ему уже нечего было есть. Он просил милостыню, он  воровал,  он
резал глотки и все-таки не мог прокормиться!
     - Вот и будь пиратом! - сказал молодой моряк.
     - Не будь только дураком! - воскликнул Сильвер. - Впрочем, не о  тебе
разговор: ты хоть молод, а не глуп. Тебя не надуешь! Я это сразу  заметил,
едва только увидел тебя, и буду разговаривать с тобой, как с мужчиной.
     Можете себе представить, что я почувствовал, услышав, как этот старый
мошенник говорит другому те же самые льстивые слова, которые говорил мне!
     Если бы я мог, я бы убил его...
     А тем временем Сильвер продолжал говорить,  не  подозревая,  что  его
подслушивают:
     - Так всегда с джентльменами удачи ["джентльмены  удачи"  -  прозвище
пиратов]. Жизнь у них тяжелая, они рискуют попасть на виселицу, но едят  и
пьют, как боевые петухи перед боем. Они уходят в плавание с сотнями медных
грошей, а возвращаются с сотнями фунтов. Добыча пропита, деньги растрачены
- и снова в море в одних рубашках. Но я поступаю не так. Я  вкладываю  все
свои деньги по частям в разные банки, но нигде  не  кладу  слишком  много,
чтобы не возбудить подозрения. Мне пятьдесят лет,  заметь.  Вернувшись  из
этого плавания, я буду жить, как живут самые настоящие джентльмены... Пора
уже, говоришь? Ну что ж, я и до этого пожил неплохо. Никогда ни в чем себе
не отказывал. Мягко спал и вкусно ел. Только  в  море  приходилось  иногда
туговато. А как я начал? Матросом, как ты.
     - А ведь прежние  ваши  деньги  теперь  пропадут,  -  сказал  молодой
матрос. - Как вы покажетесь в Бристоле после этого плавания?
     - А где, по-твоему, теперь мои деньги? - спросил Сильвер насмешливо.
     - В Бристоле, в банках и прочих местах, - ответил матрос.
     - Да, они были там, - сказал повар. - Они были там, когда мы подымали
наш якорь. Но теперь моя старуха уже взяла их  оттуда.  "Подзорная  труба"
продана вместе с арендованным участком, клиентурой и оснасткой, а  старуха
уехала и поджидает меня в условленном месте. Я бы  сказал  тебе,  где  это
место, потому что вполне доверяю тебе, да, боюсь, остальные обидятся,  что
я не сказал и им.
     - А старухе своей вы доверяете? - спросил матрос.
     - Джентльмены удачи, - ответил повар, - редко доверяют друг другу.  И
правильно делают. Но меня провести нелегко. Кто попробует отпустить канат,
чтобы старый Джон брякнулся, недолго проживет на этом свете. Одни  боялись
Пью, другие - Флинта. А меня боялся сам  Флинт.  Боялся  меня  и  гордился
мной... Команда у него была отчаянная. Сам дьявол  и  тот  не  решился  бы
пуститься с нею в открытое море. Ты меня знаешь, я хвастать  не  стану,  я
добродушный и веселый человек, но, когда я  был  квартирмейстером,  старые
пираты Флинта слушались меня, как овечки. Ого-го-го, какая дисциплина была
на судне у старого Джона!
     - Скажу вам по совести, - признался матрос,  -  до  этого  разговора,
Джон, дело ваше было мне совсем не по вкусу. Но теперь  вот  моя  рука,  я
согласен.
     - Ты храбрый малый и очень неглуп, - ответил Сильвер и с таким  жаром
пожал протянутую руку, что бочка моя закачалась. - Из тебя получится такой
отличный джентльмен удачи, какого я еще никогда не видал!
     Мало-помалу я начал понимать  тот  язык,  на  котором  они  говорили.
"Джентльменами удачи" они называли пиратов.  Я  был  свидетелем  последней
главы в истории о том, как соблазняли  честного  матроса  вступить  в  эту
разбойничью шайку -  быть  может,  последнего  честного  матроса  на  всем
корабле. Впрочем, я тотчас же убедился, что этот матрос  не  единственный.
Сильвер тихонько свистнул, и к бочке подсел еще кто-то.
     - Дик уже наш, - сказал Сильвер.
     - Я знал, что он будет нашим, -  услышал  я  голос  второго  боцмана,
Израэля Хендса. - Он не из дураков, этот Дик.
     Некоторое время он молча жевал табак, потом  сплюнул  и  обратился  к
Долговязому Джону:
     - Скажи, Окорок, долго мы  будем  вилять,  как  маркитантская  лодка?
Клянусь  громом,  мне  до  смерти  надоел  капитан!  Довольно   ему   мной
командовать! Я хочу жить в капитанской каюте, мне нужны ихние разносолы  и
вина.
     - Израэль, - сказал Сильвер,  -  твоя  башка  очень  недорого  стоит,
потому что в ней никогда не бывало мозгов. Но слушать  ты  можешь,  уши  у
тебя длинные. Так слушай: ты будешь спать по-прежнему в кубрике, ты будешь
есть грубую пищу, ты будешь послушен, ты будешь учтив и ты не  выпьешь  ни
капли вина до тех пор, покуда я не  скажу  тебе  нужного  слова.  Во  всем
положись на меня, сынок.
     - Разве  я  отказываюсь?  -  проворчал  второй  боцман.  -  Я  только
спрашиваю: когда?
     - Когда? - закричал Сильвер. - Ладно, я скажу тебе когда.  Как  можно
позже - вот когда! Капитан Смоллетт, первостепенный моряк,  для  нашей  же
выгоды ведет наш корабль. У сквайра и доктора имеется карта,  но  разве  я
знаю, где они прячут ее! И ты тоже не знаешь. Так  вот,  пускай  сквайр  и
доктор найдут сокровища и помогут нам погрузить их на корабль. А тогда  мы
посмотрим. Если бы я был уверен в таком голландском отродье, как вы, я  бы
предоставил капитану Смоллетту довести нас назад до половины пути.
     - Мы и сами неплохие моряки! - возразил Дик.
     - Неплохие матросы, ты хочешь сказать, - поправил его Сильвер.  -  Мы
умеем ворочать рулем. Но кто  вычислит  курс?  На  это  никто  из  вас  не
способен, джентльмены. Была бы моя воля, я позволил бы капитану  Смоллетту
довести нас на обратном пути хотя бы до пассата. Тогда знал бы, по крайней
мере, что плывешь правильно и что не придется  выдавать  пресную  воду  по
ложечке в день. Но я знаю, что вы за народ. Придется расправиться  с  ними
на острове, чуть только они перетащат сокровище сюда, на корабль. А  очень
жаль! Но вам только бы поскорее добраться до выпивки. По правде сказать, у
меня сердце болит, когда я  думаю,  что  придется  возвращаться  с  такими
людьми, как вы.
     - Полегче, Долговязый! - крикнул Израэль. - Ведь  с  тобой  никто  не
спорит.
     - Разве мало я видел больших кораблей, которые погибли попусту? Разве
мало я видел таких молодцов, которых  повесили  сушиться  на  солнышке?  -
воскликнул Сильвер. - А  почему?  А  все  потому,  что  спешили,  спешили,
спешили... Послушайте меня: я поплавал по морю и кое-чего повидал в  своей
жизни. Если бы вы умели управлять кораблем и бороться с  ветрами,  вы  все
давно катались бы в каретах. Но куда вам! Знаю я вашего брата. Налакаетесь
рому - и на виселицу.
     - Всем известно, Джон, что ты вроде  капеллана  [капеллан  -  судовой
священник], - возразил ему Израэль. - Но ведь были другие, которые не хуже
тебя умели управлять кораблем. Они любили позабавиться. Но они не  строили
из себя командиров и сами кутили и другим не мешали.
     - Да, - сказал Сильвер. - А где они теперь? Такой был Пью - и умер  в
нищете. И Флинт был такой - и  умер  от  рома  в  Саванне.  Да,  это  были
приятные люди, веселые... Только где они теперь, вот вопрос!
     - Что мы сделаем с ними, - спросил Дик, - когда они попадут к  нам  в
руки?
     - Вот этот человек мне по вкусу! - с восхищением воскликнул повар.  -
Не о пустяках говорит, а о  деле.  Что  же,  по-твоему,  с  ними  сделать?
Высадить их на какой-нибудь пустынный берег? Так поступил бы Ингленд.  Или
зарезать их всех, как свиней? Так поступил бы Флинт или Билли Бонс.
     - Да, у Билли была такая манера, -  сказал  Израэль.  -  "Мертвые  не
кусаются", говаривал он. Теперь  он  сам  мертв  и  может  проверить  свою
поговорку на опыте. Да, Билли был мастер на эти дела.
     - Верно, - сказал Сильвер. - Билли был в этих делах  молодец.  Спуску
не давал никому. Но я человек добродушный, я джентльмен;  однако  я  вижу,
что дело серьезное. Долг прежде всего, ребята. И  я  голосую  -  убить.  Я
вовсе не желаю, чтобы ко мне, когда  я  стану  членом  парламента  и  буду
разъезжать в золоченой карете, ввалился, как черт к монаху, один  из  этих
тонконогих стрекулистов. Надо  ждать,  пока  плод  созреет.  Но  когда  он
созреет, его надо сорвать!
     - Джон, - воскликнул боцман, - ты герой!
     - В этом ты убедишься на деле, Израэль, - сказал Сильвер. - Я  требую
только одного: уступите мне сквайра Трелони. Я  хочу  собственными  руками
отрубить его телячью голову... Дик, - прибавил  он  вдруг,  -  будь  добр,
прыгни в бочку и достань мне, пожалуйста, яблоко - у  меня  вроде  как  бы
горло пересохло.
     Можете себе представить мой ужас! Я бы выскочил  и  бросился  бежать,
если бы у меня хватило сил, но сердце мое и ноги и руки  сразу  отказались
мне служить. Дик уже встал было на ноги, как  вдруг  его  остановил  голос
Хендса:
     - И что тебе за охота сосать эту гниль, Джон! Дай-ка нам лучше рому.
     - Дик, - сказал Сильвер, - я  доверяю  тебе.  Там  у  меня  припрятан
бочонок. Вот тебе ключ. Нацеди чашку и принеси.
     Несмотря на весь мой страх, я все же в ту минуту  подумал:  "Так  вот
откуда мистер Эрроу доставал ром, погубивший его!"
     Как только Дик отошел, Израэль начал шептать что-то повару на ухо.  Я
расслышал всего два-три слова, но и этого было достаточно.
     - Никто из остальных не соглашается, - прошептал Израэль.
     Значит, на корабле оставались еще верные люди!
     Когда Дик возвратился, все трое по очереди взяли кувшин  и  выпили  -
один "за счастье", другой "за старика флинта", а Сильвер даже пропел:
 
                    За ветер добычи, за ветер удачи!
                    Чтоб зажили мы веселей и богаче!
 
     В бочке стало светло. Взглянув вверх, я увидел, что  поднялся  месяц,
посеребрив крюйс-марс [наблюдательная площадка на  бизань-мачте  (кормовой
мачте корабля)] и  вздувшийся  фок-зейл  [нижний  прямой  парус  фок-мачты
(первой мачты корабля)]. И в то же мгновение с вахты раздался голос:
     - Земля!
  
 

12. ВОЕННЫЙ СОВЕТ

      Палуба загремела от топота. Я слышал, как люди  выбегали  из  кают  и
кубрика. Выскочив из бочки, я проскользнул за фок-зейл, повернул к  корме,
вышел на открытую палубу и вместе с Хантером и доктором Ливси  побежал  на
наветренную  скулу  [скула  -  место  наиболее   крутого   изгиба   борта,
переходящего в носовую или бортовую часть].
     Здесь собралась вся команда. Туман с появлением луны сразу рассеялся.
Вдали на юго-западе мы увидели два низких  холма  на  расстоянии  примерно
двух миль один от другого, а за ними третий, повыше, еще  окутанный  серым
туманом. Все три были правильной конической формы.
     Я смотрел на них, как сквозь сон, - я  не  успел  еще  опомниться  от
недавнего ужаса. Затем я услышал  голос  капитана  Смоллетта,  отдававшего
приказания. "Испаньола" стала несколько круче к ветру,  курс  ее  проходил
восточнее острова.
     - Ребята, - сказал капитан, когда все его приказания были  выполнены,
- видел ли кто-нибудь из вас эту землю раньше?
     - Я видел, сэр, - сказал Сильвер. -  Мы  брали  здесь  пресную  воду,
когда я служил поваром на торговом судне.
     - Кажется, стать на якорь удобнее всего  с  юга,  за  этим  маленьким
островком? - спросил капитан.
     - Да, сэр. Это островок называется Остров Скелета. Раньше тут  всегда
останавливались пираты, и один матрос с нашего корабля знал все  названия,
которые даны пиратами здешним местам. Вот  та  гора,  на  севере,  зовется
Фок-мачтой.  С  севера  на  юг  тут  три  горы:  Фок-мачта,  Грот-мачта  и
Бизань-мачта, сэр. Но  Грот-мачту  -  ту  высокую  гору,  которая  покрыта
туманом, - чаще называют Подзорной Трубой, потому  что  пираты  устраивали
там наблюдательный пост, когда стояли здесь на якоре и чинили  свои  суда.
Они тут обычно чинили суда, прошу извинения, сэр.
     - У меня есть карта, - сказал капитан Смоллетт. - Посмотрите, тот  ли
это остров?
     Глаза Долговязого Джона засверкали огнем, когда карта  попала  ему  в
руки. Но сразу же разочарование затуманило  их.  Это  была  не  та  карта,
которую мы нашли в в сундуке Билли Бонса, это была ее  точная  копия  -  с
названиями, с обозначениями холмов и глубин, но без трех красных крестиков
и рукописных заметок. Однако, несмотря на свою досаду, Сильвер сдержался и
не выдал себя.
     - Да, сэр, - сказал он, - этот  самый.  Он  очень  хорошо  нарисован.
Интересно бы узнать, кто  мог  нарисовать  эту  карту...  Пираты  -  народ
неученый... А вот и стоянка капитана Кидда - так называл ее и мой  товарищ
матрос. Здесь  сильное  течение  к  югу.  Потом  у  западного  берега  оно
заворачивает к северу. Вы правильно сделали, сэр, - продолжал  он,  -  что
пошли в крутой бейдевинд [курс корабля, когда угол между носом  корабля  и
ветром меньше 90^]. Если вы хотите войти  в  бухту  и  кренговать  корабль
[положить его на бок для починки боков и киля], лучшего места для  стоянки
вам тут не найти.
     - Спасибо, - сказал капитан Смоллетт. - Когда мне нужна будет помощь,
я опять обращусь к вам. Можете идти.
     Я был поражен тем, как хладнокровно Джон обнаружил свое знакомство  с
островом. Признаться, я испугался, когда увидел, что он подходит  ко  мне.
Конечно, он не знал, что я сидел в бочке и все слышал. И все же он  внушал
мне такой ужас своей жестокостью, двуличностью, своей огромной властью над
корабельной командой, что я едва не вздрогнул, когда он положил  руку  мне
на плечо.
     - Недурное место этот остров, -  сказал  он.  -  Недурное  место  для
мальчишки. Ты будешь купаться, ты будешь  лазить  на  деревья,  ты  будешь
охотиться за дикими козами. И сам, словно коза, будешь скакать  по  горам.
Право, глядя на этот остров, я и сам становлюсь молодым и забываю про свою
деревянную ногу. Хорошо быть мальчишкой и иметь на ногах  десять  пальцев!
Если ты захочешь пойти и познакомиться с островом, скажи старому Джону,  и
он приготовит тебе закуску на дорогу.
     И, хлопнув меня дружески по плечу, он заковылял прочь.
     Капитан Смоллетт, сквайр и доктор Ливси  разговаривали  о  чем-то  на
шканцах [шканцы - пространство между грот-мачтой и бизань-мачтой]. Я хотел
как можно скорее передать им все, что мне удалось узнать. Но я  боялся  на
виду у всех  прервать  их  беседу.  Я  бродил  вокруг,  изобретая  способы
заговорить, как вдруг доктор Ливси подозвал меня к себе.  Он  забыл  внизу
свою трубку и хотел послать меня за нею,  так  как  долго  обходиться  без
курения не мог. Подойдя к нему настолько близко, что  никто  не  мог  меня
подслушать, я прошептал:
     - Доктор, мне  нужно  с  вами  поговорить.  Пусть  капитан  и  сквайр
спустятся в каюту, а потом под каким-нибудь предлогом вы позовете меня.  Я
сообщу вам ужасные новости.
     Доктор слегка изменился в лице, но сейчас же овладел собой.
     - Спасибо, Джим, это все, что я хотел узнать, - сказал он, делая вид,
будто только что задавал мне какой-то вопрос.
     Потом повернулся к сквайру и капитану. Они  продолжали  разговаривать
совершенно спокойно, не повышая голоса, никто из них даже не свистнул,  но
я понял, что доктор Ливси передал им мою просьбу. Затем  капитан  приказал
Джобу Эндерсону вызвать всю команду на палубу.
     - Ребята, - сказал капитан Смоллетт, обращаясь к матросам, -  я  хочу
поговорить с вами. Вы видите перед собой землю. Эта земля - тот остров,  к
которому мы плыли. Все мы знаем, какой щедрый человек мистер  Трелони.  Он
спросил меня, хорошо ли работала команда во время пути. И я  ответил,  что
каждый матрос усердно исполнял свой долг и что мне никогда не  приходилось
желать, чтобы вы работали лучше. Мистер Трелони, я и доктор -  мы  идем  в
каюту выпить за ваше здоровье и за вашу удачу, а вам  здесь  дадут  грогу,
чтобы вы могли выпить за наше здоровье и за нашу  удачу.  Если  вы  хотите
знать мое мнение,  я  скажу,  что  сквайр,  угощая  нас,  поступает  очень
любезно. Предлагаю крикнуть в его честь "ура".
     Ничего  не  было  странного  в  том,  что  все  закричали  "ура".  Но
прозвучало оно так сердечно и дружно, что, признаюсь,  я  едва  мог  в  ту
минуту поверить, что эти самые люди собираются всех нас убить.
     - Ура капитану Смоллетту! - завопил  Долговязый  Джон,  когда  первое
"ура" смолкло.
     И на этот раз "ура" было дружно подхвачено всеми. Когда общее веселье
было в полном разгаре, три джентльмена спустились в каюту.
     Немного погодя они послали за Джимом Хокинсом.
     Когда я вошел, они сидели вокруг стола.  Перед  ними  стояла  бутылка
испанского вина и тарелка с изюмом.
     Доктор курил, держа свой  парик  на  коленях,  а  это,  как  я  знал,
означало, что он очень волнуется. Кормовой иллюминатор был открыт,  потому
что ночь была теплая. Полоса лунного света лежала позади корабля.
     - Ну, Хокинс, - сказал  сквайр,  -  ты  хотел  нам  что-то  сообщить.
Говори.
     Я кратко передал им все, что слышал, сидя в бочке. Они не  перебивали
меня, пока я не кончил; они не двигались, они не отрывали  глаз  от  моего
лица.
     - Джим, - сказал доктор Ливси, - садись.
     Они усадили меня за стол, дали мне стакан вина, насыпали мне в ладонь
изюму, и все трое по очереди с поклоном выпили за  мое  здоровье,  за  мое
счастье и за мою храбрость.
     - Да, капитан, - сказал сквайр, - вы были правы, а  я  был  не  прав.
Признаю себя ослом и жду ваших распоряжений.
     - Я такой же осел, сэр, - возразил капитан. - В  первый  раз  я  вижу
команду, которая собирается бунтовать, а ведет себя послушно и примерно. С
другой  командой  я  давно  обо  всем   догадался   бы   и   принял   меры
предосторожности. Но эта перехитрила меня.
     - Капитан, -  сказал  доктор,  -  перехитрил  Вас  Джон  Сильвер.  Он
замечательный человек.
     - Он был бы еще  замечательнее,  если  бы  болтался  на  рее  [рея  -
поперечный брус на мачте,  к  которому  прикрепляют  паруса],  -  возразил
капитан. - Но все эти разговоры теперь ни к чему. Из  всего  сказанного  я
сделал кое-какие заключения и, если мистер  Трелони  позволит,  изложу  их
вам.
     - Вы здесь капитан, сэр, распоряжайтесь!  -  величаво  сказал  мистер
Трелони.
     - Во-первых, - заявил мистер Смоллетт, - мы  должны  продолжать  все,
что начали, потому  что  отступление  нам  отрезано.  Если  я  заикнусь  о
возвращении, они взбунтуются сию же минуту.  Во-вторых,  у  нас  еще  есть
время - по крайней мере, до тех пор, пока мы отыщем сокровища.  В-третьих,
среди команды остались еще верные люди. Рано или поздно,  а  нам  придется
вступить с этой шайкой в бой. Я предлагаю не подавать виду, что  мы  знаем
об их замыслах, а напасть на них первыми, врасплох, когда они меньше всего
будут этого ждать. Мне кажется, мы можем положиться на ваших слуг,  мистер
Трелони?
     - Как на меня самого, - заявил сквайр.
     - Их трое, - сказал капитан. - Да мы трое, да Хокинс - вот  уже  семь
человек. А на кого можно рассчитывать из команды?
     - Вероятно, на тех, кого Трелони нанял сам, без  помощи  Сильвера,  -
сказал доктор.
     - Нет, - возразил Трелони. - Я и Хендса нанял сам, а между тем...
     - Я тоже думал, что Хендсу можно доверять, - признался капитан.
     - И только подумать, что все они англичане! -  воскликнул  сквайр.  -
Право, сэр, мне хочется взорвать весь корабль на воздух!
     - Итак, джентльмены, - продолжал капитан,  -  вот  все,  что  я  могу
предложить. Мы должны быть настороже, выжидая удобного  случая.  Согласен,
что это не слишком легко. Приятнее было бы напасть на них тотчас же. Но мы
не можем ничего предпринять, пока не узнаем, кто  из  команды  нам  верен.
Соблюдать осторожность и ждать - вот все, что я могу предложить.
     - Больше всего пользы в настоящее время может принести  нам  Джим,  -
сказал доктор. - Матросы  его  не  стесняются,  а  Джим  -  наблюдательный
мальчик.
     - Хокинс, я вполне на тебя полагаюсь, - прибавил сквайр.
     Признаться,  я  очень  боялся,  что  не  оправдаю  их   доверия.   Но
обстоятельства сложились так, что мне  действительно  пришлось  спасти  им
жизнь.
     Из двадцати шести человек мы пока могли положиться только на семерых.
И один их этих семерых был я, мальчик. Если считать только  взрослых,  нас
было шестеро против девятнадцати.
  
 

 * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СУШЕ *

 

13. КАК НАЧАЛИСЬ МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СУШЕ

      Когда утром я вышел на палубу, остров показался  мне  совсем  другим,
чем вчера. Хотя ветер утих, мы все же  значительно  продвинулись  за  ночь
вперед и теперь стояли в штиле, в полумиле от низкого  восточного  берега.
Большую часть острова  покрывали  темные  леса.  Однообразный  серый  цвет
прерывался  кое-где  в  ложбинах  желтизной  песчаного  берега  и  зеленью
каких-то  высоких  деревьев,  похожих  на  сосны.  Эти  деревья  росли  то
поодиночке, то купами и поднимались над уровнем леса, но общий вид острова
был все же очень однообразен и мрачен. На вершине  каждого  холма  торчали
острые  голые  скалы.  Эти  холмы  удивляли  меня  странной  формой  своих
очертаний. Подзорная  Труба  была  на  триста  или  четыреста  футов  выше
остальных и казалась самой странной: отвесные склоны и  срезанная  плоская
вершина, как пьедестал для статуи. Океан так сильно качал "Испаньолу", что
вода хлестала в шпигаты [отверстия в борту на уровне палубы  для  удаления
воды]. Ростры [деревянный настил на палубе для шлюпок и снастей] бились  о
блоки [деревянные бревна, поддерживающие ростры]. Руль хлопался о корму то
справа, то слева, и весь корабль прыгал, стонал и трещал, как  игрушечный.
Я вцепился рукой  в  бакштаг  [натянутый  канат,  поддерживающий  мачту  с
кормовой стороны] и почувствовал, что меня мутит. Все закружилось  у  меня
перед глазами. Я уже успел привыкнуть  к  морю,  когда  корабль  бежал  по
волнам, но теперь он стоял на якоре и в то же время вертелся в  воде,  как
бутылка; от этого мне становилось дурно,  особенно  по  утрам,  на  пустой
желудок.
     Не знаю, что на меня повлияло - качка ли  или  эти  серые,  печальные
леса, эти дикие, голые камни, этот грохот прибоя, бьющего в крутые берега,
- но, хотя солнце сияло горячо и ярко, хотя морские птицы кишели вокруг  и
с криками ловили в море рыбу, хотя всякий, естественно, был бы рад, увидев
землю после такого долгого пребывания в открытом море, тоска охватила  мое
сердце. И с первого взгляда я возненавидел Остров Сокровищ.
     В это утро нам предстояла тяжелая работа. Так как ветра не было,  нам
пришлось спустить шлюпки, проверповать [верповать - передвигать корабль  с
помощью  малого  якоря  -  верпа;  его  перевозят  на  шлюпках,  а   потом
подтягивают к нему корабль] шхуну три или  четыре  мили,  обогнуть  мыс  и
ввести ее в узкий пролив за Островом Скелета.
     Я уселся в одну из шлюпок, хотя мне в ней было нечего делать.  Солнце
жгло нестерпимо, и  матросы  все  время  ворчали,  проклиная  свою  тяжкую
работу. Нашей шлюпкой командовал Эндерсон. Вместо  того  чтобы  сдерживать
остальных, он сам ворчал и ругался громче всех.
     - Ну да ладно, - сказал он и выругался, -  скоро  всему  этому  будет
конец.
     "Плохой признак", - решил я. До  сих  пор  люди  работали  усердно  и
охотно. Но одного вида  острова  оказалось  достаточно,  чтобы  дисциплина
ослабла.
     Долговязый Джон стоял, не отходя, возле рулевого и помогал ему  вести
корабль. Он знал пролив, как  свою  собственную  ладонь,  и  нисколько  не
смущался  тем,  что  при  промерах  всюду  оказывалось  глубже,  чем  было
обозначено на карте.
     - Этот узкий проход прорыт океанским отливом, - сказал  он.  -  Отлив
углубляет его всякий раз, как лопата.
     Мы остановились в том самом месте, где на карте был нарисован  якорь.
Треть мили отделяла нас от главного острова и  треть  мили  -  от  Острова
Скелета. Дно было чистое, песчаное. Загрохотал, падая, наш якорь, и  целые
тучи птиц, кружась и крича, поднялись из леса. Но через минуту  они  снова
скрылись в ветвях, и все смолкло.
     Пролив был превосходно закрыт со всех сторон. Он терялся среди густых
лесов. Леса начинались у самой линии пролива. Берега были плоские. А вдали
амфитеатром поднимались холмы. Две болотистые речонки  впадали  в  пролив,
казавшийся  тихим  прудом.  Растительность  возле  этих  речонок  поражала
какой-то ядовитой яркостью. С корабля  не  было  видно  ни  постройки,  ни
частокола - деревья заслоняли их совсем, и если бы не карта, мы  могли  бы
подумать, что мы - первые люди, посетившие этот остров, с тех пор  как  он
поднялся из глубин океана.
     Воздух был неподвижен. Лишь один звук нарушал тишину - отдаленный шум
прибоя, разбивавшегося о скалы в другом конце острова.  Странный,  затхлый
запах поднимался вокруг корабля - запах прелых листьев и гниющих  стволов.
Я заметил, что доктор все нюхает и морщится, словно  ему  попалось  тухлое
яйцо.
     - Не знаю, есть ли здесь сокровище, - сказал он, - но  клянусь  своим
париком, что лихорадка здесь есть.
     Поведение команды, тревожившее  меня  на  шлюпке,  стало  угрожающим,
когда мы воротились на корабль. Матросы разгуливали по палубе и  о  чем-то
переговаривались. Приказания, даже самые пустячные, они выслушивали угрюмо
и  исполняли  весьма  неохотно.  Мирных  матросов  тоже  охватила   зараза
недовольства, и некому было призвать их к порядку. Назревал  бунт,  и  эта
опасность нависла над нашими головами, как грозовая туча.
     Не только мы, обитатели каюты, заметили опасность.
     Долговязый Джон изо всех сил старался поддержать порядок, переходя от
кучки к кучке, то уговаривая, то подавая пример. Он из кожи лез,  стараясь
быть  услужливым  и  любезным.  Он  улыбался  каждому.   Если   отдавалось
какое-нибудь приказание, Джон первый бросался на своей деревяшке исполнять
его, весело крича:
     - Есть, сэр, есть!
     А когда нечего было делать, он пел песни, одну за  другой,  чтобы  не
так была заметна угрюмость остальных.
     Из всего, что  происходило  в  этот  зловещий  день,  самым  зловещим
казалось нам поведение Долговязого Джона.
     Мы собрались в каюте на совет.
     - Сэр, - сказал капитан, - если я отдам хоть  одно  приказание,  весь
корабль кинется на нас. Вы видите, сэр, что творится. Мне грубят на каждом
шагу. Если я отвечу на грубость, нас разорвут в клочки. Если я  не  отвечу
на грубость, Сильвер может заметить, что тут что-то неладно, и игра  будет
проиграна. А ведь теперь мы можем полагаться только на одного человека.
     - На кого? - спросил сквайр.
     - На Сильвера, сэр, - ответил капитан. - Он  не  меньше  нас  с  вами
хочет уладить дело. Это у них каприз, и, если  ему  дать  возможность,  он
уговорит  их  не  бунтовать  раньше  времени...  Я  предлагаю   дать   ему
возможность уговорить их как следует. Отпустим матросов на берег погулять.
Если они поедут все вместе, что же... мы захватим корабль. Если  никто  из
них не поедет, мы запремся в каюте и будем защищаться. Если же поедут лишь
некоторые, то, поверьте  мне,  Сильвер  доставит  их  обратно  на  корабль
послушными, как овечки.
     Так  и  решили.  Надежным  людям  мы  роздали  заряженные  пистолеты.
Хантера, Джойса и Редрута мы посвятили в наши планы. Узнав обо  всем,  они
не очень удивились и отнеслись к нашему сообщению гораздо  спокойнее,  чем
мы ожидали. Затем капитан вышел на палубу и обратился к команде.
     - Ребята! - сказал он. - Сегодня здорово пришлось поработать,  и  все
мы ужасно устали. Прогулка на берег никому не  повредит.  Шлюпки  спущены.
Кто хочет, пускай отправляется в них на берег. За полчаса до захода солнца
я выстрелю из пушки.
     Вероятно, эти дураки вообразили, что  найдут  сокровища,  как  только
высадятся на берег.  Вся  их  угрюмость  разом  исчезла.  Они  так  громко
закричали "ура", что эхо проснулось в далеких холмах  и  вспугнутые  птицы
снова закружили над стоянкой.
     Капитан поступил очень разумно: он сразу ушел,  предоставив  Сильверу
распоряжаться отъездом. Да  и  как  же  иначе  было  ему  поступить?  Ведь
останься он на палубе, он не мог бы притвориться ничего не понимающим.
     Все было ясно, как день. Капитаном был Сильвер, и у него была большая
команда мятежников. А мирные матросы - вскоре обнаружилось,  что  были  на
корабле и такие, - оказались сущими глупцами. Возможно, впрочем, что и они
все до одного были восстановлены против нас вожаками,  но  слишком  далеко
заходить  им  не  хотелось.  Одно  дело   -   непослушание,   воркотня   и
лентяйничанье, а другое - захват корабля и убийство ни в чем  не  повинных
людей. После долгих споров команда разделилась так:  шестеро  остались  на
корабле,  а  остальные  тринадцать,  в  том  числе   и   Сильвер,   начали
рассаживаться в шлюпках.
     Вот тут-то и решился  я  вдруг  на  первый  из  отчаянных  поступков,
которые впоследствии спасли нас от смерти. Я рассуждал так:  мы  не  можем
захватить  корабль,  раз  Сильвер  оставил   на   борту   шестерых   своих
разбойников. С другой стороны, раз их осталось всего шестеро,  значит,  на
корабле я сейчас не  нужен.  И  я  решил  отправиться  на  берег.  В  одно
мгновение я перелез через борт и спустился в носовой люк ближайшей шлюпки,
которая в ту же секунду отчалила.
     Никто не обратил на меня внимания, и только передний гребец сказал:
     - Это ты, Джим? Держи голову пониже.
     Но Сильвер, сидевший в другой шлюпке, внимательно всмотрелся в нашу и
окликнул меня, чтобы  убедиться,  что  это  действительно  я.  И  тогда  я
пожалел, что поехал.
     Шлюпки помчались к берегу наперегонки. Но та шлюпка, в которой  сидел
я, отчалила первой. Она оказалась более легкой, гребцы в  ней  подобрались
самые лучшие, и мы сразу опередили другую шлюпку. Едва  нас  нашей  шлюпки
коснулся берега, я ухватился за ветку, выскочил и кинулся в чащу.  Сильвер
и его товарищи остались ярдов на сто позади.
     - Джим, Джим! - кричал он.
     Но, понятно, я не обратил на его крик никакого внимания. Без оглядки,
подпрыгивая, ломая кусты, ныряя в траве, я бежал все вперед и вперед, пока
не выбился из сил.
  
 

14. ПЕРВЫЙ УДАР

     Довольный, что удрал от Долговязого Джона, я развеселился  и  стал  с
любопытством разглядывать незнакомую местность.
     Сначала я попал в болото,  заросшее  ивами,  тростником  и  какими-то
деревьями неизвестной мне породы. Затем вышел на опушку открытой  песчаной
равнины, около мили длиной, где росли редкие сосны и какие-то  скрюченные,
кривые деревья, похожие на дубы, но со светлой листвой, как у  ивы.  Вдали
была видна двуглавая гора; обе странные скалистые вершины  ярко  сияли  на
солнце.
     Впервые я испытал радость исследователя неведомых стран.  Остров  был
необитаем. Люди, приехавшие вместе со мной, остались далеко  позади,  и  я
никого не мог встретить, кроме диких зверей и птиц. Я осторожно пробирался
среди деревьев. Повсюду  мне  попадались  какие-то  неведомые  растения  и
цветы.
     То тут, то там я натыкался на змей. Одна из них  сидела  в  расщелине
камня. Она подняла голову и зашипела на  меня,  зашипела,  как  вертящаяся
юла. А я и представления не имел, что это знаменитая гремучая  змея,  укус
которой смертелен.
     Наконец я вошел в чащу деревьев,  похожих  на  дубы.  Впоследствии  я
узнал, что их называют вечнозелеными дубами. Они  росли  на  песке,  очень
низкие,  словно  кусты  терновника.  Узловаты  ветви  их  были  причудливо
изогнуты, листва густо переплетена,  как  соломенная  крыша.  Заросли  их,
становясь все выше и гуще,  спускались  с  песчаного  откоса  к  широкому,
поросшему тростником болоту, через которое протекала одна из  впадающих  в
пролив речек. Пар поднимался над  болотом,  и  очертания  Подзорной  Трубы
дрожали в знойном тумане.
     Вдруг зашуршал камыш. С кряканьем взлетела дикая утка, за нею другая,
и скоро над болотом повисла огромная  туча  птиц,  с  криком  круживших  в
воздухе. Я сразу догадался,  что  кто-нибудь  из  наших  моряков  идет  по
болоту,  и  не  ошибся.  Вскоре  я  услышал  отдаленный  голос,   который,
приближаясь, становился все громче.
     Я страшно испугался, юркнул в ближайшую  чащу  вечнозеленых  дубов  и
притаился, как мышь.
     Другой голос ответил. Затем снова заговорил первый голос, и  я  узнал
его - это был голос Сильвера. Он говорил о чем-то не умолкая. Его  спутник
отвечал ему редко.  Судя  по  голосам,  они  разговаривали  горячо,  почти
злобно, но слов разобрать я не мог.
     Наконец  они  замолчали  и,  вероятно,  присели,  потому  что   птицы
постепенно успокоились и опустились в болото.
     И я почувствовал, что уклоняюсь от своих обязанностей. Если уж я  так
глуп, что  поехал  на  берег  с  пиратами,  я  должен,  по  крайней  мере,
подслушать, о чем они совещаются. Мой долг велит мне подкрасться к ним как
можно ближе и спрятаться в густой листве кривого, узловатого кустарника.
     Я мог с точностью определить то место, где сидят  оба  моряка,  и  по
голосам и по волнению нескольких птиц, все еще круживших над их головами.
     Медленно, но упорно полз я на четвереньках  вперед.  Наконец,  подняв
голову и глянув в просвет между листьями,  я  увидел  на  зеленой  лужайке
возле болота, под деревьями, Джона  Сильвера  и  еще  одного  моряка.  Они
стояли друг против друга и разговаривали.
     Их обоих жгло солнце. Сильвер швырнул свою  шляпу  на  землю,  и  его
большое, пухлое, белесое, покрытое блестящим потом лицо  было  обращено  к
собеседнику чуть ли не с мольбой.
     - Приятель, - говорил он, - ты для меня  чистое  золото.  Неужели  ты
думаешь, я стал бы хлопотать о тебе, если бы  не  любил  тебя  всем  своим
сердцем? Все уже сделано, ты ничего не изменишь. Я хочу спасти твою шею  -
вот только почему я с тобой. Если бы наши матросы узнали, о чем я с  тобой
говорю. Том, подумай, что бы они со мной сделали!
     - Сильвер... - отвечал моряк, и я заметил,  что  лицо  у  него  стало
красным, а охрипший,  каркающий  голос  дрожит,  как  натянутый  канат,  -
Сильвер, ты уже не молодой человек и как будто имеешь совесть. По  крайней
мере, тебя никто не  считает  мошенником.  У  тебя  есть  деньги...  много
денег... больше, чем у других моряков. И к тому же ты не трус. Так объясни
мне, пожалуйста, почему ты связываешься с этими гнусными крысами? Нет,  ты
не можешь быть с ними заодно. Я скорее дам отсечь себе  руку...  но  долгу
своему не изменю...
     Внезапный шум прервал его. Наконец-то я нашел одного честного моряка!
И в то же время до меня донеслась весть о другом честном моряке. Далеко за
болотом  раздался  гневный,  пронзительный  крик,  потом  второй  и  затем
душераздирающий  вопль.  Эхо  в  скалах  Подзорной  Трубы  повторило   его
несколько раз. Вся армия болотных птиц снова взвилась в вышину и заслонила
небо. Долго еще этот предсмертный  вопль  раздавался  в  моих  ушах,  хотя
кругом опять воцарилось безмолвие,  нарушаемое  только  хлопаньем  крыльев
опускающейся стаи птиц и отдаленным грохотом прибоя.
     Том вздрогнул, как пришпоренная лошадь. Но  Сильвер  даже  глазом  не
моргнул. Он стоял, опираясь на костыль, и глядел  на  своего  собеседника,
как змея, готовая ужалить.
     - Джон! - сказал моряк, протягивая к нему руку.
     - Руки прочь! -  заорал  Сильвер,  отскочив  на  шаг  с  быстротой  и
ловкостью акробата.
     - Хорошо, Джон Сильвер, я уберу руки прочь, -  сказал  моряк.  -  Но,
право, только нечистая совесть заставляет тебя бояться меня. Умоляю  тебя,
объясни мне, что там случилось!
     - Что случилось? - переспросил его Сильвер. Он улыбнулся, но  не  так
широко, как всегда, и глаза его на огромном  лице  стали  крошечными,  как
острия иголок, и засверкали, как стеклышки. - Что случилось? По-моему, это
Алан.
     Несчастный Том кинулся к нему.
     - Алан! - воскликнул он. - Мир его  праху!  Он  умер,  как  настоящий
моряк. А ты, Джон Сильвер... Мы долго были с тобой товарищами,  но  теперь
уж этому не быть! Пусть я умру, как собака, ноя своего  долга  не  нарушу.
Ведь это вы убили Алана, а? Так убейте и меня, если можете! Но знай, что я
вас не боюсь!
     С этими словами отважный моряк повернулся к повару спиной и зашагал к
берегу. Но ему не удалось уйти далеко: Джон вскрикнул, схватился за  ветку
дерева, выхватил свой костыль из-под мышки и метнул вслед тому, как копье.
Костыль, пущенный с невероятной силой, свистя, пролетел в воздухе и ударил
Тома острым наконечником в спину между  лопатками.  Бедняга  Том  взмахнул
руками и упал. Не знаю, сильно ли он был ранен... Судя по  звуку,  у  него
был разбит позвоночник. Сильвер не дал ему  опомниться.  Без  костыля,  на
одной ноге, он вспрыгнул на него с ловкостью обезьяны и дважды всадил свой
нож по самую рукоятку в его беззащитное тело. Сидя в кустах, я слышал, как
тяжело дышал убийца, нанося удары.
     Никогда прежде я не терял сознания и не знал, что это такое.  Но  тут
весь мир поплыл вокруг меня, как в тумане. И Сильвер, и птицы,  и  вершина
Подзорной Трубы - все вертелось, кружилось, качалось. Уши мои  наполнились
звоном разнообразных колоколов и какими-то дальними голосами.
     Когда я пришел в себя, костыль был уже у негодяя под мышкой, а  шляпа
на голове. Перед ним неподвижно лежал Том. Но убийца  даже  не  глядел  на
него. Он чистил свой окровавленный нож пучком травы.
     Кругом все было по-прежнему. Солнце беспощадно  жгло  и  болото,  над
которым клубился туман, и высокую вершину горы. И не верилось, что  минуту
назад у меня на глазах был убит человек.
     Джон засунул руку в карман, достал свисток и несколько раз  свистнул.
Свист разнесся далеко в знойном воздухе.  Я,  конечно,  не  знал  значения
этого сигнала, но все мои страхи разом проснулись. Сюда придут люди.  Меня
заметят. Они уже убили двоих честных моряков, почему же после Тома и Алана
не стать жертвой и мне?
     Стараясь не шуметь, я вылез на четвереньках из кустарника и  помчался
в  лес.  Убегая,  я  слышал,  как  старый  пират  перекликался  со  своими
товарищами. От их голосов у  меня  точно  выросли  крылья.  Чаща  осталась
позади. Я бежал так быстро, как не бегал еще никогда. Я несся, не разбирая
дороги, лишь бы подальше уйти от убийц.  С  каждым  шагом  страх  мой  все
усиливался и превратился наконец в безумный ужас.
     Положение мое было отчаянное. Разве я осмелюсь, когда выпалит  пушка,
сесть в шлюпку вместе с  этими  разбойниками,  забрызганными  человеческой
кровью? Разве любой из них не свернет мне шею, как только увидит меня? Уже
самое мое отсутствие - разве оно не доказало им, что я их боюсь и, значит,
обо всем догадываюсь? "Все кончено, -  думал  я.  -  Прощай,  "Испаньола"!
Прощайте, сквайр, доктор, капитан! Я  погибну  либо  от  голода,  либо  от
бандитского ножа".
     Я мчался, не зная куда,  и  очутился  у  подножия  невысокой  горы  с
двуглавой вершиной. В этой части острова вечнозеленые дубы  росли  не  так
густо и похожи были своими размерами не на кусты, а на обыкновенные лесные
деревья. Изредка между ними возвышались одинокие сосны высотой в пятьдесят
- семьдесят футов. Воздух здесь был свежий и чистый, совсем не такой,  как
внизу, у болота.
     Но тут меня подстерегала другая опасность, и сердце мое снова замерло
от ужаса.
  
 

15. ОСТРОВИТЯНИН

      С обрывистого каменистого склона посыпался гравий и  покатился  вниз,
шурша и подскакивая между деревьями. Я невольно посмотрел вверх  и  увидел
странное существо,  стремительно  прыгнувшее  за  ствол  сосны.  Что  это?
Медведь? Человек? Обезьяна?  Я  успел  заметить  только  что-то  темное  и
косматое и в ужасе остановился.
     Итак, оба пути отрезаны. Сзади меня стерегут убийцы,  впереди  -  это
неведомое  чудовище.  И  сразу  же   я   предпочел   известную   опасность
неизвестной. Даже Сильвер казался мне не таким страшным,  как  это  лесное
отродье. Я повернулся и, поминутно оглядываясь, побежал в сторону  шлюпок.
Чудовище, сделав большой крюк, обогнало меня и оказалось  впереди.  Я  был
очень утомлен. Но даже если бы я не чувствовал усталости, я все  равно  не
мог бы состязаться в быстроте с таким проворным врагом. Странное  существо
перебегало от ствола к стволу со скоростью оленя. Оно  двигалось  на  двух
ногах, по-человечески, хотя очень низко пригибалось к земле,  чуть  ли  не
складываясь вдвое. Да, то был человек, в этом я больше не мог сомневаться.
     Я вспомнил все, что слыхал о людоедах, и  собирался  уже  позвать  на
помощь. Однако мысль о том, что предо мною находится человек,  хотя  бы  и
дикий, несколько приободрила меня. И страх мой перед Сильвером сразу ожил.
Я остановился, размышляя, как бы ускользнуть от врага. Потом вспомнил, что
у меня есть пистолет. Как только я убедился, что я не беззащитен,  ко  мне
вернулось мужество, и я решительно двинулся навстречу островитянину.
     Он  опять  спрятался,  на  этот  раз  за  деревом.  Заметив,  что   я
направляюсь к нему, он вышел из засады и сделал было  шаг  мне  навстречу.
Потом  в  нерешительности  потоптался  на  месте,  попятился  и  вдруг,  к
величайшему моему изумлению  и  смущению,  упал  на  колени  и  с  мольбой
протянул ко мне руки.
     Я снова остановился.
     - Кто вы такой? - спросил я.
     - Бен Ганн, - ответил  он;  голос  у  него  был  хриплый,  как  скрип
заржавленного замка. - Я несчастный Бен Ганн. Три года я  не  разговаривал
ни с одним человеком.
     Это был такой же белый человек, как и  я,  и  черты  его  лица  были,
пожалуй, приятны. Только кожа так сильно загорела на солнце, что даже губы
у него были черные. Светлые глаза с поразительной резкостью выделялись  на
темном лице. Из всех нищих, которых я видел на своем веку, этот был  самый
оборванный. Одежда его состояла из лохмотьев старого паруса  и  матросской
рубахи. Один лоскут  скреплялся  с  другим  либо  медной  пуговицей,  либо
прутиком, либо просмоленной паклей.  Единственной  неизодранной  вещью  из
всего его костюма был кожаный пояс с медной пряжкой.
     - Три года! - воскликнул я. - Вы потерпели крушение?
     - Нет, приятель, - сказал он. - Меня бросили тут на острове.
     Я слышал об этом ужасном наказании пиратов: виновного  высаживали  на
какой-нибудь отдаленный и пустынный  остров  и  оставляли  там  одного,  с
небольшим количеством пороха и пуль.
     - Брошен на этом острове три года назад, - продолжал он. - С тех  пор
питаюсь козлятиной, ягодами, устрицами. Человек способен жить везде,  куда
бы его ни закинуло. Но если бы ты знал, мой милейший, как стосковалось мое
сердце по настоящей человечьей еде! Нет ли у тебя с собой кусочка  сыру?..
Нет? Ну вот, а я много долгих ночей вижу во сне сыр  на  ломтике  хлеба...
Просыпаюсь, а сыра нет.
     - Если мне удастся вернуться к себе на корабль,  -  сказал  я,  -  вы
получите вот этакую голову сыра.
     Он щупал мою куртку, гладил  мои  руки,  разглядывал  мои  сапоги  и,
замолкая, по-детски радовался, что видит перед собой человека.
     Услышав мой ответ, он взглянул на меня с каким-то лукавством.
     - Если тебе удастся вернуться к себе на корабль? -  повторил  он  мои
слова. - А кто же может тебе помешать?
     - Уж конечно, не вы, - ответил я.
     - Конечно, не я! - воскликнул он. - А как тебя зовут, приятель?
     - Джим, - сказал я.
     - Джим, Джим... - повторял он с наслаждением. - Да, Джим, я вел такую
жизнь, что мне стыдно даже рассказывать. Поверил бы ты, глядя на меня, что
моя мать была очень хорошая, благочестивая женщина?
     - Поверить трудновато, - согласился я.
     - Она была на  редкость  хорошая  женщина,  -  сказал  он.  -  Я  рос
вежливым, благовоспитанным мальчиком и умел так быстро повторять  наизусть
катехизис, что нельзя было отличить одно слово от другого. И  вот  что  из
меня вышло, Джим. А все оттого, что я смолоду ходил на кладбище  играть  в
орлянку! Ей-богу, начал с орлянки и покатился. Мать говорила, что я  плохо
кончу, и ее предсказание сбылось. Я много размышлял здесь в одиночестве  и
раскаялся. Теперь уже не соблазнишь меня выпивкой. Конечно, от  выпивки  я
не откажусь и сейчас, но самую малость, не больше наперстка, на счастье...
Я дал себе слово исправиться и теперь  уже  не  собьюсь,  вот  увидишь!  А
главное, Джим... - он оглянулся и  понизил  голос  до  шепота,  -  ведь  я
сделался теперь богачом.
     Тут  я  окончательно  убедился,  что  несчастный  сошел   с   ума   в
одиночестве. Вероятно, эта мысль отразилась на моем лице,  потому  что  он
повторил с жаром:
     - Богачом! Богачом! Слушай, Джим, я  сделаю  из  тебя  человека!  Ах,
Джим, ты будешь благословлять судьбу, что первый  нашел  меня!..  -  Вдруг
лицо его потемнело, он сжал мою руку и угрожающе поднял палец. - Скажи мне
правду, Джим: не Флинта ли это корабль?
     Меня осенила счастливая мысль: этот  человек  может  сделаться  нашим
союзником. И я тотчас же ответил ему:
     - Нет, не Флинта. Флинт умер. Но раз вы хотите знать правду, вот  вам
правда: на корабле есть несколько старых товарищей Флинта, и для  нас  это
большое несчастье.
     - А нет ли у вас... одноногого? - выкрикнул он задыхаясь.
     - Сильвера? - спросил я.
     - Сильвера! Сильвера! Да, его звали Сильвером.
     - Он у нас повар. И верховодит всей шайкой.
     Он все еще держал меня за руку и при этих словах чуть не сломал ее.
     - Если ты подослан Долговязым Джоном - я пропал. Но знаешь ли ты, где
ты находишься?
     Я сразу же решил, что мне делать, и рассказал ему все  -  и  о  нашем
путешествии, и о трудном положении, в котором мы оказались. Он слушал меня
с глубоким вниманием и, когда я кончил, погладил меня по голове.
     - Ты славный малый, Джим, - сказал он. - Но теперь  вы  все  завязаны
мертвым узлом. Положитесь на Бена Ганна, и он выручит  вас,  вот  увидишь.
Скажи, как отнесется ваш сквайр к человеку, который выручит его из беды?
     Я сказал ему, что сквайр - самый щедрый человек на всем свете.
     - Ладно, ладно... Но, видишь  ли,  -  продолжал  Бен  Ганн,  -  я  не
собираюсь просить у него лакейскую ливрею или место привратника. Нет, этим
меня не прельстишь! Я хочу знать: согласится он  дать  мне  хотя  бы  одну
тысячу фунтов из тех денег, которые и без того мои?
     - Уверен, что даст, - ответил я. - Все матросы должны  были  получить
от него свою долю сокровищ.
     - И свезет меня домой? - спросил он, глядя на меня испытующим взором.
     - Конечно! - воскликнул я. - Сквайр  -  настоящий  джентльмен.  Кроме
того, если мы избавимся от разбойников, помощь такого  опытного  морехода,
как вы, будет очень нужна на корабле.
     - Да, - сказал он, - значит, вы и вправду отвезете меня?
     И он облегченно вздохнул.
     - А теперь послушай, что я тебе расскажу, - продолжал он. - Я был  на
корабле Флинта, когда он зарыл сокровища. С ним было еще шесть  моряков  -
здоровенные, сильные люди. Они пробыли на острове с неделю, а мы сидели на
старом "Морже". В один прекрасный день мы увидели шлюпку, а в шлюпке сидел
Флинт, и голова его была повязана синим платком. Всходило солнце.  Он  был
бледен как смерть и плыл к нам... один, а остальные шестеро были  убиты...
убиты и похоронены... да... Как  он  расправился  с  ними,  никто  из  нас
никогда не узнал. Была ли там драка, резня или внезапная  смерть...  А  он
был один против шестерых!.. Билли Бонс был штурманом, а Долговязый Джон  -
квартирмейстером. Они спросили у него, где сокровища. "Ступайте на берег и
поищите, - сказал он в ответ. - Но, клянусь громом, корабль не станет  вас
ждать". Вот как он сказал им, Флинт. А три года назад  я  плыл  на  другом
корабле, и мы увидели этот остров. "Ребята, -  сказал  я,  -  здесь  Флинт
зарыл сокровища. Сойдемте на берег и поищем". Капитан  очень  рассердился.
Но все матросы были со  мной  заодно,  и  мы  причалили  к  этому  берегу.
Двенадцать дней мы искали сокровища и  ничего  не  нашли.  С  каждым  днем
товарищи ругали меня все сильней  и  сильней.  Наконец  они  собрались  на
корабль. "А ты, Бенджамин Ганн, оставайся!  -  сказали  они.  -  Вот  тебе
мушкет, заступ и лом,  Бенджамин  Ганн...  Оставайся  здесь  и  разыскивай
денежки Флинта". С тех пор, Джим, вот уже три года живу я здесь и ни  разу
не видел благородной человеческой пищи. Взгляни на меня: разве похож я  на
простого матроса?.. Нет, говоришь, не похож? Да и не был похож никогда.
     Он как-то странно подмигнул мне одним глазом и сильно ущипнул меня за
руку.
     - Так и скажи своему сквайру,  Джим:  он  никогда  не  был  похож  на
простого матроса, - продолжал он. - Скажи ему, что Бен три года сидел тут,
на острове, один-одинешенек, и днем и ночью, и в хорошую погоду и в дождь.
Иногда, может быть, думал о молитве,  иногда  вспоминал  свою  престарелую
мать, хотя ее давно нет в живых -  так  и  скажи  ему.  Но  большую  часть
времени... уж это ты непременно ему скажи... большую  часть  времени  Ганн
занимался другими делами. И при этих словах ущипни его вот так.
     И он снова ущипнул меня самым дружеским образом.
     - Ты ему, - продолжал он, - вот еще что скажи: Ганн отличный  человек
- так ему и скажи, Ганн гораздо больше доверяет джентльмену прирожденному,
чем джентльмену удачи, потому что он сам был когда-то джентльменом удачи.
     - Из того, что вы мне тут толкуете, я не понял почти ничего, - сказал
я. - Впрочем, это сейчас и не важно, потому что я все равно не  знаю,  как
попасть на корабль.
     - А, - сказал он, - плохо твое дело. Ну да ладно, у меня есть  лодка,
которую я смастерил себе сам, собственными руками. Она спрятана под  белой
скалой. В случае какой-нибудь беды мы можем поехать на ней,  когда  станет
темнее... Но постой! - закричал он вдруг. - Что это там такое?
     Как раз в эту минуту с корабля грянул пушечный  выстрел.  Гулкое  эхо
подхватило его и разнесло по всему острову. А между тем до  захода  солнца
оставалось еще два часа.
     - Там идет бой! - крикнул я. - За мною! Идите скорее!
     И кинулся бежать к стоянке корабля, забыв свои недавние страхи. Рядом
со мной легко и проворно бежал злополучный пленник.
     - Левее, левее! - приговаривал он. - Левее, милейший  Джим!  Ближе  к
деревьям! Вот в этом месте в первый раз подстрелил  я  козу.  Теперь  козы
сюда не спускаются, они бегают только там, наверху, по горам,  потому  что
боятся Бенджамина Ганна... А! А вот кладбище. Видишь холмики?  Я  приходил
сюда  и  молился  изредка,  когда  я  думал,  что,  может   быть,   сейчас
воскресенье. Это не то, что часовня, но все как-то торжественней.  Правда,
я был один, без капеллана, без Библии...
     Он болтал на бегу без умолку, не дожидаясь ответа,  да  я  и  не  мог
отвечать.
     После пушечного выстрела долгое время была тишина, а  потом  раздался
залп из ружей.
     И опять тишина. И потом впереди над лесом, в четверти  мили  от  нас,
взвился британский флаг.
 
  

 * ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧАСТОКОЛ *

  

16. ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ ИЗЛОЖЕНЫ ДОКТОРОМ. КАК БЫЛ ПОКИНУТ КОРАБЛЬ

     Обе шлюпки отчалили  от  "Испаньолы"  около  половины  второго,  или,
выражаясь по-морскому, когда пробило три  склянки.  Капитан,  сквайр  и  я
сидели в каюте и совещались о том, что делать.  Если  бы  дул  хоть  самый
легкий ветер, мы напали бы врасплох на шестерых мятежников, оставшихся  на
корабле, снялись бы с якоря и ушли в море. Но ветра не  было.  А  тут  еще
явился Хантер и сообщил, что Джим Хокинс проскользнул  в  шлюпку  и  уехал
вместе с пиратами на берег.
     Мы, конечно, ни минуты не думали, что Джим Хокинс изменник, но  очень
за него беспокоились. Матросы, с которыми он уехал, были  так  раздражены,
что, признаться, мы не надеялись увидеть  Джима  снова.  Мы  поспешили  на
палубу. Смола пузырями выступила в пазах. Кругом в  воздухе  стояло  такое
зловоние от  болотных  испарений,  что  меня  чуть  не  стошнило.  В  этом
отвратительном проливе пахло лихорадкой и  дизентерией.  Шестеро  негодяев
угрюмо сидели под парусом на баке. Шлюпки стояли  на  берегу  возле  устья
какой-то речонки, и  в  каждой  сидел  матрос.  Один  из  них  насвистывал
"Лиллибуллеро" [английская шуточная песня].
     Ждать становилось невыносимо, и мы решили, что я с Хантером поеду  на
разведку в ялике.
     Шлюпки находились справа от корабля.  А  мы  с  Хантером  направились
прямо к тому месту, где на карте  обозначен  был  частокол.  Заметив  нас,
матросы,  сторожившие  шлюпки,  засуетились.  "Лиллибуллеро"  смолкло.  Мы
видели, как они спорят друг с другом, очевидно решая, как поступить.  Если
бы они дали знать  Сильверу,  все,  вероятно,  пошло  бы  по-другому.  Но,
очевидно, им было велено не покидать шлюпок ни при каких  обстоятельствах.
Они спокойно уселись, и один из них снова засвистал "Лиллибуллеро".
     Берег в этом месте слегка выгибался, образуя нечто  вроде  небольшого
мыса, и я нарочно правил таким образом, чтобы мыс заслонил  нас  от  наших
врагов, прежде чем мы пристанем. Выскочив на берег, я побежал во весь дух,
подложив под шляпу шелковый платок,  чтобы  защитить  голову  от  палящего
солнца. В каждой руке у меня было по заряженному пистолету.
     Не пробежал я и ста ярдов, как наткнулся на частокол.
     Прозрачный ключ бил из земли почти на самой вершине небольшого холма.
Тут же, вокруг ключа, был построен высокий бревенчатый сруб. В  нем  могло
поместиться человек сорок. В стенах этой постройки были бойницы для ружей.
Вокруг  сруба  находилось  широкое  расчищенное  пространство,  обнесенное
частоколом  в  шесть  футов  вышины,  без  всякой  калитки,  без   единого
отверстия. Сломать его было нелегко, а укрыться за ним от сидящих в  срубе
- невозможно. Люди, засевшие в срубе, могли бы  расстреливать  нападающих,
как куропаток. Дать  им  хороших  часовых  до  побольше  провизии,  и  они
выдержат нападение целого полка.
     Особенно обрадовал меня ручей. Ведь в каюте "Испаньолы" тоже неплохо:
много оружия, много боевых припасов, много  провизии,  много  превосходных
вин, но в ней не было воды.
     Я размышлял об этом,  когда  вдруг  раздался  ужасающий  предсмертный
вопль. Не впервые я сталкивался со смертью - я служил  в  войсках  герцога
Кемберлендского [герцог Кемберлендский - английский полководец,  живший  в
середине XVIII века] и сам получил рану под Фонтенуа [в битве при Фонтенуа
(1745), в Бельгии, английские войска потерпели поражение от французов],  -
но от этого крика сердце мое сжалось. "Погиб Джим Хокинс", - решил я.
     Много значит быть старым солдатом, но быть доктором значит больше.  В
нашем деле нельзя терять ни минуты.  Я  сразу  же  обдумал  все,  поспешно
вернулся на берег и прыгнул в ялик.
     К счастью, Хантер  оказался  превосходным  гребцом.  Мы  стремительно
понеслись по проливу. Лодка причалила к борту,  и  я  опять  взобрался  на
корабль. Друзья мои были потрясены. Сквайр сидел белый, как  бумага,  и  -
добрый человек! - раздумывал о том, каким опасностям мы подвергаемся из-за
него. Один из матросов, сидевших на баке, был тоже бледен и расстроен.
     - Этот человек, - сказал капитан Смоллетт, кивнув в  его  сторону,  -
еще не привык к разбою. Когда он услышал крик, доктор, он чуть не  лишился
чувств. Еще немного - и он будет наш.
     Я рассказал капитану свой план, и мы вместе обсудили его.
     Старого Редрута мы поставили в коридоре между каютой и баком, дав ему
не то три, не то четыре заряженных мушкета и  матрац  для  защиты.  Хантер
подвел шлюпку к корме, и мы с  Джойсом  принялись  нагружать  ее  порохом,
мушкетами, сухарями, свининой. Затем опустили в нее бочонок с  коньяком  и
мой драгоценный ящичек с лекарствами.
     Тем временем сквайр и капитан вышли на палубу. Капитан вызвал второго
боцмана - начальника оставшихся на корабле матросов.
     - Мистер Хендс, - сказал он, - нас  здесь  двое,  и  у  каждого  пара
пистолетов. Тот из вас, кто подаст какой-нибудь сигнал, будет убит.
     Разбойники растерялись. Затем,  пошептавшись,  кинулись  к  переднему
сходному тамбуру, собираясь напасть на нас с тыла, но, наткнувшись в узком
проходе на Редрута с мушкетами, сразу же бросились обратно. Чья-то  голова
высунулась из люка на палубу.
     - Вниз, собака! - крикнул капитан.
     Голова исчезла. Все шестеро, насмерть перепуганные, куда-то  забились
и утихли.
     Мы с Джойсом нагрузили ялик доверху, бросая  все  как  попало.  Потом
спустились в него сами через кормовой порт [отверстие в  борту]  и,  гребя
изо всех сил, понеслись к берегу.
     Вторая наша поездка  сильно  обеспокоила  обоих  часовых  на  берегу.
"Лиллибуллеро" умолкло опять. И прежде чем мы перестали их видеть, обогнув
мысок, один из них оставил свою шлюпку и побежал в глубь острова. Я  хотел
было воспользоваться этим и уничтожить их шлюпки, но побоялся, что Сильвер
со всей шайкой находится неподалеку и что мы потеряем  все,  если  захотим
слишком многого.
     Мы  причалили  к  прежнему  месту  и  начали  перетаскивать  груз   в
укрепление. Тяжело  нагруженные,  мы  донесли  наши  припасы  до  форта  и
перебросили их через частокол. Охранять их поставили Джойса. Он  оставался
один, но зато ружей у него было не меньше  полудюжины.  А  мы  с  Хантером
вернулись к лодке и снова взвалили груз на спину. Таким  образом,  работая
без передышки, мы постепенно перетащили весь груз. Джойс и Хантер остались
в укреплении, а я, гребя изо всех сил, помчался назад к "Испаньоле".
     Мы решили еще раз нагрузить ялик. Это было рискованно, но не  так  уж
безрассудно, как может показаться. Их, конечно, было больше, чем  нас,  но
зато мы были лучше вооружены. Ни у кого  из  уехавших  на  берег  не  было
мушкета, и, прежде чем они подошли бы к  нам  на  расстояние  пистолетного
выстрела, мы успели бы застрелить по крайней мере шестерых.
     Сквайр поджидал меня у  кормового  окна.  Он  сильно  приободрился  и
повеселел. Схватив брошенный мною конец, он  подтянул  ялик,  и  мы  снова
стали его нагружать свининой, порохом, сухарями. Потом захватили по одному
мушкету и по  одному  кортику  для  меня,  сквайра,  Редрута  и  капитана.
Остальное оружие и порох мы выбросили  за  борт.  В  проливе  было  две  с
половиной сажени глубины, и мы видели, как блестит озаренная солнцем сталь
на чистом песчаном дне.
     Начался отлив, и шхуна повернулась  вокруг  якоря.  Около  шлюпок  на
берегу послышались перекликающиеся голоса.  Хотя  это  и  доказывало,  что
Джойс и Хантер, которые находились восточнее, еще не замечены, мы  все  же
решили поторопиться.
     Редруг покинул свой пост в коридоре и прыгнул в ялик. Мы подвели  его
к другому борту, чтобы взять капитана Смоллетта.
     - Ребята, - громко крикнул он, - вы слышите меня?
     Из бака никто не ответил.
     - Я обращаюсь к тебе, Абрахам Грей.
     Молчание.
     - Грей, - продолжал мистер  Смоллетт,  повысив  голос,  -  я  покидаю
корабль и приказываю тебе следовать за твоим капитаном.  Я  знаю,  что,  в
сущности, ты человек  хороший,  да  и  остальные  не  так  уж  плохи,  как
стараются казаться. У меня в руке часы. Даю тебе тридцать  секунд  на  то,
чтобы присоединиться ко мне.
     Наступило молчание.
     - Иди же, мой друг, - продолжал капитан, - не  заставляй  нас  терять
время даром. Ведь каждая секунда промедления грозит смертью и мне, и  этим
джентльменам.
     Началась  глухая  борьба,  послышались  звуки  ударов,  и  на  палубу
выскочил Абрахам Грей.  Щека  его  была  порезана  ножом.  Он  подбежал  к
капитану, как собака, которой свистнул хозяин.
     - Я с вами, сэр, - сказал он.
     Они оба спрыгнули в ялик, и мы отчалили.
     Корабль был покинут. Но до частокола мы еще не добрались.
  
 

17. ДОКТОР ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ РАСССКАЗ. ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕЕЗД В ЧЕЛНОКЕ

     Этот последний - пятый - переезд окончился не так  благополучно,  как
прежние.  Во-первых,  наша  скорлупка  была  страшно  перегружена.  Пятеро
взрослых мужчин, да притом трое из них  -  Трелони,  Редруг  и  капитан  -
ростом выше шести футов - это уже не так мало. Прибавьте  порох,  свинину,
мешки с сухарями. Неудивительно, что  планшир  [планка  по  верхнему  краю
борта] на корме лизала вода. Нас то и дело слегка заливало. Не  успели  мы
отъехать на сотню ярдов, как мои штаны и фалды камзола промокли насквозь.
     Капитан заставил нас разместить груз по-другому, и ялик выпрямился.
     И все же мы боялись дышать, чтобы не перевернуть ее.
     Во-вторых, благодаря отливу создалось сильное течение, направлявшееся
к западу, а потом заворачивавшее к югу, в открытое море, через тот проход,
по которому утром вошла в пролив наша шхуна. Перегруженный наш ялик  могла
перевернуть даже легчайшая рябь отлива. Но хуже всего было то, что течение
относило нас в сторону и не давало пристать к берегу за мысом, там, где  я
приставал раньше. Если бы мы не справились  с  течением,  мы  достигли  бы
берега как раз возле  двух  шлюпок,  где  каждую  минуту  могли  появиться
пираты.
     - Я не в силах править на частокол, сэр, - сказал я капитану. Я сидел
за рулем, а капитан и Редрут, не успевшие еще устать,  гребли.  -  Течение
относит нас. Нельзя ли приналечь на весла?
     - Если мы приналяжем, нас зальет, - сказал капитан.  -  Постарайтесь,
пожалуйста, и держите  прямо  против  течения.  Постарайтесь,  сэр,  прошу
вас...
     Нас относило к западу до тех пор, пока я  не  направил  нос  прямо  к
востоку, под прямым  углом  к  тому  пути,  по  которому  мы  должны  были
двигаться.
     - Этак мы никогда не доберемся до берега, - сказал я.
     - Если при всяком другом курсе нас сносит, сэр, мы  должны  держаться
этого курса, - ответил капитан. - Нам нужно идти вверх  по  течению.  Если
нас снесет, сэр, - продолжал он, - в подветренную  сторону  от  частокола,
неизвестно, где мы  сможем  высадиться,  да  и  разбойничьи  шлюпки  могут
напасть на нас. А если мы  будем  держаться  этого  курса,  течение  скоро
ослабеет, и мы спокойно сможем маневрировать у берега.
     - Течение уже слабее, сэр, - сказал матрос Грей, сидевший на носу.  -
Можно чуть-чуть повернуть к берегу.
     - Спасибо, любезнейший, - поблагодарил я его, как  будто  между  нами
никогда не было никаких недоразумений.
     Мы все безмолвно условились обращаться с ним  так,  как  будто  он  с
самого начала был заодно с нами.
     И вдруг капитан произнес изменившимся голосом:
     - Пушка!
     - Я уже думал об  этом,  -  сказал  я,  полагая,  что  он  говорит  о
возможности бомбардировать наш форт из пушки.  -  Им  никогда  не  удастся
свезти пушку на берег. А если и свезут, она застрянет в лесу.
     - Нет, вы поглядите на корму, - сказал капитан.
     Второпях мы совсем забыли про девятифунтовую пушку.  Пятеро  негодяев
возились  возле  пушки,  стаскивая  с  нее  "куртку",  как  называли   они
просмоленный парусиновый чехол, которым она была накрыта. Я вспомнил,  что
мы оставили на корабле пушечный порох и ядра и что разбойникам  ничего  не
стоит достать их из склада - нужно только разок ударить топором.
     - Израэль был у Флинта канониром, - хрипло произнес Грей.
     Я направил ялик прямо к берегу. Мы теперь  без  труда  справлялись  с
течением, хотя шли все еще медленно. Ялик отлично  повиновался  рулю.  Но,
как назло, теперь он был  повернут  к  "Испаньоле"  бортом  и  представлял
превосходную мишень.
     Я мог не только видеть, но и слышать, как краснорожий негодяй Израэль
Хендс с грохотом катил по палубе ядро.
     - Кто у нас лучший стрелок? - спросил капитан.
     - Мистер Трелони, без сомнения, - ответил я.
     - Мистер Трелони,  застрелите  одного  из  разбойников.  Если  можно,
Хендса, - сказал капитан.
     Трелони был холоден, как сталь. Он осмотрел запал своего ружья.
     - Осторожней, сэр, - крикнул капитан, - не переверните ялик! А вы все
будьте наготове и во время выстрела постарайтесь сохранить равновесие.
     Сквайр поднял ружье, гребцы  перестали  грести,  мы  передвинулись  к
борту, чтобы удерживать равновесие, и все обошлось благополучно:  ялик  не
зачерпнул ни капли.
     Пираты тем временем повернули пушку на вертлюге, и Хендс, стоявший  с
прибойником [прибойник - железный прут для забивания заряда в дуло орудия]
у жерла, был отличной целью. Однако нам не повезло. В то время как Трелони
стрелял, Хендс нагнулся, и пуля, просвистев над ним, попала  в  одного  из
матросов.
     Раненый закричал, и крик его подхватили не только те, кто был  вместе
с ним на корабле: множество голосов ответило ему с берега. Взглянув  туда,
я увидел пиратов, бегущих из леса к шлюпкам.
     - Они сейчас отчалят, сэр, - сказал я.
     - Прибавьте ходу! - закричал капитан. - Теперь уж не  важно,  затопим
мы ялик или нет. Если нам не удастся добраться до берега, все погибло.
     - Отчаливает только одна шлюпка, сэр, - заметил я. -  Команда  другой
шлюпки, вероятно, побежала по берегу, чтобы перерезать нам дорогу.
     - Им придется здорово побегать, - возразил капитан.  -  А  моряки  не
отличаются проворством на суше. Не их я боюсь, а пушки. Дьяволы! Моя пушка
бьет без  промаха.  Предупредите  нас,  сквайр,  когда  увидите  зажженный
фитиль, и мы дадим лодке другое направление.
     Несмотря на тяжелый груз, ялик наш двигался теперь довольно быстро  и
почти не черпал  воду.  Нам  оставалось  каких-нибудь  тридцать-сорок  раз
взмахнуть веслами, и мы добрались бы до песчаной  отмели  возле  деревьев,
которую обнажил отлив. Шлюпки пиратов уже не  нужно  было  бояться:  мысок
скрыл ее из виду.
     Отлив, который недавно мешал нам плыть,  теперь  мешал  нашим  врагам
догонять нас. Нам угрожала только пушка.
     - Хорошо бы остановиться и подстрелить еще одного из  них,  -  сказал
капитан.
     Но было ясно, что пушка выстрелит во что бы то ни  стало.  Разбойники
даже не глядели на своего раненого товарища, хотя он был жив, и мы видели,
как он пытался отползти в сторону.
     - Готово! - крикнул сквайр.
     - Стой! - как эхо отозвался капитан.
     Он и Редрут так сильно стали табанить  [грести  назад]  веслами,  что
корма погрузилась в воду. Грянул пушечный выстрел  -  тот  самый,  который
услышал Джим: выстрел сквайра до него не донесся.  Мы  не  заметили,  куда
ударило ядро. Я полагаю, что оно просвистело над  нашими  головами  и  что
ветер, поднятый им, был причиной нашего несчастья.
     Как бы то ни было, но тотчас же после  выстрела  наш  ялик  зачерпнул
кормой воду и начал медленно погружаться. Глубина  была  небольшая,  всего
фута три. Мы с капитаном благополучно встали на  дно  друг  против  друга.
Остальные трое окунулись с головой и вынырнули, фыркая и отдуваясь.
     В сущности, мы отделались дешево -  жизни  никто  не  лишился  и  все
благополучно добрались до берега. Но запасы наши остались на дне,  и,  что
хуже всего, из пяти ружей не подмокли только два: мое ружье я,  погружаясь
в воду, инстинктивно  поднял  над  головой,  а  ружье  капитана,  человека
опытного, висело у него за спиной замком кверху; оно тоже осталось  сухим.
Три остальных ружья нырнули вместе с яликом.
     В лесу, уже совсем неподалеку, слышны были голоса. Нас могли отрезать
от частокола. Кроме того, мы сомневались, удержатся  ли  Хантер  и  Джойс,
если на них нападет полдюжины пиратов. Хантер  -  человек  твердый,  а  за
Джойса мы опасались; он услужливый и вежливый  слуга,  он  отлично  чистит
щеткой платье, но для войны совершенно не пригоден.
     Встревоженные, мы добрались  до  берега  вброд,  бросив  на  произвол
судьбы наш бедный ялик, в котором находилась почти половина  всего  нашего
пороха и все нашей провизии.
  
 

18. ДОКТОР ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ РАССКАЗ. КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ СРАЖЕНИЯ

      Мы во весь дух бежали через лес, отделявший нас  от  частокола,  и  с
каждым мгновением все ближе и ближе раздавались голоса пиратов.  Скоро  мы
услышали топот их ног и треск  сучьев.  Они  пробирались  сквозь  чащу.  Я
понял, что нам предстоит нешуточная схватка, и осмотрел свое ружье.
     - Капитан, - сказал я, - Трелони  бьет  без  промаха,  но  ружье  его
хлебнуло воды. Уступите ему свое.
     Они  поменялись  ружьями,  и  Трелони,   по-прежнему   молчаливый   и
хладнокровный, на мгновение остановился, чтобы проверить заряд. Тут только
я заметил, что Грей безоружен, и отдал ему свой кортик.  Мы  обрадовались,
когда он поплевал на руки, нахмурил  брови  и  замахал  кортиком  с  такой
силой, что лезвие со свистом рассекало воздух. И каждый взмах кортика  был
доказательством, что наш новый союзник будет драться  до  последней  капли
крови.
     Пробежав еще шагов сорок, мы выбрались на  опушку  леса  и  оказались
перед частоколом. Мы подошли как раз к середине его южной стороны. А в это
самое время семеро разбойников с  боцманом  Джобом  Эндерсоном  во  главе,
громко крича, выскочили из лесу у юго-западного угла частокола.
     Они остановились в замешательстве. Мы со сквайром выстрелили, не  дав
им опомниться. Хантер и Джойс, сидевшие  в  укреплении,  выстрелили  тоже.
Четыре выстрела грянули разом и не пропали даром:  один  из  врагов  упал,
остальные поспешно скрылись за деревьями.
     Снова зарядив ружья, мы  прокрались  вдоль  частокола  посмотреть  на
упавшего врага.
     Он был убит наповал, пуля попала прямо в сердце.
     Успех обрадовал нас. Но вдруг в кустах щелкнул пистолет, у  меня  над
ухом просвистела пуля, и бедняга Том Редрут  пошатнулся  и  во  весь  рост
грохнулся на землю.  Мы  со  сквайром  выстрелили  в  кусты.  Но  стрелять
пришлось наудачу, и, вероятно, заряды наши пропали  даром.  Снова  зарядив
ружья, мы кинулись к бедному Тому.
     Капитан и Грей уже осматривали его. Я глянул  только  краем  глаза  и
сразу увидел, что дело безнадежно.
     Вероятно, наши выстрелы заставили  пиратов  отступить,  так  как  нам
удалось без всякой помехи перетащить несчастного егеря  через  частокол  и
внести под крышу блокгауза, в сруб.
     Бедный  старый  товарищ!  Он  ничему  не  удивлялся,  ни  на  что  не
жаловался, ничего не боялся и даже ни на что не  ворчал  с  самого  начала
наших приключений до этого дня, когда мы положили его в сруб умирать.  Он,
как троянец, геройски  охранял  коридор  на  корабле.  Все  приказания  он
исполнял молчаливо, покорно и добросовестно. Он был старше нас всех лет на
двадцать. И вот этот угрюмый старый, верный слуга умирал на наших глазах.
     Сквайр бросился перед ним на колени, целовал ему руки и  плакал,  как
малый ребенок.
     - Я умираю, доктор? - спросил тот.
     - Да, друг мой, - сказал я.
     - Хотелось бы мне перед смертью послать им еще одну пулю.
     - Том, - сказал сквайр, - скажи мне, что ты прощаешь меня.
     - Прилично ли мне, сэр, прощать или не прощать  своего  господина?  -
спросил старый слуга. - Будь что будет. Аминь!
     Он замолчал, потом попросил, чтобы кто-нибудь прочел над ним молитву.
     - Таков уж обычай, сэр, - прибавил он,  словно  извиняясь,  и  вскоре
после этого умер.
     Тем временем капитан - я видел, что у него  как-то  странно  вздулась
грудь и карманы были оттопырены,  -  вытащил  оттуда  самые  разнообразные
вещи: британский флаг, Библию,  клубок  веревок,  перо,  чернила,  судовой
журнал и несколько фунтов табаку. Он отыскал длинный обструганный сосновый
шест и  с  помощью  Хантера  укрепил  его  над  срубом,  на  углу.  Затем,
взобравшись на крышу, он прицепил к шесту и поднял британский  флаг.  Это,
по-видимому, доставило ему большое  удовольствие.  Потом  он  спустился  и
начал перебирать и пересчитывать запасы, словно ничего другого не было  на
свете. Но изредка он все же поглядывал на  Тома.  А  когда  Том  умер,  он
достал другой флаг и накрыл им покойника.
     - Не огорчайтесь так сильно, сэр,  -  сказал  капитан,  пожимая  руку
сквайру. - Он умер, исполняя свой долг. Нечего бояться за судьбу человека,
убитого при исполнении обязанностей перед капитаном и хозяином. Я не силен
в богословии, но это дела не меняет.
     Затем отвел меня в сторону.
     - Доктор Ливси, - спросил он, - через сколько недель вы  со  сквайром
ожидаете прибытия корабля, который пошлют нам на помощь?
     Я ответил, что это дело затяжное. Потребуются не  недели,  а  месяцы.
Если мы не вернемся к концу августа, Блендли вышлет нам на помощь корабль,
не позже и не раньше.
     - Вот и высчитайте, когда этот корабль будет здесь, - закончил я.
     - Ну, сэр, - сказал капитан, почесывая затылок, - в таком случае нам,
даже если очень повезет, придется туговато.
     - Почему? - спросил я.
     - Очень жаль, сэр, что весь груз, который мы  везли  во  второй  раз,
погиб, вот почему, - ответил капитан. - Пороха и пуль у нас достаточно, но
провизии  мало.  Очень  мало!  Пожалуй,  не  приходится  жалеть,  что   мы
избавились от лишнего рта.
     И он указал на покрытого флагом покойника.
     В это мгновение высоко над крышей сруба с ревом и  свистом  пролетело
ядро. Оно упало где-то далеко за нами, в лесу.
     - Ого! - сказал капитан. - Бомбардировка! А  ведь  пороха  у  них  не
так-то много.
     Второй прицел был взят удачнее.  Ядро  перелетело  через  частокол  и
упало перед срубом, подняв целую тучу песка.
     - Капитан, - сказал сквайр, - сруб с корабля не  виден.  Они,  должно
быть, целятся в наш флаг. Не лучше ли спустить его?
     - Спустить флаг? - возмутился капитан. - Нет, сэр. Пусть его спускает
кто угодно, но только не я.
     И мы сразу же с ним согласились.
     Гордый морской обычай не позволяет спускать флаг во время  битвы.  И,
кроме того, это была хорошая политика - мы хотели доказать врагам, что нам
вовсе не страшна их пальба.
     Они обстреливали нас из пушки весь вечер. Одно ядро проносилось у нас
над головами, другое падало перед частоколом, третье взрывало песок  возле
самого сруба. Но пиратам приходилось брать  высокий  прицел:  ядра  теряли
силу и зарывались в песок. Рикошета  мы  не  боялись.  И  хотя  одно  ядро
пробило у нас крышу и пол, мы скоро привыкли к  обстрелу  и  относились  к
нему равнодушно, как к трескотне сверчка.
     - Есть в этом  и  хорошая  сторона,  -  заметил  капитан.  -  В  лесу
поблизости от нас, должно  быть,  нет  пиратов.  Отлив  усилился,  и  наши
припасы, наверно, показались из-под воды.  Эй,  не  найдутся  ли  охотники
сбегать за утонувшей свининой?
     Грей  и  Хантер  вызвались  прежде  всех.  Хорошо  вооруженные,   они
перелезли через частокол. Но свинина досталась не им. Пираты были храбрее,
чем мы ожидали. А может быть,  они  вполне  полагались  на  пушку  Израэля
Хендса.
     Пятеро разбойников усердно вылавливали припасы из нашего  затонувшего
ялика и перетаскивали их в стоявшую неподалеку шлюпку. Сидевшим  в  шлюпке
приходилось все время грести, потому что течение относило  их  в  сторону.
Сильвер стоял на корме и распоряжался. Они все до  одного  были  вооружены
мушкетами, добытыми, вероятно, из какого-то их тайного склада.
     Капитан сел на бревно и стал записывать в судовой журнал:  "Александр
Смоллетт - капитан, Дэвид Ливси - судовой врач, Абрахам  Грей  -  помощник
плотника, Джон Трелони - владелец шхуны, Джон  Хантер  и  Ричард  Джойс  -
слуги и земляки владельца шхуны, - вот и все,  кто  остался  верен  своему
долгу. Взяв с собой припасы, которых хватит не больше чем на десять  дней,
они сегодня высадились на берег и подняли британский флаг  над  блокгаузом
на Острове Сокровищ. Том Редрут, слуга  и  земляк  владельца  шхуны,  убит
разбойниками. Джеймс Хокинс, юнга..."
     Я задумался над судьбой бедного Джима Хокинса.
     И вдруг в лесу раздался чей-то крик.
     - Нас кто-то окликает, - сказал Хантер, стоявший на часах.
     - Доктор! Сквайр! Капитан! Эй, Хантер, это ты? - услышали  мы  чей-то
голос.
     Я бросился к дверям и увидел Джима Хокинса. Целый  и  невредимый,  он
перелезал через наш частокол.
  
 

19. ОПЯТЬ ГОВОРИТ ДЖИМ ХОКИНС. ГАРНИЗОН В БЛОКГАУЗЕ

      Как только Бен Ганн увидел британский флаг, он  остановился,  схватил
меня за руку и сел.
     - Ну, - сказал он, - там твои друзья. Несомненно.
     - Вернее, что бунтовщики, - сказал я.
     - Никогда! - воскликнул он. - На этом острове, в  этой  пустыне,  где
никого не бывает, кроме джентльменов  удачи,  Сильвер  поднял  бы  черное,
пиратское знамя. Уж положись на меня. Я эти дела понимаю. Там твои друзья,
это верно. Должно быть, была стычка  и  они  победили.  И  теперь  они  на
берегу, за старым частоколом.  Это  Флинт  поставил  частокол.  Много  лет
назад. Что за голова был этот Флинт! Только ром мог его сокрушить.  Никого
он не боялся, кроме  Сильвера.  А  Сильвера  он  побаивался,  надо  правду
сказать.
     - Ну что ж, - сказал я, - раз за частоколом свои, надо идти туда.
     - Постой, - возразил Бен. - Погоди. Ты, кажется,  славный  мальчишка,
но все же ты только мальчишка. А Бен  Ганн  хитер.  Бен  Ганн  не  промах.
Никакой выпивкой меня туда не заманишь...  Я  должен  сам  увидеть  твоего
прирожденного джентльмена, и пускай он даст мне свое честное слово.  А  ты
не забудь моих слов. Только -  так  и  скажи  ему,  -  только  при  личном
знакомстве возможно доверие. И ущипни его за руку.
     И он третий раз ущипнул меня с самым многозначительным видом.
     - А когда Бен Ганн вам понадобится, ты знаешь, где найти  его,  Джим.
Там, где ты нашел его сегодня. И тот, кто придет за  ним,  должен  держать
что-нибудь белое в руке, и пускай приходит один. Ты им  так  и  скажи.  "У
Бена Ганна, - скажи, - есть на то свои причины".
     - Хорошо, - сказал я. -  Кажется,  я  вас  понял.  Вы  хотите  что-то
предложить, и вам нужно повидаться со сквайром или с доктором.  А  увидеть
вас можно там, где я вас нашел сегодня. Это все?
     - А почему ты не спрашиваешь, в какие  часы  меня  можно  застать?  Я
принимаю с полудня до шести склянок.
     - Хорошо, хорошо, - сказал я. - Теперь я могу идти?
     - А ты не забудешь? - спросил он тревожно. - Скажи ему,  что  "только
при личном знакомстве" и что "есть свои причины". Я поговорю  с  ним,  как
мужчина с мужчиной. А теперь можешь идти, Джим, - сказал  он,  по-прежнему
крепко держа меня за руку. - Послушай, Джим, а если ты  увидишь  Сильвера,
ты не предашь ему Бена Ганна? Даже  если  тебя  привяжут  к  хвосту  дикой
лошади, не выдашь? А если пираты высадятся на берег,  Джим,  ты  утром  не
передумаешь?..
     Грохот пушечного выстрела прервал его слова.  Ядро  пронеслось  между
деревьями и упало на песок в сотне ярдов от того места, где  мы  стояли  и
разговаривали. И мы оба бросились в разные стороны. В течение часа  остров
сотрясался от пальбы, и ядра носились по лесу, сокрушая  все  на  пути.  Я
прятался то тут, то там, и всюду мне казалось,  что  ядра  летят  прямо  в
меня. Мало-помалу ко мне вернулось утраченное мужество. Однако я  все  еще
не решался подойти к частоколу, возле которого  ядра  падали  чаще  всего.
Двигаясь в обход к востоку, я  добрался  наконец  до  деревьев,  росших  у
самого берега.
     Солнце только что село, морской бриз свистел в лесу и покрывал  рябью
сероватую поверхность бухты. Отлив обнажил широкую песчаную отмель. Воздух
после дневного зноя стал таким холодным, что я сильно озяб в своем  легком
камзоле.
     "Испаньола" по-прежнему  стояла  на  якоре.  Но  над  ней  развевался
"Веселый Роджер" - черный пиратский флаг с изображением черепа.  На  борту
блеснула красная вспышка, и гулкое эхо разнесло по всему острову последний
звук пушечного выстрела. Канонада окончилась.
     Я лежал в кустах и наблюдал суету, которая последовала за атакой.  На
берегу,  как  раз  против  частокола,  несколько  человек  рубили   что-то
топорами. Впоследствии я узнал, что они уничтожали  несчастный  наш  ялик.
Вдали, возле устья речки,  среди  деревьев  пылал  большой  костер.  Между
костром и кораблем беспрерывно  сновала  шлюпка.  Матросы,  такие  угрюмые
утром, теперь, гребя, кричали и смеялись, как дети.  По  звуку  голосов  я
догадался, что веселье вызвано ромом.
     Наконец я решился направиться к частоколу. Я был довольно  далеко  от
него,  на  низкой  песчаной  косе,  замыкавшей  нашу  бухту  с  востока  и
доходившей при отливе до самого  Острова  Скелета.  Поднявшись,  я  увидел
дальше на косе среди низкого кустарника одинокую, довольно  большую  скалу
странного, белесого цвета. Мне пришло в голову, что  это  та  самая  белая
скала, про которую говорил Бен Ганн, и что если мне понадобится  лодка,  я
буду знать, где ее найти. Я брел по опушке  леса,  пока  не  увидел  перед
собой задний, самый дальний от моря, край частокола. Наши встретили меня с
горячим радушием.
     Я рассказал им о моих приключениях и осмотрелся  вокруг.  Бревенчатый
дом был весь построен из необтесанных сосновых стволов - и стены, и крыша,
и пол. Пол в некоторых местах возвышался на фут или на полтора над песком.
У входа было устроено крылечко, под крылечком журчал ручеек. Струя текла в
искусственный  бассейн  очень  оригинального  вида:  огромный  корабельный
чугунный котел с выбитым дном, зарытый в песок "по самую ватерлинию",  как
говорил капитан. В доме было почти  пусто.  Только  в  одном  углу  лежала
каменная плита для очага с железной решеткой в форме корзины, чтобы  огонь
не распространялся за пределы камня.
     Все деревья по склонам холма, окруженного частоколом,  были  срублены
на постройку. Судя по пням, здесь погибла превосходная роща. Верхний  слой
почвы после уничтожения деревьев был смыт и  снесен  дождями,  обнажившими
чистый песок. Только там, где ручей вытекал из котла, виднелись и  мох,  и
папоротник, и низкорослый кустарник. Сразу за частоколом начинался  густой
и высокий лес. Это, как говорили,  мешало  защите.  Со  стороны  суши  лес
состоял из сосен, а спереди, со стороны пролива,  -  из  тех  же  сосен  и
вечнозеленых дубов.
     Холодный вечерний бриз, о котором я уже  говорил,  дул  во  все  щели
грубо сколоченного здания, посыпая пол непрестанным дождем мелкого  песка.
Песок засорял нам глаза, песок хрустел у нас на зубах, песок попадал к нам
в еду, песок плясал в роднике на дне котла,  как  крупа  в  кипящей  каше.
Дымовой трубы у нас не было - дым выходил  через  квадратное  отверстие  в
крыше. Прежде чем найти дорогу к выходу, он  расползался  по  всему  дому,
заставляя нас кашлять и плакать.
     Грей, наш новый товарищ, сидел  с  перевязанным  лицом  -  разбойники
порезали  ему  щеку.  А  старый  Том  Редрут,  все  еще  не  похороненный,
окоченевший, лежал у стены, покрытый британским флагом.
     Если бы нам позволили сидеть сложа руки, мы скоро упали бы духом.  Но
капитан Смоллетт умел найти дело для всех. Он вызвал нас к себе и разделил
на две вахты.
     В одну вошли доктор, Грей и я, в другую - сквайр, Хантер и Джойс.  За
день мы очень устали, но тем не  менее  капитан  двоих  послал  в  лес  за
дровами, а двоим велел копать могилу для  Редрута.  Доктор  стал  поваром,
меня поставили часовым у дверей, а сам  капитан  расхаживал  от  одного  к
другому, всех подбодряя и всем помогая.
     Время от времени доктор подходил к двери  подышать  воздухом  и  дать
отдохнуть покрасневшим от дыма глазам и перекидывался со мной  двумя-тремя
словами.
     - Этот Смоллетт, - сказал он мне как-то, - гораздо лучше  меня.  Если
уж это я сам признал, значит, так оно и есть, Джим.
     В другой раз он сначала помолчал, потом повернул голову и внимательно
посмотрел мне в лицо.
     - На этого Бена Ганна можно положиться? - спросил он. - Не знаю, сэр,
- ответил я. - Я не совсем уверен, что голова у него в порядке.
     - Значит, не в порядке, - сказал доктор. - Если человек три года грыз
ногти на необитаемом острове, Джим, голова у него не может быть в таком же
порядке, как у тебя или у меня. Так уж  устроены  люди.  Ты  говоришь,  он
мечтает о сыре?
     - Да, сэр, - ответил я.
     - Ладно, Джим, - сказал он. - Посмотри, как  полезно  быть  лакомкой.
Ты, наверно, видел мою табакерку, но ни разу не видел, чтобы  я  нюхал  из
нее табак. У меня в табакерке  лежит  не  табак,  а  кусочек  пармезана  -
итальянского сыра. Этот сыр мы отдадим Бену Ганну!
     Перед ужином мы зарыли старого Тома в песок, потом постояли немного с
непокрытыми головами на ветру.
     Дров из лесу натаскали целую груду, но капитан был все же недоволен.
     - Завтра я заставлю вас работать как  следует,  -  сказал  он,  качая
головой.
     Поужинав  копченой  свининой  и  выпив  по  стакану  горячего  грога,
капитан, сквайр и доктор удалились на совещание.
     Но, по-видимому, ничего хорошего не приходило им в голову. Провизии у
нас было так мало, что мы должны были неизбежно умереть с  голоду  задолго
до прибытия помощи. Оставалось  одно:  убить  как  можно  больше  пиратов,
убивать их до тех пор, пока они не спустят свой черный флаг  или  пока  не
уйдут на "Испаньоле" в открытое море.  Из  девятнадцати  их  уже  осталось
пятнадцать, причем двое ранены, а один, подстреленный  у  пушки,  если  не
умер,  то,  во  всяком  случае,  ранен  тяжело.  Каждый  раз,  когда   нам
представится возможность выстрелить  в  них,  мы  должны  стрелять.  Нужно
тщательно беречь наших людей и  помнить,  что  у  нас  есть  два  надежных
союзника: ром и климат.
     Ром уже взялся за дело: полмили отделяло нас от  пиратов,  и  тем  не
менее до поздней ночи слышали мы песни и  крики.  А  доктор  клялся  своим
париком, что скоро за  дело  возьмется  и  климат:  лагерь  пиратов  возле
болота, лекарств у них нет никаких, и через неделю половина из  них  будет
валяться в лихорадке.
     - Итак, - говорил доктор, - если им не удастся укокошить  нас  сразу,
они будут рады бросить остров и вернуться на шхуну. У них есть корабль,  и
они всегда могут заняться своим старым ремеслом - морским разбоем.
     - Это первый корабль, который мне пришлось потерять, - сказал капитан
Смоллетт.
     Я смертельно устал. Долго ворочался я,  перед  тем  как  заснуть,  но
потом спал как убитый.
     Все  уже  давно  встали,  позавтракали  и  натаскали  дров,  когда  я
проснулся, разбуженный шумом и криками.
     - Белый флаг! - сказал кто-то.
     И тотчас же раздался удивленный возглас:
     - Сам Сильвер!
     Я вскочил, протер глаза и кинулся к бойнице в стене.
  
 

20. СИЛЬВЕР-ПАРЛАМЕНТЕР

      Действительно,  к  частоколу  подошли  два  человека.  Один  из   них
размахивал белой тряпкой, а другой - не  кто  иной,  как  сам  Сильвер,  -
невозмутимо стоял рядом.
     Было еще очень рано.  Я  не  запомню  такого  холодного  утра.  Холод
пронизывал меня до костей. Небо было  ясное,  сияющее,  верхушки  деревьев
розовели в лучах восходящего солнца, но внизу, где стоял Сильвер со  своим
спутником, все еще была густая тень. У их ног клубился белый туман  -  вот
беда этого острова. Этот остров - сырое, малярийное, нездоровое место.
     - Все по местам! - сказал капитан. - Держу  пари,  что  они  затевают
какую-то хитрость. - Затем он крикнул разбойникам: - Кто идет?  Стой,  или
будем стрелять!
     - Белый флаг! - крикнул Сильвер.
     Капитан вышел на крыльцо и стал под прикрытием,  чтобы  предательская
пуля не угрожала ему. Обернувшись к нам, он приказал:
     - Отряд доктора - на вахту  к  бойницам!  Доктор  Ливси,  прошу  вас,
займите северную стену. Джим - восточную, Грей - западную. Другой вахте  -
заряжать мушкеты. Живее! И будьте внимательны!
     Потом снова обратился к разбойникам.
     - Чего вы хотите от нас с вашим белым флагом? - крикнул он.
     На этот раз ответил не Сильвер, а другой пират.
     - Капитан Сильвер, сэр, хочет подняться к вам на  борт,  заключить  с
вами договор! - прокричал он.
     - Капитан Сильвер? Я такого не знаю. Кто он? - спросил капитан.
     Мы слышали, как он добавил вполголоса:
     - Вот как! Уже капитан! Быстрое повышение в чине!
     Долговязый Джон ответил сам:
     - Это я, сэр. Наши несчастные ребята  выбрали  меня  капитаном  после
вашего дезертирства, сэр. - Слово  "дезертирство"  он  произнес  с  особым
ударением. - Мы готовы вам подчиниться опять, но,  конечно,  на  известных
условиях: если вы согласитесь подписать с нами договор. А пока  дайте  мне
честное слово, капитан Смоллетт, что вы отпустите меня отсюда живым  и  не
начнете стрельбу, прежде чем я не отойду от частокола.
     - У меня нет никакой охоты разговаривать с  вами,  -  сказал  капитан
Смоллетт. - Но если вы хотите говорить со мной, ступайте сюда. Однако если
вы замышляете предательство, то потом пеняйте на себя.
     - Этого достаточно, капитан! - весело воскликнул Долговязый  Джон.  -
Одного вашего слова достаточно. Я знаю, что вы джентльмен, капитан, и  что
на ваше слово можно вполне положиться.
     Мы видели, как человек с белым флагом старался удержать  Сильвера.  В
этом не было ничего удивительного,  потому  что  капитан  разговаривал  не
слишком любезно. Но Сильвер только засмеялся в  ответ  и  хлопнул  его  по
плечу, точно даже самая мысль об опасности представлялась ему  нелепостью.
Он подошел к частоколу, сначала перебросил  через  него  свой  костыль,  а
затем перелез и сам с необычайной быстротой и ловкостью.
     Должен признаться: я так  был  занят  всем  происходящим,  что  забыл
обязанности часового. Я покинул свой пост  у  восточной  бойницы  и  стоял
позади капитана,  который  сидел  на  пороге,  положив  локти  на  колени,
поддерживая голову руками, и смотрел в старый железный котел, где  бурлила
вода и плясали песчинки. Спокойно насвистывал он себе под нос:  "За  мною,
юноши и девы".
     Сильверу было  мучительно  трудно  взбираться  по  склону  холма.  На
крутизне, среди сыпучего песка и широких пней, он со  своим  костылем  был
беспомощен, как корабль на мели. Но он мужественно и  молчаливо  преодолел
весь путь, остановился перед капитаном и  отдал  ему  честь  с  величайшим
изяществом. На нем был его лучший наряд: длинный, до колен,  синий  кафтан
со множеством медных пуговиц и сдвинутая на затылок шляпа, обшитая тонкими
кружевами.
     - Вот и вы, любезный, - сказал капитан, подняв голову. - Садитесь.
     - Пустите меня в дом, капитан, - жалобно попросил Долговязый Джон.  -
В такое холодное утро, сэр, неохота сидеть на песке.
     - Если бы вы, Сильвер, - сказал капитан, - предпочли остаться честным
человеком, вы сидели бы теперь в своем камбузе. Сами виноваты. Либо вы мой
корабельный повар - и тогда  я  с  вами  обращаюсь  по-хорошему,  либо  вы
капитан Сильвер, бунтовщик и пират, - и тогда не  ждите  от  меня  ничего,
кроме виселицы.
     - Ладно, ладно, капитан, - сказал повар, садясь на  песок.  -  Только
потом вам придется подать мне руку, чтобы я мог  подняться...  Неплохо  вы
тут устроились!.. А, это Джим! Доброе утро, Джим... Доктор, мое  почтение!
Да вы тут все в сборе, словно счастливое  семейство,  если  разрешите  так
выразиться...
     - К делу, любезный, - перебил капитан. - Говорите, зачем вы пришли.
     - Правильно, капитан Смоллетт,  -  ответил  Сильвер.  -  Дело  прежде
всего. Должен признаться, вы ловкую штуку выкинули сегодня  ночью.  Кто-то
из вас умеет обращаться с ганшпугом.  Кое-кто  из  моих  людей  был  прямо
потрясен этим делом, да не только кое-кто, но все. Я  и  сам,  признаться,
потрясен. Может быть,  только  из-за  этого  я  и  пришел  сюда  заключить
договор. Но, клянусь громом,  капитан,  второй  раз  эта  история  вам  не
удастся! Мы всюду выставим часовых  и  уменьшим  выдачу  рома.  Вы,  верно
думаете, что мы все были пьяны мертвецки? Поверьте мне, я нисколько не был
пьян, я только устал, как собака. Если бы я проснулся на  секунду  раньше,
вы бы от меня не ушли. Он еще был жив, когда я добежал до него.
     - Дальше, - хладнокровно произнес капитан Смоллетт.
     Все, что говорил Сильвер, было для капитана загадкой,  но  капитан  и
бровью не повел. А я, признаться, смекнул кое-что. Мне  пришли  на  память
последние слова Бена Ганна. Я понял,  что  ночью  он  пробрался  в  лагерь
разбойников, когда они пьяные валялись  вокруг  костра.  Мне  было  весело
думать, что теперь в живых осталось только четырнадцать наших врагов.
     - Вот в чем дело, - сказал Сильвер. - Мы хотим достать  сокровища,  и
мы их достанем. А вы, конечно, хотите спасти свою жизнь и  имеете  на  это
полное право. Ведь у вас есть карта, не правда ли?
     - Весьма возможно, - отвечал капитан.
     - Я наверняка знаю, что она у вас есть, - продолжал Долговязый  Джон.
- И почему вы говорите со мной так сухо? Это не принесет вам  пользы.  Нам
нужна ваша карта, вот и все, а лично вам я не желаю ни малейшего зла...
     - Перестаньте, любезный, -  перебил  его  капитан,  -  не  на  такого
напали. Нам в точности известно, каковы были ваши намерения.  Но  это  нас
нисколько не тревожит, потому что руки у вас оказались коротки.
     Капитан спокойно взглянул на него и стал набивать свою трубку.
     - Если бы Эйб Грей... - начал Сильвер.
     - Стоп! - закричал мистер Смоллетт. - Грей ничего мне не говорил, и я
ни о чем его не спрашивал. Скажу больше: я с удовольствием взорвал  бы  на
воздух и вас, и его, и весь этот дьявольский остров! Вот что я  думаю  обо
всей вашей шайке, любезный.
     Эта гневная вспышка, видимо, успокоила Сильвера. Он  уже  начал  было
сердиться, но сдержался.
     - Как вам угодно, - сказал он. - Думайте, что хотите, я запрещать вам
не стану... Вы, кажется, собираетесь закурить трубку, капитан. И  я,  если
позволите, сделаю то же.
     Он набил табаком свою трубку  и  закурил.  Двое  мужчин  долго  молча
сидели, то  взглядывая  друг  другу  в  лицо,  то  затягиваясь  дымом,  то
нагибаясь вперед, чтобы сплюнуть. Смотреть на них  было  забавно,  как  на
театральное представление.
     - Вот наши условия, - сказал наконец Сильвер. - Вы нам  даете  карту,
чтобы мы могли найти сокровища,  вы  перестаете  подстреливать  несчастных
моряков и разбивать им головы, когда они спят. Если вы согласны на это, мы
предлагаем вам на выбор два выхода. Выход первый: погрузив  сокровища,  мы
позволяем вам вернуться на корабль, и я даю вам честное слово, что  высажу
вас где-нибудь на берег в целости. Если первый выход вам не нравится,  так
как многие мои матросы издавна точат на  вас  зубы,  вот  вам  второй:  мы
оставим вас здесь, на острове. Провизию мы поделим с  вами  поровну,  и  я
обещаю послать за вами первый же встречный корабль.  Советую  вам  принять
эти условия. Лучших условий вам не добиться. Надеюсь, -  тут  он  возвысил
голос, - все ваши люди тут в доме слышат мои слова, ибо сказанное одному -
сказано для всех.
     Капитан Смоллетт поднялся и вытряхнул пепел из своей трубки в  ладонь
левой руки.
     - И это все? - спросил он.
     - Это мое последнее слово, клянусь громом! - ответил Джон. - Если  вы
откажетесь, вместо меня будут говорить наши ружья.
     - Отлично, - сказал капитан. - А теперь послушайте меня. Если вы  все
придете ко мне сюда безоружные  поодиночке,  я  обязуюсь  заковать  вас  в
кандалы, отвезти в Англию и предать справедливому  суду.  Но  если  вы  не
явитесь, то помните, что зовут меня Александр Смоллетт,  что  я  стою  под
этим флагом и что я всех отправлю к дьяволу. Сокровищ вам не найти. Уплыть
на корабле вам не удастся: никто  из  вас  не  умеет  управлять  кораблем.
Сражаться вы тоже не мастера: против одного Грея было пятеро ваших,  и  он
ушел от всех. Вы крепко сели на мель, капитан Сильвер, и не скоро  сойдете
с нее. Это последнее доброе слово, которое  вы  слышите  от  меня.  А  при
следующей встрече я всажу пулю  вам  в  спину.  Убирайтесь  же,  любезный!
Поторапливайтесь!
     Глаза Сильвера вспыхнули яростью. Он вытряхнул огонь из своей трубки.
     - Дайте мне руку, чтобы я мог подняться! - крикнул он.
     - Не дам, - сказал капитан.
     - Кто даст мне руку? - проревел Сильвер.
     Никто из нас не двинулся. Отвратительно ругаясь, Сильвер  прополз  до
крыльца, ухватился за него, и только тут ему удалось подняться. Он  плюнул
в источник.
     - Вы для меня вот как этот плевок!  -  крикнул  он.  -  Через  час  я
подогрею ваш старый блокгауз, как бочку рома. Смейтесь, разрази вас  гром,
смейтесь! Через час  вы  будете  смеяться  по-иному.  А  те  из  вас,  кто
останется в живых, позавидуют мертвым!
     И, снова выругавшись, он заковылял по песку. Раза  четыре  принимался
он перелезать через забор и падал. Наконец его перетащил человек  с  белым
флагом, и в одну минуту они исчезли среди деревьев.
 
  

21. АТАКА

      Как только Сильвер скрылся, капитан, все время не спускавший  с  него
глаз, обернулся и заметил, что на посту стоит только  один  Грей.  Впервые
увидели мы, как капитан сердится.
     - По местам! - проревел он.
     Мы кинулись к бойницам.
     - Грей, - сказал он, -  я  занесу  твое  имя  в  судовой  журнал.  Ты
исполнял свой  долг,  как  подобает  моряку...  Мистер  Трелони,  вы  меня
удивили, сэр!.. Доктор,  ведь  вы  носили  военный  мундир!  Если  вы  так
исполняли свой долг при Фонтенуа, вы бы лучше не сходили с койки.
     Вахта доктора была уже у бойниц, а остальные заряжали мушкеты. Мы все
покраснели - нам было стыдно.
     Капитан молча следил за нами. Потом заговорил снова.
     - Друзья, - сказал он, - я Сильвера  встретил,  так  сказать,  залпом
пушек всего борта. Я нарочно привел его в бешенство.  По  его  словам,  не
пройдет и часа, как мы подвергнемся нападению. Вы знаете, что  их  больше,
чем нас, но зато мы находимся в крепости.  Минуту  назад  я  мог  бы  даже
сказать, что у нас есть дисциплина. Я не сомневаюсь, что мы можем победить
их, если вы захотите победить.
     Затем он обошел нас всех и признал, что на этот раз все в порядке.
     В двух узких стенах сруба - в восточной и западной - было  только  по
две бойницы. В южной, где находилась дверь, - тоже две.  А  в  северной  -
пять. У нас было двадцать мушкетов на семерых. Дрова мы сложили  в  четыре
штабеля, посередине каждой стороны. Эти штабеля мы  называли  столами.  На
каждом столе лежало по четыре заряженных мушкета, чтобы защитники крепости
всегда имели их под рукой. А между мушкетами сложены были кортики.
     - Тушите огонь, - сказал капитан. - Уже потеплело, а дым  только  ест
глаза.
     Мистер Трелони вынес наружу железную решетку очага и  разбросал  угли
по песку.
     - Хокинс еще не завтракал... Хокинс,  бери  свой  завтрак  и  ешь  на
посту, -  продолжал  капитан  Смоллетт.  -  Пошевеливайся,  дружок,  а  то
останешься без завтрака... Хантер, раздай всем грог.
     Пока мы возились, капитан обдумал до конца план защиты.
     -  Доктор,  вам  поручается  дверь,  -  проговорил  он.   -   Глядите
хорошенько, но не слишком выставляйтесь вперед. Стойте внутри и  стреляйте
из двери... Хантер, ты возьмешь восточную стену... Джойс, друг  мой,  бери
западную... Мистер Трелони, вы лучший стрелок, -  берите  вместе  с  Греем
северную стену, самую  длинную,  с  пятью  бойницами.  Это  самая  опасная
сторона. Если им удастся добежать до нее и стрелять в нас  через  бойницы,
дело наше будет очень плохо... А мы с  тобой,  Хокинс,  никуда  не  годные
стрелки. Мы будем заряжать мушкеты и помогать всем.
     Капитан был прав. Едва солнце поднялось над вершинами деревьев, стало
жарко, и туман исчез. Скоро песок начал обжигать нам пятки  и  на  бревнах
сруба выступила  растопленная  смола.  Мы  сбросили  камзолы,  расстегнули
вороты у рубах, засучили до плеч рукава.  Каждый  стоял  на  своем  посту,
разгоряченный жарой и тревогой.
     Так прошел час.
     - Дьявол! - сказал  капитан.  -  Становится  скучно.  Грей,  засвисти
какую-нибудь песню.
     В это мгновение впервые стало ясно, что на нас готовится атака.
     -  Позвольте  спросить,  сэр,  -  сказал  Джойс,  -  если   я   увижу
кого-нибудь, я должен стрелять?
     - Конечно! - крикнул капитан.
     - Спасибо, сэр, - сказал Джойс все так же спокойно и вежливо.
     Ничего  не  случилось,   но   вопрос   Джойса   заставил   нас   всех
насторожиться. Стрелки держали мушкеты наготове, а капитан  стоял  посреди
сруба, сжав губы и нахмурив лоб. Так прошло несколько секунд. Вдруг  Джойс
просунул в бойницу свой мушкет и выстрелил. Звук его выстрела еще не успел
затихнуть, как нас стали обстреливать со  всех  сторон,  залп  за  залпом.
Несколько пуль ударилось в бревна частокола.  Но  внутрь  не  залетела  ни
одна, и, когда дым рассеялся, вокруг  частокола  и  в  лесу  было  тихо  и
спокойно, как прежде. Ни одна веточка  не  шевелилась.  Ни  одно  дуло  не
поблескивало в кустах. Наши враги как сквозь землю провалились.
     - Попал ты в кого-нибудь? - спросил капитан.
     - Нет, сэр, - ответил Джойс. - Кажется, не попал, сэр.
     - И то хорошо, что правду говоришь, - проворчал капитан  Смоллетт.  -
Заряди его ружье, Хокинс... Как вам  кажется,  доктор,  сколько  на  вашей
стороне было выстрелов?
     - Я могу ответить точно, - сказал доктор Ливси,  -  три  выстрела.  Я
видел две вспышки - две рядом и одну дальше, к западу.
     - Три! - повторил капитан. - А сколько на вашей, мистер Трелони?
     Но тут ответить было нелегко. С севера стреляли много. Сквайр уверял,
что было всего семь выстрелов, а Грей - что их было восемь или  девять.  С
востока и  запада  выстрелили  только  по  одному  разу.  Очевидно,  атаки
следовало ожидать с севера, а  с  других  сторон  стреляли,  только  чтобы
отвлечь  наше  внимание.  Однако  капитан  Смоллетт   не   изменил   своих
распоряжений.
     - Если разбойникам удастся перелезть через частокол, - говорил он,  -
они могут захватить любую незащищенную бойницу и  перестрелять  нас  всех,
как крыс, в нашей собственной крепости.
     Впрочем, времени для  размышлений  у  нас  было  немного.  На  севере
внезапно раздался громкий крик, и небольшой  отряд  пиратов,  выскочив  из
лесу, кинулся к частоколу. В то же мгновение нас снова начали обстреливать
со всех сторон. В открытую дверь влетела пуля и раздробила мушкет  доктора
в щепки. Нападающие лезли через частокол,  как  обезьяны.  Сквайр  и  Грей
стреляли снова и  снова.  Трое  свалились  -  один  внутрь,  двое  наружу.
Впрочем, один из них, вероятно, напуган, а не ранен,  так  как  сейчас  же
вскочил на ноги и скрылся в лесу.
     Двое лежали на земле, один  убежал,  четверо  благополучно  перелезли
через частокол. Семеро или восьмеро остальных пиратов, имевших,  очевидно,
по нескольку мушкетов каждый, непрерывно обстреливали, сидя  в  чаще,  наш
дом. Однако обстрел этот не принес нам никакого вреда.
     Четверо проникших внутрь частокола, крича, бежали к зданию.  Засевшие
в лесу тоже кричали, чтобы подбодрить товарищей. Наши стрелки стреляли  не
переставая, но так торопились, что, кажется, не попали  ни  разу.  В  одно
мгновение четверо пиратов взобрались на холм и напали на нас. Голова Джоба
Эндерсона, боцмана, появилась в средней бойнице.
     - Бей их! Бей их! - ревел он громовым голосом.
     В то же мгновение другой  пират,  схватив  за  дуло  мушкет  Хантера,
выдернул его, просунул в бойницу и ударил Хантера прикладом с такой силой,
что  несчастный  без  чувств  повалился  на  пол.  Тем  временем   третий,
благополучно обежав вокруг дома, неожиданно появился в дверях и кинулся  с
кортиком на доктора.
     Мы оказались в таком положении, в каком до сих пор были  наши  враги.
Только что мы стреляли из-под прикрытия в незащищенных пиратов,  а  теперь
сами, ничем не защищенные, должны были вступить врукопашную с врагом. Сруб
заволокло пороховым дымом, но это оказалось нам на руку: благодаря дымовой
завесе мы и остались в живых. В ушах у меня гудело  от  криков,  стонов  и
пистолетных выстрелов.
     - На вылазку, вперед, врукопашную! Кортики! - закричал капитан.
     Я схватил со штабеля  кортик.  Кто-то  другой,  тоже  хватая  кортик,
резнул им меня по суставам пальцев, но я  даже  не  почувствовал  боли.  Я
ринулся в дверь, на солнечный свет. Кто-то выскочил за мной  следом  -  не
знаю кто. Прямо передо мной доктор гнал вниз по склону холма напавшего  на
него пирата. Я видел, как одним ударом доктор вышиб у него из рук  оружие,
потом полоснул кортиком по лицу.
     - Вокруг дома! Вокруг дома! - закричал капитан.
     И, несмотря на общее смятение  и  шум,  я  подметил  перемену  в  его
голосе.
     Машинально подчиняясь команде,  я  повернул  к  востоку,  с  поднятым
кортиком обогнул угол дома и сразу встретился лицом к лицу  с  Эндерсоном.
Он заревел, и его тесак взвился над моей головой, блеснув на солнце. Я  не
успел даже струсить. Уклоняясь от удара, я  оступился  в  мягком  песке  и
покатился вниз головой по откосу.
     Когда я во время атаки выскочил из двери,  другие  пираты  уже  лезли
через частокол, чтобы покончить с нами. Один  из  них,  в  красном  ночном
колпаке, держа кортик в зубах, уже закинул ногу, готовясь  спрыгнуть.  Мое
падение с холма произошло так быстро, что, когда я поднялся на  ноги,  все
оставалось в том же положении: пират в красном  колпаке  сидел  в  той  же
позе, а голова другого только высунулась из-за частокола. И все же  в  эти
несколько мгновений сражение окончилось, и победа осталась за нами.
     Грей, выскочивший из двери вслед за мной,  уложил  на  месте  рослого
боцмана, прежде чем тот успел вторично замахнуться ножом. Другой пират был
застрелен у бойницы в тот миг, когда он собирался выстрелить внутрь  дома.
Он корчился на песке в предсмертной агонии, не выпуская из рук  дымящегося
пистолета. Третьего,  как  я  уже  сказал,  заколол  доктор.  Из  четверых
пиратов, перелезших через частокол, в живых остался  только  один.  Бросив
свой кортик на поле сражения, он, полный смертельного ужаса, карабкался на
частокол, чтобы удрать, и все время срывался.
     - Стреляйте! Стреляйте из дома! - кричал доктор. - А вы, молодцы, под
прикрытие!
     Но  слова  его  пропали  даром.  Никто  не  выстрелил.  Последний  из
атакующих благополучно перелез через частокол и скрылся вместе со всеми  в
лесу. Через минуту из нападающих никого не осталось, за  исключением  пяти
человек: четверо лежали внутри укрепления и один снаружи. Доктор, Грей и я
кинулись в дверь, под защиту толстых стен сруба. Оставшиеся в живых  могли
каждую минуту  добежать  до  своих  мушкетов  и  опять  открыть  стрельбу.
Пороховой дым рассеялся, и мы сразу увидели,  какой  ценой  досталась  нам
победа.  Хантер  лежал  без  чувств  возле   своей   бойницы.   Джойс,   с
простреленной головой, затих навеки. Сквайр поддерживал капитана, и лица у
обоих были бледны.
     - Капитан ранен! - сказал мистер Трелони.
     - Все убежали? - спросил мистер Смоллетт.
     - Все, кто мог, - ответил доктор. - Но пятерым уже не бегать никогда!
     - Пятерым! - вскричал капитан. - Не так плохо. У них выбыло из  строя
пятеро, у нас только трое - значит, нас теперь четверо против девяти.  Это
лучше, чем было вначале: семеро против девятнадцати [на самом деле в живых
вскоре  осталось  только   восемь   разбойников,   потому   что   человек,
подстреленный мистером Трелони на борту шхуны, умер в тот  же  вечер;  но,
конечно, мы узнали об этом значительно позже].
   
 

 * ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА МОРЕ *

  

22. КАК НАЧАЛИСЬ МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА МОРЕ

      Разбойники не возвращались. Ни один из них даже не выстрелил из лесу.
"Они получили свой паек на сегодня", - выразился о них капитан.  Мы  могли
спокойно перевязывать раненых и готовить обед. Стряпали на этот раз сквайр
и я. Несмотря на опасность, мы предпочли стряпать во дворе, но и  туда  до
нас доносились ужасные стоны наших раненых.
     Из восьми человек, пострадавших в бою, остались в живых только  трое:
пират, подстреленный у бойницы, Хантер и капитан Смоллетт. Положение  двух
первых было безнадежное. Пират вскоре  умер  во  время  операции;  Хантер,
несмотря на все наши усилия, так и не пришел в сознание.  Он  прожил  весь
день, громко дыша,  как  дышал  после  удара  тот  старый  пират,  который
остановился у нас в трактире. Но  ребра  у  Хантера  были  сломаны,  череп
разбит при падении, и  в  следующую  ночь  он  без  стона,  не  приходя  в
сознание, скончался.
     Раны капитана были мучительны, но неопасны.  Ни  один  орган  не  был
сильно поврежден. Пуля Эндерсона - первым  выстрелил  в  капитана  Джоб  -
пробила ему  лопатку  и  задела  легкое.  Вторая  пуля  коснулась  икры  и
повредила связки.
     Доктор уверял,  что  капитан  непременно  поправится,  но  в  течение
нескольких недель ему нельзя ходить, нельзя двигать рукой и  нельзя  много
разговаривать.
     Случайный порез у меня на  пальце  оказался  пустяком.  Доктор  Ливси
залепил царапину пластырем и ласково потрепал меня за уши.
     После  обеда  сквайр  и  доктор  уселись  возле  капитана   и   стали
совещаться. Совещание окончилось вскоре после полудня. Доктор взял шляпу и
пистолеты, сунул за пояс кортик, положил в карман карту, повесил  себе  на
плечо мушкет и, перебравшись через частокол  с  северной  стороны,  быстро
исчез в чаще.
     Мы с Греем сидели в дальнем углу  сруба,  чтобы  не  слышать,  о  чем
говорят наши старшие. Грей был так потрясен  странным  поступком  доктора,
что вынул изо рта трубку и забыл снова положить ее в рот.
     - Что за чертовщина! - сказал он. - Уж не спятил ли  доктор  Ливси  с
ума?
     - Не думаю, - ответил я. - Из нас всех он спятит с ума последним.
     - Пожалуй что и так, - сказал Грей. -  Но  если  он  в  здравом  уме,
значит, это я сумасшедший.
     - Просто у доктора есть какой-то план, - объяснил я. -  По-моему,  он
пошел повидаться с Беном Ганном.
     Как потом оказалось, я был прав.
     Между тем жара в срубе  становилась  невыносимой.  Полуденное  солнце
накалило песок во дворе, и в голове у меня  зашевелилась  дикая  мысль.  Я
стал завидовать доктору, который шел по прохладным лесам,  слушал  птичек,
вдыхал смолистый запах сосен, в то время как я жарился  в  этом  проклятом
пекле, где одежда  прилипала  к  горячей  смоле,  где  все  было  вымазано
человеческой кровью, где вокруг валялись мертвецы.
     Отвращение, которое внушала мне наша  крепость,  было  почти  так  же
велико, как и страх.
     Я мыл пол, я мыл посуду - и с каждой минутой чувствовал  все  большее
отвращение к этому месту  и  все  сильнее  завидовал  доктору.  Наконец  я
случайно оказался возле мешка с сухарями. Меня никто не видел.  И  я  стал
готовиться к бегству: набил сухарями оба кармана своего камзола.
     Вы можете назвать меня глупцом. Я  поступал  безрассудно,  я  шел  на
отчаянный риск, однако я принял все предосторожности, какие  были  в  моей
власти. Эти сухари не дадут мне умереть с голоду по крайней мере два дня.
     Затем я захватил два пистолета.  Пули  и  порох  были  у  меня,  и  я
чувствовал себя превосходно вооруженным.
     План мой, в сущности, был сам по себе не так уж плох. Я  хотел  пойти
на песчаную косу, отделяющую с  востока  нашу  бухту  от  открытого  моря,
отыскать белую скалу, которую я заметил вчера вечером,  и  посмотреть,  не
под ней ли Бен Ганн прячет свою лодку. Дело это было,  по-моему,  стоящее.
Но я знал наверняка, что меня ни за  что  не  отпустят,  и  решил  удрать.
Разумеется, это был такой дурной путь для  осуществления  моих  намерений,
что и намерение становилось  неправильным,  но  не  забудьте,  что  я  был
мальчишкой и уже принял решение.
     Скоро для бегства представился удобный случай. Сквайр и  Грей  делали
перевязку капитану. Путь был свободен. Я перелез через частокол и  скрылся
в чаще. Прежде чем мое отсутствие обнаружилось, я ушел уже так далеко, что
не мог услышать никаких окриков.
     Эта вторая моя безумная выходка была  еще  хуже  первой,  так  как  в
крепости осталось только двое здоровых людей. Однако, как  и  первая,  она
помогла нам спастись.
     Я направился прямо к восточному берегу острова, так как не хотел идти
по обращенной к морю стороне косы, чтобы меня не заметили со  шхуны.  День
уже клонился к вечеру, хотя солнце стояло еще высоко.  Идя  через  лес,  я
слышал впереди не только беспрерывный грохот прибоя, но также шум ветвей и
шелест листьев. Это  означало,  что  сегодня  морской  бриз  сильнее,  чем
обычно. Скоро повеяло прохладой. Еще  несколько  шагов  -  и  я  вышел  на
опушку. Передо мной до самого  горизонта  простиралось  озаренное  солнцем
море, а возле берега кипел и пенился прибой.
     Я ни разу не видел, чтобы море около Острова Сокровищ было  спокойно.
Даже в ясные дни, когда солнце сияет  ослепительно  и  воздух  неподвижен,
громадные валы с грохотом катятся на внешний берег.  На  острове  едва  ли
существует такое место, где можно было бы укрыться от шума прибоя.
     Я шел по берегу, наслаждаясь прогулкой. Наконец, решив, что  я  зашел
уже достаточно далеко на юг, я  осторожно  пополз  под  прикрытием  густых
кустов вверх, на хребет косы.
     Позади  меня  было  море,  впереди  бухта.  Морской  ветер,  как   бы
утомившись своей собственной яростью, утихал. Его сменили легкие воздушные
течения с юга и  юго-востока,  которые  несли  с  собой  густой  туман.  В
проливе,  защищенном  Островом  Скелета,   была   такая   же   неподвижная
свинцово-тусклая вода, как в тот  день,  когда  мы  впервые  его  увидели.
"Испаньола" вся, от вершины мачты до ватерлинии, с повисшим черным флагом,
отражалась, как в зеркале.
     Возле корабля я увидел ялик. На корме сидел Сильвер. Его я  узнал  бы
на любом расстоянии. Он разговаривал с двумя  пиратами,  перегнувшимися  к
нему через борт корабля. У одного из них на голове торчал красный  колпак.
Это был тот самый негодяй, который недавно перелезал через  частокол.  Они
болтали и смеялись, но меня отделяла от них целая миля, и, понятно,  я  не
мог расслышать ни слова. Потом до меня  донесся  страшный,  нечеловеческий
крик. Сначала я испугался, но затем узнал голос Капитана Флинта,  попугая.
Мне даже почудилось, что я разглядел пеструю птицу на руке у Сильвера.
     Ялик отчалил и понесся к берегу, а человек в красном  колпаке  вместе
со своим товарищем спустился в каюту.
     Солнце скрылось за Подзорной Трубой, туман сгустился, быстро темнело.
Я понял, что нельзя терять ни минуты, если я хочу найти лодку сегодня.
     Белая скала была хорошо  видна  сквозь  заросли,  но  находилась  она
довольно далеко, примерно одну восьмую мили по косе, и я  потратил  немало
времени, чтобы до нее добраться. Часто я полз на  четвереньках  в  кустах.
Была уже почти ночь, когда я коснулся руками шершавых боков скалы. Под ней
находилась небольшая ложбина, поросшая зеленым  мохом.  Эта  ложбина  была
скрыта  от  взоров  песчаными  дюнами  и  малорослым   кустарником,   едва
достигавшим моих колен. В ее глубине я увидел  шатер  из  козьих  шкур.  В
Англии такие шатры возят с собой цыгане.
     Я спустился в ложбину, приподнял край шатра и нашел  там  лодку  Бена
Ганна. Из всех самодельных лодок эта была, так сказать, самая самодельная.
Бен сколотил из крепкого дерева кривобокую раму, обшил ее козьими  шкурами
мехом внутрь - вот и вся лодка. Не знаю,  как  выдерживала  она  взрослого
человека - даже я помещался в ней с трудом. Внутри я  нашел  очень  низкую
скамейку, подпорку для ног и весло с двумя лопастями.
     Никогда прежде я  не  видел  плетеных  рыбачьих  челнов,  на  которых
плавали древние британцы. Но  впоследствии  мне  удалось  познакомиться  с
ними. Чтобы вы яснее представили себе лодку Бена  Ганна,  скажу,  что  она
была похожа на самое первое и самое неудачное из этих суденышек. И все  же
она обладала главными преимуществами древнего человека: была легка,  и  ее
свободно можно было переносить с места на место.
     Теперь, вы  можете  подумать,  раз  я  нашел  лодку,  мне  оставалось
вернуться в блокгауз. Но тем временем в голове у меня возник новый план. Я
был так доволен этим планом, что никакому капитану Смоллетту не удалось бы
заставить меня от него отказаться. Я задумал, пользуясь  ночной  темнотой,
подплыть к "Испаньоле" и перерезать якорный канал. Пусть течение  выбросит
ее на берег где угодно. Я был убежден, что  разбойники,  получившие  такой
отпор сегодня утром, собираются поднять якорь и уйти в  море.  Этому  надо
помешать, пока не поздно. На корабле в распоряжении вахтенных не  осталось
ни одной шлюпки, и, следовательно, эту затею можно выполнить  без  особого
риска.
     Поджидая, когда окончательно стемнеет, я  сел  на  песок  и  принялся
грызть  сухари.  Трудно  представить  себе  ночь,  более  подходящую   для
задуманного мною предприятия. Все небо  заволокло  густым  туманов.  Когда
погасли последние дневные лучи, абсолютная тьма окутала Остров Сокровищ. И
когда наконец я, взвалив на плечи челнок, вышел из лощины  и,  спотыкаясь,
побрел к воде, среди полного мрака светились только два огонька: в  первом
я узнал большой костер на берегу, на болоте, возле  которого  пьянствовали
пираты; другой огонек был, в сущности, заслонен  от  меня:  это  светилось
кормовое окно корабля, повернутого ко мне носом. Я видел  только  световое
пятно озаренного им тумана.
     Отлив уже начался, и между водой и  берегом  обнажился  широкий  пояс
мокрого песка. Много раз я по щиколотку погружался в жидкую грязь,  прежде
чем нагнал отступающую воду. Пройдя  несколько  шагов  вброд,  я  проворно
спустил челнок на поверхность воды, килем вниз.
 
Продолжение 
 
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА