«Де́ти капита́на Гра́нта» - роман французского писателя Жюля Верна, В романе главные герои - лорд и леди Гленарван, майор Мак-Наббс, Жак Паганель, Мэри и Роберт Грант, Джон Манглс - в поисках капитана Гранта путешествуют вокруг Земли по Южной Америке через Патагонию, по Австралии и Новой Зеландии, строго следуя 37-й параллели южной широты. Читайте роман на веб-сайте «Целитель Природа».


 

 

©  2011-14 Целитель Природа

Портрет Жюля Верна

 

Произведения Жюля Верна

"Двадцать тысяч лье под водой". "Таинственный остров". "Дети капитана гранта"

Биография Жюля Верна

Верн (Verne) Жюль (8.2.1828, Нант, — 24.3.1905, Амьен), французский писатель. Один из создателей жанра научно-фантастического романа. Сын адвоката. По образованию юрист. Литературную деятельность начал в 1849 как автор незначительных пьес. В конце 1862 (датирован 1863) вышел первый роман «Пять недель на воздушном шаре»; затем Верн. опубликовал свыше 65 научно-фантастических, приключенческо-географических и социально-сатирических романов, а также повестей и рассказов: «Путешествие к центру Земли» (1864), «С Земли на Луну» (1865), «Вокруг Луны» (1869), «Дети капитана Гранта» (1867—68), «20000 лье под водой» (1869—70), «Вокруг света в 80 дней» (1872), «Таинственный остров» (1875), «Пятнадцатилетний капитан» (1878) и др. Верн — также автор трудов по географии и истории географических исследований. Его творчество проникнуто романтикой науки, раскрывающей тайны нашей планеты и Вселенной. Герой Верна — бескорыстный учёный, гуманист, иногда борец против тирании и национального гнёта. Демократ и республиканец, Верн был связан с утопическими социалистами и деятелями Парижской Коммуны 1871. Выступал против использования достижений науки в интересах богачей (рассказ «В XXIX веке. Один день американского журналиста в 2889 году», 1889; роман «Плавучий остров», 1895). В ряде романов Верна появляется образ учёного-человеконенавистника, стремящегося к мировому господству («500 миллионов Бегумы», 1879; «Властелин мира», 1904), или учёного, ставшего орудием тиранов, использующих науку в преступных целях («Равнение на знамя», 1896, и другие).

 В России творчество Верна издавна пользуется постоянной любовью. Первый роман «Пять недель на воздушном шаре» (перевод под названием «Воздушное путешествие через Африку», 1864) вызвал положительную рецензию М. Е. Салтыкова-Щедрина (см. Полн. собр. соч., т. 5, 1937, с. 379). Именем Верна назван кратер на обратной стороне Луны.

 Источник: БСЭ

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

Архипелаг история. Питекантроп

 

Дети капитана гранта

жюль верн

часть первая

Рыба молот, три документа, малькольм касл, Предложение эден гленарван, отплытие "Дункана", пассажир каюты номер шесть, откуда прибыл и куда направляется жак паганель, одним хорошим человеком больше на "Дункане", Против Магеллана, тридцать седьмая параллель, переход через, чили, на высоте двенадцать тысяч футов, спуск с Кордильер

Продолжение

 

I. Рыба-молот

   26 июля 1864 года при сильном северо-восточном ветре мчалась,  на  всех
парах  вдоль  Северного  пролива  великолепная  яхта.   На   верхушке   ее
бизань-мачты развевался английский флаг, а на голубом  вымпеле  грот-мачты
виднелись расшитые золотом, увенчанные герцогской короной инициалы "Э.Г.".
Яхта носила название "Дункан". Она принадлежала лорду Эдуарду  Гленарвану,
одному из шестнадцати  шотландских  пэров,  заседающих  в  палате  лордов,
почетному члену известного во  всем  Соединенном  Королевстве  Темзинского
яхт-клуба.
   На борту "Дункана" находились: Гленарван, его молодая жена леди Элен  и
двоюродный брат - майор Мак-Наббс.
   Недавно  спущенная  на  воду,  яхта  заканчивала  пробное  плавание   в
нескольких милях от залива Клайда и возвращалась в Глазго.
   На горизонте вырисовывался уже остров Арран, как вдруг вахтенный матрос
доложил, что за кормой "Дункана" плывет какая-то  огромная  рыба.  Капитан
Джон Манглс немедленно приказал сообщить об этом лорду Эдуарду,  и  тот  в
сопровождении майора Мак-Наббса не  замедлил  подняться  на  ют  [кормовую
часть судна].
   - Что это за рыба? - спросил он капитана.
   - Я полагаю, сэр, что это крупная акула, - ответил Джон Манглс.
   - Акула в здешних водах! - недоверчиво воскликнул Гленарван.
   - В  этом  нет  ничего  удивительного,  -  подтвердил  капитан,  -  это
рыба-молот - вид акул, встречающийся во всех морях и под  всеми  широтами.
Если я не ошибаюсь, то мы имеем дело с одной из этих подлых  тварей.  Если
разрешите, сэр, и если леди Гленарван доставит удовольствие присутствовать
при этой интересной охоте, то мы быстро узнаем, что это за рыба.
   - Ваше мнение, Мак-Наббс? - спросил Гленарван майора. -  Стоит  ли  нам
заняться этой ловлей?
   - Заранее согласен с вашим решением, - флегматично ответил майор.
   - Я полагаю, что необходимо уничтожать этих хищных  тварей,  -  заметил
Джон Манглс. -  Воспользуемся  случаем,  если  вам  угодно,  -  это  будет
одновременно и захватывающее зрелище и доброе дело.
   - Хорошо, приступайте, Джон, - согласился лорд Гленарван.
   Он послал предупредить леди Элен, и она,  заинтересованная  предстоящей
необычайной рыбной ловлей, поспешила на ют к мужу.
   Море было спокойно, и можно было без труда  следить  за  стремительными
движениями хищной рыбы, которая с удивительным проворством то  ныряла,  то
устремлялась вслед за яхтой.
   Джон Манглс отдал необходимые распоряжения. Матросы сбросили с  правого
борта яхты толстый  канат  с  крюком,  на  конец  которого  насажена  была
приманка - большой кусок сала. Прожорливая акула, хотя и находилась  ярдах
в пятидесяти от "Дункана", но, учуяв приманку, стрелой понеслась  догонять
яхту. Теперь отчетливо можно было видеть, как ее плавники, серые на концах
и черные у основания, мощно рассекали волны,  в  то  время  как  ее  хвост
служил рулем, не позволяя отклониться в сторону.  По  мере  того  как  она
приближалась к приманке, ее огромные выпуклые глаза, казалось,  загорались
алчностью,  а  когда  она  переворачивалась,  то  широко  разевала  пасть,
усеянную четырьмя рядами зубов.  Ее  огромная  голова  напоминала  двойной
молоток, насаженный на рукоятку. Джон Манглс не ошибся,  -  действительно,
это была самая прожорливая представительница семейства акул: рыба-молот.
   Пассажиры и команда "Дункана" с напряженным вниманием следили за  всеми
движениями акулы. Вскоре она приблизилась к  приманке,  стремясь  половчее
схватить ее, перевернулась на спину, и мгновенно огромный кусок сала исчез
в ее пасти.
   Сильно дернув канат, акула сама себя "подцепила" на крюк.
   Матросы поспешно принялись подтягивать свою добычу при  помощи  блоков,
прикрепленных к грот-рее.
   Акула, чувствуя, что ее вытаскивают из родной стихии, яростно забилась,
но ее быстро усмирили. Накинутая на хвост мертвая петля  парализовала  все
ее движения.  Спустя  несколько  мгновений  акулу  подняли  над  бортовыми
сетками и сбросили на палубу. К ней осторожно приблизился матрос и сильным
ударом топора отсек ее страшный хвост.
   Ловля окончилась.  Больше  нечего  было  опасаться  хищницы.  Ненависть
моряков к акулам была удовлетворена, но их любопытство не  угасло.  Обычно
на всех судах принято тщательно исследовать желудок акул. Матросы, зная ее
неразборчивую прожорливость, надеются на какую-нибудь находку,  и  надежды
их порой сбываются.
   Леди Гленарван,  не  пожелав  присутствовать  при  столь  отталкивающем
зрелище, перешла на рубку. Акула была еще жива. То был  крупный  экземпляр
десяти футов длиной и весом более шестисот фунтов.  Такие  размеры  и  вес
были обычны для рыбы-молота. Но, не  являясь  самой  крупной  среди  акул,
рыба-молот тем не менее самая опасная.
   Вскоре огромную рыбу  без  всяких  церемоний  разрубили  топором.  Крюк
проник в глубь желудка,  оказавшегося  совершенно  пустым.  Видимо,  акула
давно голодала. Разочарованные моряки хотели было выбросить тушу  в  море,
как  вдруг  внимание  боцмана  привлек  какой-то  грубый  предмет,  плотно
застрявший в одной из складок утробы хищницы.
   - Это что такое? - воскликнул он.
   - Это кусок скалы, который акула проглотила, чтобы набить себе желудок,
- ответил один из матросов.
   - Ну да! -  отозвался  другой.  -  Просто-напросто  это  ядро,  которым
выпалили в желудок этой твари, только она не успела его переварить.
   - Бросьте болтать! - вмешался в разговор помощник капитана Том Остин. -
Разве вы не видите, что эта тварь  была  горькой  пьяницей,  и,  чтобы  не
потерять ни капли, она вылакала не только вино, но проглотила и бутылку.
   - Как! - воскликнул лорд Гленарван. - Бутылка - в желудке акулы?
   - Да, самая настоящая бутылка, - подтвердил Остин, - только видно,  что
из погреба она вышла давненько!
   -  Ну-ка,  Том,  вытащите  бутылку,  да  осторожнее,  -  приказал  лорд
Гленарван, - бутылки, найденные в море, часто содержат важные документы.
   - Вы полагаете? - спросил майор Мак-Наббс.
   - Да, во всяком случае, это возможно.
   - О, не спорю, - отозвался майор, -  я  вполне  допускаю,  что  бутылка
хранит какую-нибудь тайну.
   - Сейчас мы узнаем это, - промолвил Гленарван. - Ну, как дела, Том?
   -  Вот,  сэр,  -  ответил   помощник   капитана,   показывая   какой-то
бесформенный предмет, который он с трудом извлек из желудка акулы.
   - Отлично! - сказал Гленарван. - Прикажите тщательно обмыть эту грязную
бутылку и принесите ее в рубку.
   Том   повиновался,   и   бутылка,   найденная   при   столь    странных
обстоятельствах, вскоре очутилась на столе в кают-компании.  Вокруг  стола
разместились: лорд Гленарван, майор Мак-Наббс, капитан Джон Манглс и  леди
Элен, любопытная, как все женщины.
   В море всякий пустяк - событие. Минуту  все  молчали.  Каждый  взглядом
вопрошал хрупкий сосуд, скрывал ли он тайну какого-нибудь  кораблекрушения
или только пустяковую записку, вверенную воле волн каким-нибудь  скучающим
мореплавателем.
   Однако надо было узнать, в чем же  дело,  и  Гленарван  тотчас  занялся
осмотром  бутылки,  действуя  со  всей   необходимой   в   таких   случаях
предосторожностью. Он в эту минуту похож был на коронера [официальное лицо
в  Англии,  ведущее   следствие   в   случае   чьей-нибудь   внезапной   и
подозрительной смерти], пытающегося напасть на следы важного преступления.
И, поступая таким образом, Гленарван  был  прав,  ибо  очень  часто  самая
ничтожная на первый взгляд деталь наталкивает на важное открытие.
   Прежде чем  раскупорить  бутылку,  Гленарван  внимательно  осмотрел  ее
снаружи. На ее длинном, узком,  крепком  горлышке  уцелел  обрывок  ржавой
проволоки. Стенки бутылки, очень плотные, способные выдержать  давление  в
несколько  атмосфер,  свидетельствовали  о  том,  что  бутылка  отлита   в
Шампаньи. Такими бутылками виноделы Аи и Эперне разбивают спинки  стульев,
причем на стекле не остается даже царапины. Неудивительно, что этот  сосуд
мог легко перенести все превратности длительного странствия.
   - Бутылка из-под клико, - удостоверил майор.
   Так как Мак-Наббс слыл знатоком в этой области, то никто  его  слов  не
оспаривал.
   - Дорогой майор, - сказала Элен, - что толку в том, какое вино  было  в
этой бутылке, если мы не знаем, откуда она приплыла.
   - Мы это узнаем, дорогая Элен, - сказал лорд Гленарван. - Уже и  сейчас
можно утверждать, что она проделала большой  путь.  Обратите  внимание  на
известковые отложения, которыми она  покрылась  под  воздействием  морской
воды. Эта бутылка долго носилась  по  океану,  прежде  чем  ее  проглотила
акула.
   - Я, безусловно, согласен с вами, - отозвался майор.  -  Действительно,
этот хрупкий сосуд в окаменевшей оболочке  совершил,  по-видимому,  долгое
путешествие.
   - Но откуда он? - спросила леди Элен.
   -  Терпение,  терпение,  дорогая  Элен:  в  таких  случаях   необходима
выдержка. Мне кажется, что я не ошибусь, считая, что бутылка сама  ответит
на наши вопросы.
   Сказав это, Гленарван начал  счищать  твердые  наросты,  предохраняющие
горлышко бутылки, - вскоре показалась пробка, сильно  попорченная  морской
водой.
   - Досадно! - воскликнул Гленарван. -  Если  тут  хранятся  какие-нибудь
документы, то они окажутся подмоченными.
   - Боюсь, что так, - согласился майор.
   - К тому же, - продолжал Гленарван, - эта  плохо  закупоренная  бутылка
могла утонуть, но, к счастью, ее вовремя проглотила акула и  доставила  на
борт "Дункана".
   - Конечно, - сказал Джон Манглс, - но жаль, что мы не выловили  бутылку
в открытом море,  под  определенной  широтой  и  долготой.  Тогда,  изучив
воздушные и морские течения, можно было бы установить пройденный  бутылкой
путь, а теперь, с таким почтальоном, как акула, плывущим  против  ветра  и
течений, будет очень трудно в этом разобраться.
   - Посмотрим, - сказал Гленарван и с величайшей осторожностью  откупорил
бутылку.
   По кают-компании распространился крепкий запах морской воды.
   - Что там? - с чисто женским нетерпением спросила Элен.
   - Да, я был прав, - отозвался Гленарван, - тут есть документы.
   - Документы! Документы! - воскликнула леди Элен.
   - Но, по-видимому, они отсырели, - заметил Гленарван, -  их  невозможно
извлечь, так крепко они прилипли к стенкам бутылки.
   - Разобьем бутылку, - предложил Мак-Наббс.
   - Я предпочел бы ее сохранить, - ответил Гленарван.
   - И я, - согласился майор.
   -  Конечно,  -  вмешалась  Элен,  -  но  так  как   содержимое   ценнее
содержащего, то я предлагаю пожертвовать последним.
   - Достаточно, сэр, отбить горлышко, -  посоветовал  Джон  Манглс,  -  и
можно будет вынуть документы, не повредив их.
   - Правильно, дорогой Эдуард! - воскликнула леди Элен.
   Иным способом действительно трудно  было  бы  извлечь  бумаги,  и  лорд
Гленарван решил отбить горлышко драгоценной бутылки. Но так как каменистый
нарост на  бутылке  приобрел  твердость  гранита,  пришлось  прибегнуть  к
молотку. Вскоре на стол посыпались осколки стекла и  показались  слипшиеся
клочки бумаги. Гленарван осторожно вынул их, разложил перед  собой.  Элен,
майор и капитан тесным кругом обступили его.
 
  

2. ТРИ ДОКУМЕНТА

   Извлеченные из бутылки клочки бумаги были наполовину разъедены  морской
водой. Из почти расплывшихся строк еле-еле можно было разобрать  кое-какие
непонятные  слова.  В  течение  нескольких  минут  Гленарван   внимательно
рассматривал клочки. Он поворачивал их то так, то сяк, разглядывая на свет
и изучая малейшие следы уцелевших слов, которые пощадило море. Наконец  он
обернулся к друзьям, внимательно смотревшим на него.
   - Здесь, - сказал он, - три документа, по-видимому копии одного и  того
же.  Один  написан  по-английски,  второй  -  по-французски  и  третий   -
по-немецки. Несколько уцелевших слов не допускают в этом сомнения.
   - А можно уловить смысл документа? - спросила леди Гленарван.
   - Трудно утверждать что-нибудь определенное,  дорогая  Элен,  уцелевшие
слова слишком отрывочны.
   - А может быть, они дополняют друг друга? - спросил майор.
   - Несомненно, - ответил Джон Манглс. - Вряд ли морская вода  уничтожила
в трех документах одни и те же слова. Сличая сохранившиеся  обрывки  фраз,
мы в конце концов доберемся до их смысла.
   - Вот этим мы и займемся, - сказал лорд Гленарван, -  но  будем  делать
это постепенно. Начнем с английского документа.
   В этом документе строки и слова были расположены следующим образом:
 
   ..... 62 ..................... Bri ................ gow
   sink ............................................. stra
   .............. aland ..................................
   ........... skipp ... Gr ..............................
   ................................. that monit ... of long
   and ......................................... ssistance
   ........................ lost
 
   - Да, тут трудно что-нибудь понять, - разочарованно сказал майор.
   - Во всяком случае, - заметил капитан, - это по-английски.
   - Безусловно, - отозвался лорд Гленарван, - слова  sink,  aland,  that,
and, lost уцелели; a skipp, очевидно, значит шкипер. Видимо, речь  идет  о
каком-то мистере Гр., капитане потерпевшего крушение  судна  [слова  sink,
aland, that, and,  lost  соответственно  означают:  терпеть  крушение,  на
земле, этот, и, пропавший].
   - Добавим к этому обрывки слов monit и ssistance, - сказал Джон Манглс,
- смысл их совершенно ясен [monition - документ и assistance - помощь].
   - Ну вот, кое-что мы уже знаем! - воскликнула Элен.
   - К сожалению, тут не хватает многих строк,  -  заметил  майор.  -  Как
узнать название погибшего судна и место крушения?
   - Узнаем и это, - сказал лорд Гленарван.
   - Безусловно, - согласился  майор,  всегда  присоединявшийся  к  общему
мнению. - Но как?
   - Дополняя один документ другим.
   - Так примемся за дело! - взмолилась леди Элен.
   Второй  клочок  бумаги  был  попорчен  сильнее,  чем  первый.  На   нем
сохранились лишь немногие  бессвязные  слова,  расположенные  в  следующем
порядке:
 
   7 Iuni ..................... Glas
   ..................... zwei ........ atrosen
   ............................ graus
   ........................... bringt .. ihnen
 
   - Это написано  по-немецки,  -  воскликнул  Джон  Манглс,  взглянув  на
бумагу.
   - А знаете вы этот язык, Джон? - спросил Гленарван.
   - Знаю, и очень хорошо, сэр.
   - Тогда переведите нам эти несколько слов.
   Капитан внимательно прочитал документ.
   - Прежде всего, - сказал он, - мы  можем  установить,  когда  произошло
кораблекрушение: 7 Juni, то есть 7  июня;  сопоставляя  это  с  цифрой  62
английского текста, мы получим точную дату: 7 июня 1862 года.
   - Чудесно! - воскликнула Элен. - Продолжайте, Джон!
   - В той же строке я нахожу слово "Glas"; сливая  его  со  словом  "gow"
первого документа, получаем "Glasgow". Очевидно,  речь  идет  о  судне  из
порта Глазго.
   - И я того же мнения, - сказал майор.
   - Вторая строка документа совсем расплылась, - продолжал Джон Манглс, -
но в третьей я разобрал два очень важных слова: "zwei", что значит  "дед",
и "atrosen", вернее "matrosen", что в переводе значит - "матросы".
   - Стало быть, речь идет о капитане и двух матросах? - спросила Элен.
   - По-видимому, - ответил лорд Гленарван.
   - Признаюсь, сэр, - продолжал капитан, - что  следующее  слово  "graus"
ставит меня в тупик. Не знаю, как перевести его. Может быть, это разъяснит
третий документ. Что же касается двух последних слов, то их легко  понять:
"bringt ihnen" значит "окажите им", а  если  мы  свяжем  их  с  английским
словом "assistance", которое, подобно  им,  находится  в  седьмой  строчке
первого документа, то они составляют связную фразу: "Окажите им помощь".
   - Да! "Окажите им помощь"! - повторил Гленарван. - Но где же  находятся
эти несчастные? До сих пор у нас  не  имеется  ни  малейшего  указания  на
место, где произошла катастрофа.
   - Будем надеяться, что французский документ  окажется  более  ясным,  -
заметила Элен.
   - Прочтем теперь французский документ, - сказал Гленарван,  -  нам  это
будет нетрудно, так как мы все знаем этот язык.
   Вот точное воспроизведение третьего документа:
 
   трех (trois) . ачтовое (ats) ....... тания (tannia)
   .................. гония (gonie) ..... южный (austral)
   .................................. дости (abor)
   контин (contin) . пл (pl) ..... жесток (cruel) . инд (indi)
   ..................... брош (jete) ..... долго (ongit) . и 37ь11'
   ..................... шир (lat)
 
   - Тут есть цифры! - воскликнула Элен. - Смотрите, господа! Смотрите!
   - Будем действовать постепенно,  -  сказал  лорд  Гленарван,  -  начнем
сначала. Разрешите восстановить одно за другим  все  неполные,  отрывочные
слова. С первых букв ясно, что речь идет о  трехмачтовом  судне,  название
его благодаря сличению  английского  и  французского  документов  для  нас
понятно: "Британия". Из следующих двух слов - "гония" и "южный" -  понятно
только второе.
   - Вот это  уже  ценное  указание,  -  заявил  Джон  Манглс,  -  значит,
кораблекрушение произошло в Южном полушарии.
   - Довольно неопределенно, - заметил майор.
   - Продолжаю, - сказал Гленарван. -  Слово  "достиг"  -  корень  глагола
"достигнуть". Эти несчастные пристали к  какому-то  берегу.  Но  где?  Что
значит "контин"? Не континент ли? Затем "жесток"?
   - Жестокий! - воскликнул Джон Манглс. - Так  вот  объяснение  немецкого
слова "graus": grausam - жестокий!
   - Продолжаем! Продолжаем! - сказал Гленарван, интерес которого по  мере
прояснения смысла документа все возрастал. - "Инд..." Не идет ли тут  речь
об Индии, куда эти моряки могли  быть  выброшены?  А  что  означает  слово
"олго"? А, долгота! Вот  и  широта:  тридцать  семь  градусов  одиннадцать
минут. Наконец-то у нас есть одно точное указание!
   - Да, но отсутствует указание долготы, - промолвил Мак-Наббс.
   - Не все сразу, дорогой майор, - отозвался Гленарван, - хорошо, что  мы
уже точно знаем градус широты. Несомненно,  этот  французский  документ  -
самый полный из трех. Очевидно, каждый является дословным  переводом  двух
других,  ибо  все  содержат  одинаковое  количество  строк.  Поэтому  надо
объединить  все  три  текста,  перевести  на  один  какой-нибудь  язык   и
постараться установить общий, наиболее полный их смысл.
   - А на какой же язык  вы  собираетесь  перевести  документ?  -  спросил
майор.
   - На французский, - ответил Гленарван, - так как лучше всего сохранился
текст именно французского документа.
   - Вы правы, сэр, - согласился Манглс. - К тому же этот  язык  всем  нам
хорошо знаком.
   - Итак, решено! Я соединю обрывки этих слов и фраз  и  дополню  пробелы
теми обрывками слов, смысл которых ясен, а затем мы сравним и обсудим.
   Гленарван тотчас же взялся за перо и через несколько минут подал  своим
друзьям бумагу, где было написано следующее:
 
   7 июня 1862 трехмачтовое судно "Британия" Глазго
   потерпело крушение ................... гони южн
   берег ............................... два матроса
   Капитан Гр ............................. дости
   .... контин ....... пл .............. жесток инд
   брошен этот документ .................. долготы
   и 37ь11' широты ................. Окажите им помощь
   погибнут
 
   В эту минуту появился матрос и доложил капитану, что "Дункан"  вошел  в
залив Клайда, и спросил, какие будут приказания.
   - Каковы ваши намерения, сэр? - обратился Джон Манглс к Гленарвану.
   - Как можно скорее прибыть в Думбартон, Джон. Оттуда леди  Элен  поедет
домой, в Малькольм-Касл, а я отправлюсь в  Лондон,  чтобы  доставить  этот
документ в адмиралтейство.
   Джон Манглс отдал соответствующие приказания, и матрос  пошел  передать
их помощнику капитана.
   - А теперь, друзья мои, - сказал Гленарван,  -  будем  продолжать  нашу
расшифровку. Мы напали на след страшной катастрофы. От нашей  догадливости
зависит жизнь нескольких людей. Напряжем наш ум и постараемся найти ключ к
этой загадке.
   - Мы готовы, дорогой Эдуард, - ответила леди Элен.
   - Прежде всего, - продолжал Гленарван, - выделим  из  этого  документа:
во-первых, часть, которая нам ясна, во-вторых,  часть,  которая  позволяет
нам делать некоторые предположения, в-третьих, - что нам  неизвестно.  Что
нам известно? Известно, что  седьмого  июня  тысяча  восемьсот  шестьдесят
второго года трехмачтовое судно "Британия",  отплывшее  из  порта  Глазго,
потерпело крушение, что его два матроса  и  капитан  бросили  в  море  под
широтой тридцать семь градусов одиннадцать минут этот документ и  что  они
просят помощи.
   - Совершенно правильно, - подтвердил майор.
   - Что можно предположить? - продолжал Гленарван. -  Прежде  всего,  что
крушение произошло в южных морях, и здесь прошу вас обратить  внимание  на
обрывок слова "gonie". Не есть ли это название страны?
   - Патагония! - воскликнула леди Элен.
   - Правильно.
   - Но разве тридцать седьмая параллель пересекает Патагонию?  -  спросил
майор.
   - Это легко проверить, - ответил Джон Манглс, развертывая  карту  Южной
Америки.  -  Совершенно  верно!  Тридцать  седьмая  параллель   пересекает
Арауканию [территория Чили, населенная индейцами-арауканами], проходит  по
пампасам вдоль северных границ Патагонии и теряется в водах Атлантического
океана.
   - Хорошо! Продолжим расшифровку. Два матроса и капитан "достиг"  (abor)
- достигли... чего?  "контин"  (contin)  -  континента.  Обратите  на  это
внимание: не острова,  а  континента.  Какая  же  судьба  постигла  их?  К
счастью, тут стоят две  буквы  "пл"  (pl);  они  рассказывают  нам  судьбу
несчастных. Они в  плену  -  "пленники".  Чьи  пленники?  "Инд"  (indi)  -
"жестоких индейцев". Достаточно убедительно? Разве  недостающие  слова  не
просятся сами собой на пробелы? Разве смысл документа  не  проясняется  на
ваших глазах? Разве не догадываетесь вы о дальнейшем?
   Гленарван  говорил  убежденно,  его  энтузиазм   внушал   непоколебимую
уверенность, его воодушевление передавалось присутствующим,  и  они  хором
воскликнули:
   - Бесспорно! Бесспорно!
   Помолчав, Гленарван продолжал:
   - Друзья мои, все эти предположения кажутся мне весьма правдоподобными.
Полагаю, что катастрофа произошла у берегов Патагонии. Впрочем,  я  наведу
справки в Глазго о маршруте "Британии", и тогда нам станет ясно, могла  ли
она оказаться в этих водах.
   - Зачем ехать в Глазго, - сказал Джон  Манглс,  -  у  меня  есть  здесь
комплект "Торговой и мореходной газеты", и мы узнаем все, что нам надо.
   - Давайте посмотрим! - воскликнула леди Гленарван.
   Джон Манглс взял комплект номеров газеты  за  1862  год  и  стал  бегло
просматривать их. Вскоре он с удовлетворением прочел:
   - "Тридцатого мая  тысяча  восемьсот  шестьдесят  второго  года.  Перу.
Кальяо. Место назначения Глазго, "Британия", капитан Грант".
   - Грант! - воскликнул Гленарван. - Уж не тот ли это отважный шотландец,
который мечтал основать  новую  Шотландию  на  одном  из  островов  Тихого
океана?
   - Да, - ответил Джон Манглс, - это тот самый Грант. В тысяча  восемьсот
шестьдесят первом году он отплыл из Глазго на "Британии", и с  тех  пор  о
нем ничего не слышно.
   - Нет никаких сомнений! - воскликнул Гленарван. -  Это  он!  "Британия"
отплыла  из  Кальяо  тридцатого  мая,  а  седьмого  июня,  спустя  неделю,
потерпела крушение у берегов Патагонии. Теперь вся история этой катастрофы
раскрылась перед нами. Вы видите, друзья мои,  мы  нашли  ключ  к  решению
почти всей загадки, и единственным неизвестным  теперь  является  долгота,
где произошло крушение.
   - Но долгота и не нужна! - заявил Джон Манглс. - Зная страну и  широту,
я берусь найти место бедствия.
   - Следовательно, нам все известно? - спросила леди Гленарван.
   - Все, дорогая Элен, и я могу заполнить теперь то,  что  смыла  морская
вода, с такой легкостью,  словно  писал  бы  этот  документ  под  диктовку
капитана Гранта.
   Тут Гленарван снова взял перо и, не колеблясь, написал следующее:
   "7 июня 1862 года  трехмачтовое  судно  "Британия",  из  порта  Глазго,
затонуло у берегов Патагонии в Южном  полушарии.  Два  матроса  и  капитан
Грант попытаются достичь берега, где окажутся в плену у жестоких индейцев.
Они бросили этот  документ  под...  градусами  долготы  и  37ь11'  широты.
Окажите им помощь, или они погибнут".
   - Хорошо! Хорошо, дорогой Эдуард! - воскликнула леди Элен. - Если  этим
несчастным суждено когда-нибудь вновь увидеть свою родину,  то  они  будут
обязаны вам своим спасением.
   - Они увидят ее! - ответил Гленарван. - Теперь этот документ совершенно
точен, совершенно ясен, совершенно достоверен, и Англия,  не  задумываясь,
придет на помощь трем своим сынам, заброшенным на пустынный морской берег.
То, что она когда-то сделала для Франклина и для  многих  других,  то  она
сделает и для потерпевших крушение на "Британии".
   - Но ведь у этих несчастных, - сказала  Элен,  -  несомненно,  остались
семьи, которые оплакивают их гибель. Быть может, у бедного капитана Гранта
есть жена, дети...
   - Вы правы, дорогая моя, и я немедленно уведомлю их, что не вся надежда
на  спасение  утрачена.  А  теперь,  друзья  мои,  поднимемся  на  палубу,
вероятно, мы приближаемся к порту.
   Действительно, "Дункан", ускорив ход, шел в эту  минуту  вдоль  берегов
Бутла, оставив справа от себя Ротсей,  очаровательный  маленький  городок,
приютившийся в плодородной долине. Яхта вышла  в  узкий  фарватер  залива,
проплыла мимо Гринока и в шесть часов  вечера  бросила  якорь  у  подножия
базальтовой скалы Думбартона, на вершине которой высился знаменитый  замок
шотландского героя Уоллеса.
   На пристани ждал экипаж, который  должен  был  отвезти  Элен  и  майора
Мак-Наббса в Малькольм-Касл; Гленарван, обняв  молодую  жену,  поспешил  к
поезду, отправлявшемуся в Глазго.
   Но перед отъездом  он  прибегнул  к  быстрейшему  способу  извещения  -
телеграфу, и несколько минут спустя в редакции газет  "Таймс"  и  "Морнинг
кроникл" пришло следующее сообщение:
   "За справками о судьбе трехмачтового судна "Британия"  из  Глазго  и  о
капитане Гранте  обращаться  к  лорду  Гленарвану,  Малькольм-Касл,  Люсс,
графство Думбартон, Шотландия".
 
  

3. МАЛЬКОЛЬМ-КАСЛ

   Малькольм-Касл, один из  самых  поэтических  замков  горной  Шотландии,
расположен вблизи деревни Люсс над  живописной  долиной.  Прозрачные  воды
озера  Ломонд  омывают  гранит  его  стен.  С  незапамятных  времен  замок
принадлежал роду Гленарван,  сохранившему  на  родине  Роб-Роя  и  Фергуса
Мак-Грегора гостеприимные обычаи старинных героев Вальтера Скотта.
   Когда в Шотландии вспыхнула революция, то у многих вассалов, которые не
могли уплатить своим бывшим ленным землевладельцам высокую арендную плату,
земли были конфискованы. Некоторые из них погибли от голода, другие  стали
рыбаками,  а  иные  эмигрировали.  Отчаяние  охватило  всех.  Одни  только
Гленарваны полагали, что  верность  данному  слову  обязательна  для  всех
людей, как знатных, так и простых,  и  не  нарушили  договоров  со  своими
арендаторами. Ни один из них  не  покинул  родной  кров,  не  расстался  с
землей, где покоился прах его предков,  все  продолжали  жить  на  тех  же
землях, которые некогда арендовали у  своих  господ.  Итак,  в  эту  эпоху
всеобщей ненависти и вражды у Гленарвана как в замке Малькольм-Касл, так и
на борту "Дункана" служили  лишь  шотландцы.  Все  были  потомками  бывших
вассалов  Мак-Грегора,  Мак-Фарлана,  Мак-Наббса,  Мак-Ногтона,  все  были
уроженцами Стирлинга или Думбартона, все - люди  честные,  душой  и  телом
преданные своему господину. Некоторые говорили  даже  на  галльском  языке
горной Шотландии.
   У лорда Гленарвана было огромное состояние. Он делал много добра, и его
доброта превосходила  даже  его  щедрость,  ибо  доброта  неисчерпаема,  а
щедрость имеет пределы.
   Землевладелец  Люсса,  _лерд_  Малькольм  являлся   в   палате   лордов
представителем своего графства. Будучи иакобитом  (сторонником  Стюартов),
он  отнюдь  не  заискивал  у  Ганноверского  дома  и  не  был  в  чести  у
государственных мужей Англии, главным образом  потому,  что  придерживался
обычаев своих предков  и  стойко  противился  политическому  нажиму  "этих
южан".
   Но лорд Гленарван не был ни реакционером,  ни  человеком  ограниченного
ума и узких воззрений. В своем графстве он поощрял все передовое,  в  душе
же оставался страстным  патриотом-шотландцем  и,  участвуя  в  состязаниях
Королевского Темзинского яхт-клуба, радел лишь о славе родной Шотландии.
   Эдуарду Гленарвану было тридцать два года. Он  был  высокого  роста,  с
несколько суровыми чертами лица, но необыкновенно добрыми глазами. От него
так и веяло поэзией горной Шотландии.  Он  слыл  человеком  исключительной
отваги,  предприимчивым  и  благородным.  Это  был  Фергус  XIX  столетия,
необычайно  добрый,  совершеннее,  чем  сам   святой   Мартин,   способный
единственное рубище свое отдать бедняку.
   Лорд Гленарван был женат всего три месяца. Его жена. Элен, была дочерью
известного путешественника Вильяма Туффнеля, ставшего, как многие  другие,
жертвой страсти к географическим открытиям.
   Элен не принадлежала к  дворянскому  роду,  но  она  была  чистокровной
шотландкой, что в глазах лорда Гленарвана было выше всякого дворянства. Он
избрал в  подруги  жизни  эту  прелестную,  мужественную,  самоотверженную
девушку. Он встретился с ней после смерти ее отца, когда она одиноко  жила
в Кильпатрике в родительском доме, почти  без  всяких  средств.  Гленарван
сразу понял, что эта бедная девушка будет преданной женой,  и  женился  на
ней. Элен было двадцать два года. Это была блондинка с  глазами  голубыми,
как воды шотландских озер в радостное весеннее  утро.  Ее  любовь  к  мужу
превосходила чувство благодарности к нему: она любила его так,  словно  он
был заброшенным сиротой, а она богатой наследницей. Фермеры и слуги готовы
были отдать жизнь за нее, они называли ее "наша добрая госпожа из Люсс".
   Молодые супруги жили счастливо в Малькольм-Касле среди чудесной и дикой
природы горной Шотландии. Они гуляли под тенистыми сводами аллей  дубов  и
кленов, по берегам озер, где порой звучали еще пиброксы [древнешотландские
песни], спускались в дикие  ущелья,  где  вековые  руины  повествовали  об
истории Шотландии. То они углублялись в чащу березовых  и  хвойных  лесов,
высившихся среди просторных лугов  с  пожелтевшим  вереском,  то  назавтра
взбирались на крутые вершины Бенломона или скакали по  пустынным  долинам,
любуясь, ощущая, любя этот полный поэзии край, который  еще  до  сей  поры
называют "краем Роб-Роя", восхищаясь знаменитыми  местами,  которые  столь
вдохновенно воспел Вальтер Скотт. По вечерам, когда на горизонте зажигался
"Фонарь Мак-Фарлана" - луна, они уходили бродить вдоль старинной кольцевой
галереи, опоясывавшей зубчатыми стенами замок Малькольм. Там,  задумчивые,
одинокие, словно забытые всем миром, сидели они на камнях, отколовшихся от
скал, окруженные безмолвием, освещенные бледными  лучами  луны,  а  ночной
сумрак медленно окутывал темнеющие горы. Долго оставались они, погруженные
в тот возвышенный восторг, в ту духовную близость, тайной которых  владеют
лишь любящие сердца.
   Так прошли первые месяцы супружества. Но лорд Гленарван не забывал, что
его жена - дочь известного путешественника. Ему казалось, что Элен, должно
быть, унаследовала страсть  отца  к  путешествиям,  и  он  был  прав.  Был
построен "Дункан", яхта,  которая  должна  была  перенести  лорда  и  леди
Гленарван в самые дивные уголки земного шара,  к  островам  Архипелага,  в
воды Средиземного моря. Легко представить себе  радость  Элен,  когда  муж
передал "Дункан" в ее полное распоряжение. Действительно, есть ли  большее
блаженство,  чем  плыть  с  любимым  вдоль  прекрасных  берегов  Греции  и
переживать медовый месяц у сказочных восточных берегов.
   А вот теперь Гленарван уехал в Лондон. Но  ведь  речь  шла  о  спасении
потерпевших кораблекрушение, а потому внезапный  отъезд  мужа  не  печалил
Элен. Она  лишь  нетерпеливо  поджидала  его.  Телеграмма,  полученная  на
следующий день, известила о его  скором  возвращении,  но  вечером  пришло
письмо, из которого она узнала, что он задерживается в Лондоне  вследствие
некоторых возникших по его делу затруднений. На третий день  она  получила
новое письмо, в котором лорд  Гленарван  не  скрывал  своего  недовольства
адмиралтейством.
   Леди Элен начала тревожиться за исход дела.  Вечером,  когда  она  была
одна в комнате, вошел управляющий замком Хальбер и спросил, не  угодно  ли
ей принять молодую девушку и мальчика, спрашивающих лорда Гленарвана.
   - Они местные жители? - спросила Элен.
   - Нет, - ответил управляющий, - я их не  знаю.  Они  ехали  поездом  до
Баллоха, а оттуда пришли пешком в Люсс.
   - Просите их ко мне, Хальбер, - сказала леди Элен.
   Управляющий  вышел.  Через  несколько  минут  в  комнату   Элен   вошли
молоденькая девушка и мальчик. Это были брат и сестра. Сходство было столь
велико, что не оставляло в этом сомнений. Сестре было лет шестнадцать.  Ее
красивое, немного утомленное лицо, ее глаза, видимо пролившие  уже  немало
слез, ее грустное, но не робкое выражение лица,  ее  бедная,  но  опрятная
одежда - все располагало в ее пользу. Она держала  за  руку  мальчика  лет
двенадцати с очень решительным выражением лица. Казалось, что  он  считает
себя  защитником  сестры.  Да!  Конечно,   каждому,   кто   осмелился   бы
недостаточно почтительно отнестись к девушке, пришлось  бы  иметь  дело  с
этим мальчуганом.
   Сестра, очутившись перед леди Элен, слегка смутилась, но  та  поспешила
заговорить с ней.
   - Вы желали поговорить со мной? -  спросила  она,  ободряюще  глядя  на
девушку.
   - Нет, - определенно заявил мальчик, -  мы  хотели  говорить  с  лордом
Гленарваном.
   - Извините его, сударыня, - проговорила девушка, укоризненно  посмотрев
на брата.
   - Лорда Гленарвана сейчас нет в замке, - пояснила леди Элен, - но я его
жена, и если могу заменить...
   - Вы леди Гленарван? - спросила девушка.
   - Да, мисс.
   - Жена лорда  Гленарвана  из  Малькольм-Касла,  поместившего  в  газете
"Таймс" объявление о крушении "Британии"?
   - Да, да! - поспешно ответила Элен. - А вы...
   - Я дочь капитана Гранта, а это мой брат.
   - Мисс Грант! Мисс Грант! - воскликнула  леди  Элен,  обняв  девушку  и
целуя мальчугана в пухлые щеки.
   - Сударыня, - взволнованно обратилась к Элен  мисс  Грант,  -  что  вам
известно о кораблекрушении, которое потерпела  "Британия"?  Жив  ли  отец?
Увидим ли мы его когда-нибудь? Скажите, умоляю вас!
   - Милая девочка! Я не хочу внушать вам призрачных надежд.
   - Говорите, сударыня, говорите! Я много испытала и готова ко всему.
   - Милое дитя, - ответила Элен, - хотя надежды очень мало, но с  помощью
всемогущего бога, быть может, настанет день, когда вы снова увидите вашего
отца.
   - Боже мой, боже мой!.. - воскликнула мисс Грант и, не  в  силах  более
сдерживаться, разрыдалась.
   Роберт горячо целовал руки Элен Гленарван.
   Когда миновал первый порыв  этой  горестной  радости,  молодая  девушка
засыпала Элен бесчисленными вопросами. Та рассказала  ей  историю  находки
документов и их содержание. Дети узнали, что "Британия" потерпела крушение
у  берегов  Патагонии,  что  капитан  и  два  матроса,   спасшиеся   после
катастрофы,  по-видимому,  добрались  до  материка  и,  наконец,  что  они
написали записки на трех языках, взывавшие о  помощи  ко  всему  свету,  и
доверили их прихоти океана.
   Во время этого рассказа Роберт Грант не спускал глаз с Элен.  Казалось,
его жизнь зависела от ее  слов.  Детское  воображение  воссоздало  ужасные
сцены, пережитые отцом. Он видел его на палубе "Британии", он плыл  вместе
с ним по волнам, вместе с ним он цеплялся за прибрежные скалы,  задыхаясь,
полз по песку за  черту  прибоя.  Много  раз  во  время  рассказа  мальчик
восклицал:
   - О, мой бедный отец! - И крепче прижимался к сестре.
   Мисс Грант выслушала рассказ  со  сложенными  руками,  не  проронив  ни
слова.
   - А документ, покажите мне документ, сударыня!  -  воскликнула  молодая
девушка, как только Элен закончила рассказ.
   - У меня его нет, милая девочка, - ответила та.
   - У вас его нет!
   - В интересах вашего отца лорд Гленарван увез документы в Лондон. Но  я
дословно передала вам его содержание и рассказала, каким  образом  удалось
его прочесть. Среди обрывков почти смытых фраз  волны  пощадили  несколько
цифр, но, к несчастью, долгота...
   - Обойдемся без нее! - воскликнул мальчуган.
   - Конечно, мистер Роберт, - согласилась  Элен,  улыбаясь  решительности
юного Гранта. - Итак,  мисс  Грант,  -  обратилась  она  снова  к  молодой
девушке, - вам известны малейшие подробности документа так же хорошо,  как
и мне самой.
   - Да, сударыня, - ответила девушка, - но  я  хотела  бы  видеть  почерк
отца!
   - Что ж, быть может, завтра лорд Гленарван возвратится  домой.  Имея  в
руках  столь  неоспоримый   документ,   он   решил   представить   его   в
адмиралтейство и добиться немедленной отправки судна  на  поиски  капитана
Гранта.
   - Возможно ли это! - воскликнула девушка. - Неужели вы сделаете это для
нас?
   - Да, дорогая, и я с минуты на минуту жду мужа.
   - Сударыня, - с глубокой признательностью пылко воскликнула девушка,  -
пусть бог благословит вас и лорда Гленарвана.
   -  Милая  девочка,  -  ответила  Элен,  -  мы  не  заслуживаем  никакой
благодарности: всякий на нашем месте  сделал  бы  то  же  самое.  Лишь  бы
оправдались наши надежды! А до возвращения мужа вы, разумеется, останетесь
в замке...
   - Сударыня, я не смею злоупотреблять вашей добротой, ведь  мы  для  вас
чужие люди.
   - Чужие! Нет, милое дитя, ни вы, ни ваш брат не чужие в  этом  доме.  Я
хочу, чтобы лорд Гленарван, вернувшись  домой,  рассказал  детям  капитана
Гранта, что предпринято для спасения их отца.
   Невозможно было отказаться от столь радушного приглашения. Мисс Грант и
ее брат остались в Малькольм-Касле ожидать возвращения Гленарвана.
 
  

4. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЭЛЕН ГЛЕНАРВАН

   Говоря с детьми капитана Гранта, леди Элен умолчала о тех затруднениях,
которые встретил в адмиралтействе лорд Гленарван. Не намекнула  она  также
ни одним словом на вероятность того, что капитан  Грант  попал  в  плен  к
южноамериканским индейцам. К чему было огорчать бедных  детей  и  омрачать
только что вспыхнувшую в них надежду. Это все равно не меняло бы положение
дел. Итак, умолчав обо всем этом и ответив на все вопросы мисс Грант, Элен
в свою очередь стала расспрашивать  молодую  девушку  о  ее  жизни,  о  ее
положении в этом мире, где, как  это  выяснилось,  она  была  единственной
опорой брата.
   Простой и трогательный рассказ молодой девушки еще больше расположил  к
ней Элен Гленарван.
   Мери и Роберт были единственными детьми капитана  Гранта.  Гарри  Грант
лишился жены при рождении Роберта и  на  время  своих  длительных  отлучек
поручал детей заботам своей доброй старой двоюродной сестры. Капитан Грант
был отважным моряком, прекрасно знавшим свое дело. Будучи  одновременно  и
опытным мореплавателем и опытным купцом, он Объединял таким образом в себе
дарования, необходимые для шкипера морского флота. Жил он в  Шотландии,  в
городе Дунде графства Перт, и был коренным шотландцем. Отец  его,  министр
при Сент-Катрин Шурш, дал ему прекрасное образование, считая,  что  знания
никогда никому не могут повредить, даже капитану дальнего плавания.
   Первые дальние плавания Гарри  Гранта,  сначала  в  качестве  помощника
капитана, а затем капитана, были  удачны,  и  через  несколько  лет  после
рождения сына он уже обладал кое-какими сбережениями.
   Вот тогда-то его осенила мысль, создавшая ему популярность в Шотландии.
Капитан Грант, подобно Гленарвану, как и ряд  других  знатных  шотландских
семейств, считал Англию поработительницей  Шотландии.  По  мнению  Гранта,
интересы его родины не совпадали с  интересами  англосаксов,  и  он  решил
основать шотландскую колонию на одном из островов Тихого океана. Мечтал ли
он, что эта колония когда-нибудь, по образцу Соединенных  Штатов  Америки,
добьется независимости? Той независимости,  которую  неизбежно,  рано  или
поздно, завоюют Индия и Австралия? Возможно! Быть  может,  он  даже  выдал
кое-кому  свои  тайные  помыслы.  Неудивительно  поэтому,  что  английское
правительство отказалось содействовать осуществлению  его  планов.  Больше
того, оно чинило капитану Гранту всяческие препятствия,  которые  в  любой
иной стране сломили бы  человека,  но  он  не  пал  духом,  он  воззвал  к
патриотизму  соотечественников,  построил,  отдав  свое  состояние,  судно
"Британия"  и,  подобрав  отборную  команду,  отплыл  исследовать  крупные
острова Тихого океана. Детей же оставил  на  попечении  старой  двоюродной
сестры. Это было в 1861 году. В течение следующего  года,  вплоть  До  мая
1862 года, он давал о себе знать. Но после  отплытия  из  Кальяо,  в  июне
месяце 1862 года, никто ничего не слышал о "Британии", и "Газетт  маритим"
упорно молчала о судьбе капитана Гранта.
   Сестра Гарри Гранта неожиданно умерла, и дети остались одни. Мери Грант
было в ту пору четырнадцать лет. Мужественная девочка, оказавшись в  столь
тяжелом положении, не пала  духом  и  всецело  посвятила  себя  воспитанию
брата, еще  совсем  ребенка.  Благоразумная  и  предусмотрительная,  ценой
жестокой экономии, работая день и ночь, она отказывала себе во  всем  ради
брата и, воспитывая его, сумела заменить ему мать.
   Осиротевшие дети жили в Дунде, мужественно борясь с  нуждой.  Эта  юная
пара была трогательна. Мери  думала  лишь  о  брате,  мечтая  для  него  о
счастливом будущем. Она была, увы, твердо убеждена в том,  что  "Британия"
погибла и отца больше нет в живых. Легко представить себе  волнение  Мери,
когда случайно попавшееся ей на глаза объявление в "Таймсе" вывело  ее  из
того отчаяния, в которое она была погружена.
   Не колеблясь, она решила тотчас же действовать. Если б она даже узнала,
что тело капитана  Гранта  найдено  на  пустынном  берегу  среди  обломков
потерпевшего  аварию  судна,  то  это  было  бы  лучше,  чем  непрестанное
сомнение, вечная пытка неизвестности. Она все рассказала брату. В  тот  же
день дети капитана Гранта сели в поезд, направлявшийся в Перт,  и  вечером
прибыли в Малькольм-Касл, где  Мери  после  стольких  душевных  мук  вновь
обрела надежду.
   Вот трогательная история, которую Мери Грант поведала  леди  Гленарван.
Она рассказала обо всем просто, даже не  подозревая,  что  в  долгие  годы
испытаний она вела себя как героиня.
   Элен была растрогана до слез, и, слушая грустную повесть Мери,  она  не
один раз обнимала детей.
   Роберту казалось, что он узнал эту историю в первый раз,  и  он  слушал
рассказ сестры с широко раскрытыми глазами. Он впервые понял, сколь многим
обязан  сестре,  как  много  она  выстрадала.  Крепко  обняв  ее,  мальчик
вскричал:
   - Ах, мамочка, дорогая моя мамочка!
   Этот крик вырвался из глубины его сердца.
   Наступила ночь, и леди Элен, понимая, что дети устали, прервала беседу.
Мери и Роберта Гранта отвели в предназначенные им комнаты, и  они  уснули,
мечтая о светлом будущем.
   После их ухода Элен попросила к себе  майора  и  вкратце  поведала  ему
происшествие этого вечера.
   - Какая славная девушка эта Мери Грант, -  сказал  Мак-Наббс,  выслушав
рассказ Элен.
   - Лишь бы мужу удалось добиться успеха в этом деле, - промолвила  Элен,
- иначе положение детей действительно будет ужасным!
   - Гленарван добьется своего, - отозвался Мак-Наббс.  -  Если  только  у
лордов адмиралтейства сердца не тверже портлендского цемента.
   Несмотря на это заверение, Элен провела очень беспокойную ночь.
   На следующее утро Мери и Роберт, проснувшиеся с зарей, прогуливались по
обширному двору замка, как вдруг послышался шум  приближающегося  экипажа.
Лорд Гленарван возвращался в Малькольм-Касл. Лошади мчались во весь опор.
   Тотчас же во дворе появилась Элен в сопровождении  майора  и  бросилась
навстречу мужу.
   Он казался печальным, разочарованным, гневным. Он молча обнял жену.
   - Ну что, Эдуард? - спросила Элен.
   - Плохо, дорогая Элен, это люди без сердца! - ответил лорд Гленарван.
   - Они отказали?
   -  Да,  отказались  послать  судно!  Они  говорили  о  миллионах,   зря
затраченных на розыски Франклина. Они утверждали, будто  документ  неясен,
непонятен. Они  говорили,  что  катастрофа  эта  относится  к  отдаленному
времени, что прошло уже два года и найти пострадавших очень  мало  шансов.
Они уверяли, что индейцы давно уже увели их в глубь  страны,  что  нельзя,
наконец, обыскать всю Патагонию ради трех человек - к тому же  шотландцев!
Эти, мол, рискованные, безрезультатные поиски погубят больше людей, нежели
спасут жизней. Словом, они привели все возражения людей, решивших отказать
в помощи. Они помнят о проектах капитана, и несчастный Грант  безвозвратно
погиб!
   - Отец! Бедный мой отец! - воскликнула  Мери  Грант,  падая  на  колени
перед лордом Гленарваном.
   - Ваш отец? - спросил недоуменно Гленарван, глядя на  девушку  у  своих
ног. - Неужели, мисс...
   - Да, Эдуард, - вмешалась Элен, - это мисс Мери и ее брат Роберт - дети
капитана Гранта, которых адмиралтейство только что обрекло на сиротство.
   - Ах, мисс, - сказал Гленарван, помогая девушке подняться, - если  б  я
знал о вашем присутствии...
   Он умолк. Тягостное  молчание,  прерываемое  рыданиями,  воцарилось  во
дворе замка. Никто не проронил ни слова: ни Гленарван, ни Элен, ни  майор,
ни слуги, безмолвно стоявшие вокруг своих хозяев. Но по всему видно  было,
что эти шотландцы возмущены поведением английского адмиралтейства.
   После нескольких минут молчания майор спросил Гленарвана:
   - Итак, у вас нет никакой надежды?
   - Никакой!
   - Ну что ж! В  таком  случае  я  сам  отправлюсь  к  этим  господам,  -
воскликнул юный Роберт, - и мы посмотрим...
   Сестра не дала ему договорить, но сжатый кулак мальчугана  указывал  на
его отнюдь не миролюбивые намерения.
   -  Нет,  Роберт,  нет!  -  проговорила  Мери  Грант.   -   Поблагодарим
великодушных господ этого замка за все, что они  для  нас  сделали,  -  мы
никогда в жизни не забудем этого, - и уедем.
   - Мери! - воскликнула леди Элен.
   - Что вы собираетесь предпринять?  -  спросил  лорд  Гленарван  молодую
девушку.
   - Я брошусь к стопам королевы,  -  ответила  девушка,  -  и  посмотрим,
останется ли она глуха к мольбам детей, просящих спасти жизнь их отца.
   Гленарван покачал головой, и не потому, что сомневался в добром  сердце
ее величества, а потому, что знал, - Мери Грант не допустят до королевы.
   Слишком редко доходят мольбы до подножия  трона,  и  кажется,  что  над
входом царских дворцов  начертаны  слова,  которые  англичане  помещают  у
штурвала своих кораблей: "Passengers are requested not to speak to the man
at the wheel" [пассажиров просят не разговаривать с рулевым].
   Леди Элен поняла мужа. Она  знала,  что  попытка  девушки  обречена  на
неудачу. Пред ней предстала  несчастная  участь  этих  детей.  Но  тут  ее
осенила великодушная и благородная мысль.
   - Мери Грант! - воскликнула она.  -  Подождите,  мое  дитя.  Выслушайте
меня.
   Девушка, держа брата за руку, собиралась уходить. Она остановилась.
   Элен, взволнованная, с влажными, полными  слез  глазами,  обратилась  к
мужу.
   - Эдуард! - сказала она твердым голосом. - Капитан Грант, бросая в море
это письмо, вверял свою судьбу тому, кому оно попадет в руки. Оно попало к
нам...
   - Что вы хотите сказать этим, Элен? - спросил Гленарван.
   Все вокруг молчали.
   - Я хочу сказать, - продолжала Элен, -  что  начать  супружескую  жизнь
добрым  делом  -  это  счастье.   Вы,   Эдуард,   собирались   предпринять
увеселительную поездку, но какое удовольствие может сравниться со счастьем
спасти жизнь обездоленным людям, которых  собственная  родина  бросила  на
произвол судьбы.
   - Элен! - воскликнул Гленарван.
   - Вы поняли меня, Эдуард? "Дункан" - прочное  судно.  Оно  смело  может
плавать  в  Южных  морях.  Оно  совершит  кругосветное  путешествие,  если
понадобится. Едем, Эдуард! Едем на поиски капитана Гранта!
   При этих словах Гленарван обнял свою молодую жену. Он улыбался, а  Мери
и Роберт целовали ей руки. Во время этой трогательной сцены  слуги  замка,
умиленные и взволнованные, оглашали воздух восторженными криками:
   - Ура! Да здравствует наша молодая хозяйка замка! Ура! Трижды ура лорду
и леди Гленарван!
 

5. ОТПЛЫТИЕ "ДУНКАНА"

   Мы уже говорили, что леди Элен  обладала  мужественным  и  великодушным
сердцем. Ее предложение бесспорно доказывало это.  Лорд  Гленарван  вправе
был гордиться такой благородной женой, способной понимать его и идти с ним
рука об руку. Еще в Лондоне, когда его  ходатайство  было  отклонено,  ему
пришла в голову мысль самостоятельно организовать поиски капитана  Гранта.
Он не заговорил о ней первый только потому, что не мог  еще  свыкнуться  с
мыслью о разлуке с Элен. Но когда Элен это предложила, никаким  колебаниям
не  могло  быть  места.  Слуги  замка   восторженно   приветствовали   это
предложение - ведь  речь  шла  о  спасении  братьев  по  крови,  таких  же
шотландцев, как они. И лорд Гленарван от  всего  сердца  присоединил  свой
голос к крикам "ура" в честь молодой госпожи Малькольм-Касла.
   Поскольку отплытие было решено, каждая минута была на счету. В  тот  же
день лорд Гленарван послал Джону Манглсу приказ привести "Дункан" в Глазго
и сделать все необходимые приготовления  для  плавания  в  Южных  морях  -
плавания, которое могло  превратиться  в  кругосветное  путешествие.  Надо
сказать, что Элен, утверждая, что "Дункан" годен для такой экспедиции,  не
преувеличила мореходных качеств яхты.  Это  было  замечательно  прочное  и
быстроходное судно, которое смело могло выдержать любое дальнее плавание.
   "Дункан" был превосходной паровой яхтой. Водоизмещение ее  было  двести
десять тонн, а первые  суда,  достигшие  берегов  Америки,  суда  Колумба,
Пинсона, Веспуччи, Магеллана, были  гораздо  меньших  размеров  [четвертое
путешествие в Америку Христофор Колумб совершил на  четырех  судах;  самое
большое из них - каравелла, на которой плыл Колумб, - было  водоизмещением
в семьдесят тонн, а самое малое судно - в пятьдесят тонн; это  были  суда,
пригодные лишь для каботажного плавания].
   Яхта "Дункан" была двухмачтовым бригом. Она имела фок-мачту с  марселем
и брам-стеньгой и грот-мачту с контр-бизанью  и  флагштоком;  кроме  того,
треугольный парус  -  фор-стаксель,  большой  и  малый  кливера,  а  также
штаговые паруса. Вообще оснастка "Дункана" была достаточна для того, чтобы
он  управлялся,  как  обыкновенный  клипер.  Но,  конечно,   главным   его
двигателем  являлась  паровая  машина  в  сто  шестьдесят  лошадиных  сил,
новейшей системы  и  снабженная  перегревателями,  позволяющими  поднимать
давление пара до очень высокого  уровня,  и  приводившая  в  движение  два
винта.  Идя  на  всех  парах,  "Дункан"  развивал   наибольшую   скорость.
Действительно, во время  пробного  плавания  в  заливе  Клайда  патент-лаг
[прибор,  показывающий  скорость  движения  судна]  показал   скорость   в
семнадцать морских миль в час [морская миля равняется 1852 метрам].
   Таким образом, "Дункан"  мог  смело  отправиться  даже  в  кругосветное
плавание.
   Джону   Манглсу   нужно   было   позаботиться   лишь    о    внутреннем
переоборудовании судна. Прежде всего он приказал расширить  угольные  ямы,
чтобы погрузить как  можно  больше  угля,  ибо  в  пути  не  так-то  легко
возобновить запасы  топлива.  Ту  же  меру  предосторожности  Джон  Манглс
предпринял для пополнения камбуза  [кухни].  Он  умудрился  сделать  почти
двухгодичный запас провизии. Правда, недостатка в деньгах у него не  было;
он даже приобрел небольшую  пушку,  которую  установил  на  шканцах  яхты.
Никогда нельзя предвидеть грядущих событий, а в  таком  случае  не  мешает
располагать орудием, которое  может  выстрелить  восьмифунтовым  ядром  на
расстояние свыше четырех миль.
   Джон  Манглс  был  знатоком  своего  дела  и,  хотя   командовал   лишь
увеселительной яхтой, считался одним из лучших шкиперов Глазго.  Ему  было
тридцать  лет.  Несколько  суровые  черты  лица  его  дышали  мужеством  и
добротой. Ребенком он был взят в  замок  Малькольм-Касл.  Семья  Гленарван
воспитала его и сделала из него прекрасного моряка. Он успел совершить уже
несколько дальних плаваний, неоднократно давая  доказательства  энергии  и
хладнокровия. Когда лорд Гленарван предложил ему  командовать  "Дунканом",
он охотно согласился, ибо любил владельца Малькольм-Касла,  как  брата,  и
искал случая выказать ему свою преданность.
   Помощник Джона Манглса, Том Остин, был  старым  моряком,  заслуживающим
полного  доверия.  Судовая  команда  "Дункана",  включая  капитана  и  его
помощника, состояла из двадцати пяти человек. Все испытанные  моряки,  все
уроженцы графства Думбартон, все дети арендаторов. На яхте они  образовали
как  бы  клан  [семья,  род]  бравых  шотландцев.  Среди  них  были   даже
традиционные "волынщики" [игроки на волынке в шотландских  полках].  Таким
образом, Гленарван имел в своем распоряжении команду преданных,  отважных,
горячо любящих свое дело, верных, опытных моряков, умеющих владеть оружием
и вести судно, готовых встретить на пути любую  опасность.  Когда  команда
"Дункана" узнала, куда отправляется яхта, то моряки не могли сдержать свою
радость, и эхо думбартонских скал повторило восторженные крики "ура".
   Как ни усердно занимался Джон Манглс погрузкой на  "Дункан"  топлива  и
провианта, он не забыл позаботиться о  подготовке  для  дальнего  плавания
помещений лорда и леди Гленарван. Одновременно он позаботился и  о  каютах
для детей капитана Гранта, так как леди Элен не могла отказать  в  просьбе
Мери взять ее с собой на борт "Дункана".
   Юный Роберт скорее спрятался бы в трюме, чем остался  на  берегу.  Даже
если бы ему пришлось быть юнгой, как Нельсону и Франклину,  он  отправился
бы в плавание на "Дункане". Ну как можно было отказать такому  мальчугану!
Никто и не пытался. Пришлось принять его на яхту не как пассажира, на  что
он не соглашался, а как  члена  экипажа:  в  качестве  юнги,  ученика  или
матроса, что ему было безразлично. Джону Манглсу было поручено обучать его
морскому делу.
   - Прекрасно! - заявил Роберт. -  Пусть  капитан  не  щадит  меня  и  не
скупится угощать ударами "кошки-девятихвостки" [плеть  из  девяти  ремней,
применявшаяся для телесных наказаний на  флоте],  если  я  окажусь  плохим
учеником.
   - Будь спокоен, мой  мальчик,  -  серьезным  тоном  ответил  Гленарван,
умолчав о том, что кошки-девятихвостки на борту "Дункана" были  запрещены,
да в них на яхте не было никакой необходимости.
   Чтобы  закончить  список  пассажиров  яхты,   надо   упомянуть   майора
Мак-Наббса. Это был  мужчина  пятидесяти  лет  с  правильными,  спокойными
чертами лица, дисциплинированный; он слыл за человека с прекрасным, ровным
характером: скромный, молчаливый, мирный  и  добродушный,  всегда  готовый
пойти, куда его посылают, всегда во всем согласный, никогда  не  спорящий,
не теряющий хладнокровия. Он одинаково спокойно подымался как по  лестнице
в свою спальню, так и на откос обстреливаемой  траншеи:  не  волнуясь,  не
выходя из себя даже от взрыва бомбы. Вероятно, ему суждено  было  умереть,
так и не найдя случая разгневаться. Майор  Мак-Наббс  не  только  проявлял
храбрость на полях сражений  и  обладал  обычной  для  военных  физической
мощью, свойственной людям большой мускульной силы, но,  что  было  гораздо
важнее, у него было нравственное мужество,  сила  духа.  Его  единственной
слабостью был неумеренный  шотландский  патриотизм.  Он  был  чистокровным
сыном горной Шотландии и упорно придерживался всех обычаев  своей  родины.
Поэтому его никогда не  соблазняла  служба  в  английской  армии,  и  свой
морской чин он получил в  42-м  полку  горной  гвардии,  командный  состав
которого пополнялся исключительно шотландскими дворянами.  Будучи  близким
родственником Гленарвана, Мак-Наббс постоянно жил в Малькольм-Касле,  а  в
качестве  майора  счел  естественным  принять  участие  в  экспедиции   на
"Дункане".
   Таковы были пассажиры яхты, призванные непредвиденными обстоятельствами
совершить одно из самых изумительных путешествий наших дней.
   С тех пор как "Дункан" ошвартовался у пароходной пристани Глазго, он не
переставал  возбуждать  любопытство  публики.   Ежедневно   его   посещало
множество людей, только о нем и говорили, к великому неудовольствию других
капитанов, в том числе капитана Бертона, который  командовал  великолепным
пароходом "Шотландия", стоявшим у  пристани  бок  о  бок  с  "Дунканом"  и
готовившимся  отплыть  в  Калькутту.  Капитан  этого  громадного  парохода
действительно  вправе  был  смотреть  свысока  на  своего  крошку   соседа
"Дункана". А между тем всеобщий интерес к яхте возрастал с каждым днем.
   День отплытия "Дункана" приближался. Джон Манглс проявил себя капитаном
умелым и энергичным. Спустя месяц со дня испытания  яхты  в  заливе  Клайд
"Дункан", снабженный  топливом,  провиантом,  оборудованный  для  дальнего
плавания, был готов выйти в море. Отплытие назначили на 25 августа.  Таким
образом, яхта могла прибыть в южные широты приблизительно к началу весны.
   Как только проект Гленарвана стал известен, ему пришлось выслушать  ряд
предостережений о трудностях и  опасностях  экспедиции.  Но  Гленарван  не
обращал на это ни  малейшего  внимания,  и  решение  его  идти  на  поиски
капитана  Гранта  осталось  непоколебимым.  Впрочем,  многие,   порицавшие
Гленарвана, в душе восхищались им.  В  конце  концов  общественное  мнение
открыто стало на сторону шотландского лорда, и все газеты, за  исключением
правительственных, единодушно порицали  поведение  лордов  адмиралтейства.
Впрочем, Гленарван был столь же равнодушен к похвалам, как и к порицаниям,
- он выполнял свой долг, а до остального ему было мало дела.
   24 августа Гленарван, леди Элен, майор Мак-Наббс, Мери Грант  и  Роберт
Грант, мистер Олбинет, стюард [буфетчик] яхты, и его жена, миссис Олбинет,
состоявшая горничной при леди  Элен  Гленарван,  покинули  Малькольм-Касл.
Слуги, преданные семье Гленарван, трогательно прощались с ними.
   Через несколько часов путешественники  были  уже  на  борту  "Дункана".
Население   Глазго   восторженно   приветствовало   леди   Элен,   молодую
мужественную  женщину,  которая   отказалась   от   безмятежных   радостей
комфортабельной  жизни  и  спешила  на  помощь   несчастным,   потерпевшим
кораблекрушение.
   Помещения лорда Гленарвана и его жены находились на корме и состояли из
двух спален, салона и двух небольших ванных комнат. Затем шла общая  зала,
куда выходили шесть кают. Пять из них были заняты Мери и  Робертом  Грант,
мистером и миссис Олбинет и майором Мак-Наббсом.  Каюты  Джона  Манглса  и
Тома Остина были расположены на носу яхты, и двери их выходили на  палубу.
Команда с большими удобствами была размещена в  подпалубном  пространстве,
ибо на яхте не было иного груза, кроме угля,  провианта  и  оружия.  Таким
образом, капитан, получив в свое распоряжение  обширное  помещение  внутри
судна, умело его использовал.
   "Дункан" должен был выйти в море в ночь с 24 на 25 августа, около  трех
часов утра, с началом отлива, но до отплытия яхты  население  Глазго  было
свидетелем трогательного зрелища. В восемь часов вечера лорд  Гленарван  и
его гости, вся команда экипажа от кочегара до капитана включительно,  все,
кто принимал участие в предстоящей экспедиции, отбыли с яхты и направились
в Сен-Мунго, старинный собор в  Глазго,  который  столь  живописно  рисует
Вальтер Скотт. Собор этот, уцелевший среди опустошений, произведенных  еще
со времен Реформации, принял под свои величественные  своды  пассажиров  и
моряков "Дункана".  Среди  обширного  нефа,  усеянного,  словно  кладбище,
надгробными плитами, высокопочтенный Мортон призвал благословение божье на
путешественников, молясь о даровании им благополучного плавания. И  вот  в
древней церкви зазвучал  голос  Мери  Грант.  Девушка  пела  и  в  молитве
возносила благодарность и хвалу своим благодетелям и богу.
   В одиннадцать часов вечера все  собрались  на  борту  яхты.  Капитан  и
команда занялись последними приготовлениями к отплытию.  В  полночь  стали
разводить пары. Капитан отдал приказ быстрей подбрасывать уголь, и  вскоре
клубы черного дыма смешались с ночным туманом. Паруса - они не могли  быть
использованы, ибо дул юго-западный ветер, -  были  тщательно  завернуты  в
холщовые чехлы для защиты их от копоти.
   В два часа ночи корпус "Дункана" задрожал; манометр показывал  давление
в четыре атмосферы; перегретый пар со свистом вырвался из клапанов.  Между
приливом и отливом наступил временный штиль.  Начинало  светать,  и  можно
было разглядеть фарватер реки Клайд, его бакены с потускневшими при  свете
зари фонарями. Наступил  час  отплытия.  Джон  Манглс  приказал  известить
Гленарвана, и тот не замедлил подняться на палубу.
   Вскоре начался отлив. Прозвучали громкие гудки "Дункана": отдали  концы
каната, и, отделившись от окружавших кораблей, яхта отчалила от  пристани.
Заработал винт, и "Дункан"  двинулся  по  фарватеру  реки.  Джон  не  взял
лоцмана; он прекрасно знал все извилины реки Клайд, и никто лучше  его  не
вывел бы судно в открытое море. Яхта была послушна его воле. Правой  рукой
он управлял машиной, а левой - молча и  уверенно  вращал  штурвал.  Вскоре
последние заводы, расположенные по берегам, сменились  виллами,  живописно
разбросанными по прибрежным холмам, и городской шум замер вдали.
   Час спустя "Дункан" проплыл мимо скал Думбартона, еще  через  два  часа
был в заливе Клайд. В шесть часов утра яхта обогнула мыс Малл-оф-Кинтайр и
вышла из Северного пролива в открытый океан.
 
  

6. ПАССАЖИР КАЮТЫ НОМЕР ШЕСТЬ

   В первый день плавания море было бурным, к вечеру подул  свежий  ветер.
"Дункан" сильно качало. Поэтому  женщины  не  появлялись  на  палубе.  Они
лежали в каютах, что было весьма благоразумно.
   На следующий день ветер круто изменил направление. Капитан Джон  Манглс
приказал поставить фок, контр-бизань и  малый  марсель,  и  "Дункан"  стал
устойчивее - меньше чувствовалась боковая и килевая  качка.  Леди  Элен  и
Мери Грант могли с самого утра подняться на  палубу,  где  уже  находились
Гленарван, майор и капитан.
   Восход солнца был великолепен. Дневное светило, похожее на позолоченный
диск, поднималось из океана, словно из колоссальной гальванической  ванны.
"Дункан" скользил в потоках лучезарного света, и казалось, то не ветер,  а
солнечные лучи надувают его паруса.
   Пассажиры яхты благоговейно созерцали появление дневного светила.
   - Что за дивное зрелище! - проговорила Элен. - Восход солнца предвещает
прекрасный день. Только бы ветер не переменился, остался попутным!
   - Трудно желать более благоприятного ветра, дорогая Элен,  -  отозвался
Гленарван,  -  и  нам  не  приходится  сетовать  на  такое  начало  нашего
путешествия.
   - А скажите, дорогой Эдуард, как долог наш путь?
   - На это вам ответит только капитан Джон, - сказал Гленарван. - Как  мы
идем, Джон? Довольны ли вы своим судном?
   - Очень доволен, сэр. Это отличное судно - моряку  приятно  чувствовать
его под ногами. И машина и корпус как нельзя лучше подходят друг к  другу.
Вот почему яхта, как вы сами видите, оставляет за собой такой ровный  след
и так легко уходит от волны. Мы идем со скоростью семнадцать морских  миль
в час; если скорость не снизится, то дней через десять пересечем экватор и
менее чем через пять недель обогнем мыс Горн.
   - Вы слышите. Мери? Меньше  чем  через  пять  недель!  -  обратилась  к
молодой девушке леди Элен.
   - Да, сударыня, - ответила Мери. -  Я  слышала,  и  мое  сердце  сильно
забилось при словах капитана.
   - Как вы переносите плавание, мисс Мери? - спросил Гленарван.
   - Неплохо, сэр. А вскоре надеюсь совсем освоиться с морем.
   - А наш юный Роберт?
   - О, Роберт!.. - вмешался Джон Манглс. - Если его нет сейчас в машинном
отделении, то, значит, он взобрался на мачту. Этот мальчуган не знает, что
такое морская болезнь... Да вот полюбуйтесь сами. Видите, где он?
   Все взоры устремились туда, куда указывал капитан, - на фок-мачту:  там
футах в ста  от  палубы,  на  снастях  брам-стеньги,  висел  Роберт.  Мери
невольно вздрогнула.
   - О, успокойтесь, мисс! - сказал Джон Манглс. - Я вам ручаюсь за  него.
Обещаю, что в  недалеком  будущем  я  представлю  капитану  Гранту  лихого
молодца, ибо нисколько не сомневаюсь,  что  мы  разыщем  этого  достойного
капитана.
   - О, пусть вас услышит небо! - ответила девушка.
   - Милая мисс Мери, - вновь заговорил Гленарван, -  все  предвещает  нам
удачу. Взгляните на этих славных молодцов,  взявшихся  за  это  прекрасное
дело. С ними мы не только добьемся  успеха,  но  легко  достигнем  его.  Я
обещал леди Элен увеселительную прогулку и верю, что сдержу слово.
   - Эдуард, вы лучший из людей! - воскликнула Элен Гленарван.
   - Отнюдь нет, но у меня лучшая команда на лучшем  судне.  Разве  вы  не
восхищаетесь нашим "Дунканом", мисс Мери?
   - Конечно, сэр, - ответила девушка, - не только как  пассажирка,  но  и
как настоящий знаток.
   - Вот как?
   - Будучи ребенком, я  постоянно  играла  на  кораблях  отца.  Он  хотел
воспитать из меня моряка. Если понадобится, я и теперь могу взять рифы или
поставить парус.
   - Что вы говорите, мисс! - воскликнул Джон Манглс.
   - Если так, -  сказал  Гленарван,  -  то  вы  в  лице  капитана  Джона,
несомненно, будете иметь большого друга, ибо профессию  моряка  он  ставит
выше любой иной, даже для женщины. Не правда ли, Джон?
   - Совершенно верно, сэр, - ответил  молодой  капитан,  -  но  я  должен
признаться, что, по-моему, мисс Грант более пристало находиться  в  рубке,
чем ставить брамсель. Но все же моему самолюбию моряка льстят ее слова.
   - А особенно когда она восхищается "Дунканом"... - добавил Гленарван.
   - ...который того вполне заслуживает, - ответил Джон Манглс.
   - Право, вы так гордитесь вашей яхтой, - сказала леди Элен, -  что  мне
захотелось осмотреть ее сверху донизу и заодно поглядеть,  как  устроились
наши славные матросы в кубрике.
   - Очень удобно, - ответил Джон Манглс, - не хуже, чем дома.
   - А они действительно дома, дорогая Элен, -  сказал  Гленарван.  -  Эта
яхта - уголок  нашей  старой  Шотландии,  это  кусок  графства  Думбартон,
плывущий по волнам океана; таким образом, мы  не  покинули  нашей  родины:
"Дункан" - это замок Малькольм-Касл, а океан - озеро Ломонд.
   -  Ну  тогда,  дорогой  Эдуард,  покажите  нам  ваш  замок,  -  шутливо
промолвила Элен.
   - К вашим услугам! - ответил Гленарван.  -  Но  позвольте  предупредить
Олбинета.
   Стюард "Дункана" Олбинет был превосходный метрдотель, достойный быть по
своему внушительному виду метрдотелем во Франции, так усердно  и  умно  он
исполнял свои обязанности. Олбинет немедленно явился.
   - Олбинет, мы хотим прогуляться перед  завтраком,  -  сказал  Гленарван
таким тоном, словно дело шло о прогулке в окрестностях замка.  -  Надеюсь,
что к нашему возвращению завтрак будет сервирован.
   Олбинет важно поклонился.
   - Вы пойдете с нами, майор? - спросила Мак-Наббса Элен.
   - Если прикажете, - ответил он.
   - О, майор наслаждается своей  сигарой,  -  вмешался  Гленарван,  -  не
мешайте ему. Знаете, мисс Мери, он страстный курильщик,  он  даже  спит  с
сигарой во рту.
   Майор кивнул головой и остался, остальные спустились в кубрик.
   Оставшись один на палубе, Мак-Наббс,  по  обыкновению,  вступил  сам  с
собой в беседу, окутавшись густыми облаками дыма, и, не  двигаясь,  глядел
на пенистый след  за  кормой  яхты.  После  нескольких  минут  безмолвного
созерцания он повернулся и вдруг увидел рядом с собой какого-то  человека.
Если бы  вообще  что-нибудь  могло  удивить  майора,  то  именно  подобная
встреча, ибо этот пассажир был ему совершенно незнаком.
   Это был высокий, сухощавый человек лет сорока. Он  походил  на  длинный
гвоздь с широкой  шляпкой.  Голова  у  него  была  круглая,  крепкая,  лоб
высокий, нос длинный, рот большой и выдающийся  вперед  подбородок.  Глаза
скрывались за огромными круглыми очками и  имели  какое-то  неопределенное
выражение, присущее обычно никталопам  [никталопия  -  особенное  свойство
глаз видеть в темноте предметы лучше, чем при ярком свете].  Лицо  у  него
было умное и веселое. В нем не было  отталкивающего  выражения,  присущего
чопорным людям, которые из  принципа  никогда  не  смеются,  скрывая  свое
ничтожество под личиной серьезности. Отнюдь нет.  Непринужденность,  милая
бесцеремонность незнакомца - все говорило о том, что он склонен  видеть  в
людях и вещах лишь хорошее. Хоть он еще не вымолвил  ни  слова,  но  видно
было, что он говорун и очень рассеянный человек, вроде тех людей,  которые
смотрят и не замечают, слушают и не слышат. На нем была дорожная  фуражка,
бархатные коричневые панталоны, той  же  материи  куртка  с  бесчисленными
карманами, которые были  туго  набиты  всевозможными  записными  книжками,
блокнотами, бумажниками, одним словом, множеством ненужных обременительных
предметов; обут он был в грубые желтые  ботинки  и  кожаные  гетры.  Через
плечо у него болталась на ремне подзорная труба.
   Суетливость незнакомца  представляла  резкий  контраст  с  невозмутимым
спокойствием майора. Он вертелся вокруг Мак-Наббса,  рассматривал  его  со
всех сторон, кидал  на  него  вопросительные  взгляды,  а  тот,  казалось,
нисколько не интересовался ни тем, откуда взялся этот  господин,  ни  тем,
куда он направляется, ни тем, почему он оказался на борту "Дункана".
   Когда загадочный незнакомец увидел, что все его попытки  разбиваются  о
равнодушие майора, он схватил свою подзорную трубу - раздвинутая в  длину,
она имела четыре  фута  -  и,  расставив  ноги,  неподвижный,  похожий  на
дорожный столб, направил ее на линию горизонта, а минут через пять опустил
ее и оперся на нее, словно на трость; но вдруг труба сложилась, колена  ее
скользнули одно в другое, и новый пассажир, потерявший точку  опоры,  чуть
не растянулся у грот-мачты.
   Всякий другой на месте майора непременно улыбнулся бы, но он  и  бровью
не повел. Незнакомец решил действовать иначе.
   - Стюард! - крикнул он с иностранным акцентом и прислушался.
   Никто не появлялся.
   - Стюард! - повторил он громче.
   Мистер Олбинет проходил как раз в камбуз, находившийся под шканцами. Он
был очень удивлен, когда услышал,  что  его  столь  бесцеремонно  окликает
какой-то долговязый незнакомец.
   "Откуда он взялся? - спросил себя Олбинет. - Друг  мистера  Гленарвана?
Нет, это невозможно!"
   Он поднялся на ют и подошел к незнакомцу.
   - Вы стюард этого судна? - спросил тот.
   - Да сэр, но я не имею чести...
   - Я пассажир каюты номер шесть, - не дал договорить ему незнакомец.
   - Каюты номер шесть? - повторил Олбинет.
   - Ну да. А как ваше имя?
   - Олбинет.
   - Хорошо, друг мой Олбинет, - сказал незнакомец из каюты номер шесть, -
позаботьтесь о завтраке, да поживее. Вот уже тридцать шесть часов,  как  я
не ел. Собственно говоря, я  проспал  тридцать  шесть  часов,  что  вполне
простительно человеку, без единой  остановки  примчавшемуся  из  Парижа  в
Глазго. Скажите, пожалуйста, в котором часу здесь завтракают?
   - В девять, - машинально ответил Олбинет.
   Незнакомец пожелал взглянуть на свои часы, это заняло  немало  времени,
ибо он обнаружил часы лишь в девятом кармане.
   - Хорошо. Но сейчас нет еще и восьми! Ну вот что, Олбинет, дайте-ка мне
пока что бисквиты и стакан шерри, а то я упаду от истощения.
   Олбинет слушал, ничего не  понимая,  а  незнакомец  продолжал  болтать,
перескакивая с поразительной быстротой с предмета на предмет.
   - Ну, а где же капитан? Он еще не встал? А его помощник? Тот что,  тоже
спит? - трещал незнакомец. - К счастью, погода  хорошая,  ветер  попутный,
судно идет само собой.
   Как раз в эту минуту на трапе показался Джон Манглс.
   - Вот капитан, - объявил Олбинет.
   - Ах, я очень рад! - воскликнул незнакомец. - Очень рад познакомиться с
вами, капитан Бертон!
   Если кто и был изумлен, то, несомненно,  это  был  Джон  Манглс,  и  не
только потому, что его назвали капитаном Бертоном, но  и  потому,  что  он
увидел незнакомца на борту своего судна.
   А тот продолжал рассыпаться в любезностях.
   - Позвольте пожать вам руку, - сказал он. -  Если  я  не  сделал  этого
третьего дня вечером, то лишь потому, что не следует никого  беспокоить  в
момент отплытия. Но сегодня, капитан, я счастлив познакомиться с вами.
   Джон Манглс широко открыл глаза и с удивлением смотрел то на  Олбинета,
то на незнакомца.
   -  Теперь  мы  познакомились  с  вами,  дорогой  капитан,  -  продолжал
незнакомец, -  теперь  мы  с  вами  друзья.  Давайте  поболтаем.  Скажите,
довольны ли вы своей "Шотландией"?
   - О какой "Шотландии" вы говорите? - спросил, наконец, Джон Манглс.
   - О пароходе "Шотландия", на котором мы  находимся.  Прекрасное  судно.
Мне расхвалили его за внешние качества и за высокие моральные, достоинства
его командира, славного  капитана  Бертона!  Вы  не  родственник  великого
африканского  путешественника  Бертона?  Отважный  человек!  Если  он  ваш
родственник, примите мои горячие поздравления!
   - Сэр, я не только не родственник путешественника Бертона, но я даже  и
не капитан Бертон, - ответил Джон Манглс.
   - А-а... -  протянул  незнакомец.  -  Значит,  я  говорю  с  помощником
капитана Бертона, мистером Берднессом?
   - Мистер Берднесс? - переспросил Джон Манглс, начиная  уже  подозревать
истину, но не понимая, кто перед ним: сумасшедший или  чудак.  Только  что
молодой капитан хотел окончательно выяснить это, как на  палубе  появились
лорд Гленарван, его жена и мисс Грант.
   Увидев их, незнакомец воскликнул:
   - А,  пассажиры!  Пассажиры!  Чудесно!  Надеюсь,  мистер  Берднесс,  вы
представите меня...
   И, не ожидая ответа Джона Манглса, поспешил к ним навстречу.
   - Миссис... - сказал он мисс Грант. -  Мисс...  -  сказал  он  Элен.  -
Сэр... - прибавил он, обращаясь к лорду Гленарвану.
   - Лорд Гленарван, - пояснил Джон Манглс.
   - Сэр, - продолжал незнакомец, - я  прошу  извинить  меня  за  то,  что
представляюсь вам сам,  но  в  море  приходится  несколько  уклоняться  от
светского этикета. Надеюсь,  мы  быстро  познакомимся  и  в  обществе  дам
путешествие на пароходе "Шотландия" покажется нам столь же коротким, сколь
и приятным.
   Ни леди Элен, ни мисс Грант не нашлись,  что  ответить.  Они  не  могли
понять, каким образом этот посторонний человек  мог  очутиться  на  палубе
"Дункана".
   - Сэр, - обратился к нему Гленарван, - с кем имею честь говорить?
   -    Жак-Элиасен-Франсуа-Мари    Паганель,     секретарь     Парижского
географического  общества,   член-корреспондент   географических   обществ
Берлина,  Бомбея,  Дармштадта,  Лейпцига,   Лондона,   Петербурга,   Вены,
Нью-Йорка, почетный член Королевского географического  и  этнографического
института восточной Индии, короче говоря, я человек,  который,  проработав
над  географией  двадцать  лет  в  качестве  кабинетного  ученого,  решил,
наконец, заняться ею практически, и  теперь  направляюсь  в  Индию,  чтобы
объединить труды великих путешественников.
 
  

7. ОТКУДА ПРИБЫЛ И КУДА НАПРАВЛЯЛСЯ ЖАК ПАГАНЕЛЬ

   Очевидно, секретарь Географического общества  был  приятным  человеком,
так как все это  было  сказано  чрезвычайно  любезно.  Впрочем,  Гленарван
прекрасно знал теперь, с кем имеет дело: ему хорошо было  известно  имя  и
заслуги уважаемого Жака Паганеля. Его труды по географии,  его  доклады  о
новейших открытиях, печатаемые в бюллетенях Общества, его  переписка  чуть
ли не со всем миром - все это делало Паганеля одним  из  виднейших  ученых
Франции. Поэтому Гленарван сердечно протянул руку своему нежданному гостю.
   - Теперь, когда мы представились друг другу, - сказал он,  -  позвольте
мне, господин Паганель, задать вам один вопрос?
   - Хоть двадцать, сэр, - ответил Жак Паганель, - беседа  с  вами  всегда
будет для меня удовольствием.
   - Вы прибыли на борт этого судна третьего дня вечером?
   - Да, сэр, третьего дня, в восемь часов вечера. Сойдя с поезда, я сел в
кэб, из кэба направился прямо на "Шотландию", где я из Парижа заказал себе
каюту номер шесть. Ночь была темная. Я никого не заметил на палубе. А  так
как я был очень утомлен после  тридцати  часов  путешествия  и  знал,  что
лучшее средство от морской болезни немедленно по прибытии на судно улечься
на койку и не вставать первые дни плавания, то я тотчас же лег и, смею вас
уверить, самым добросовестным образом проспал тридцать шесть часов!
   Теперь слушатели Жака Паганеля поняли, каким  образом  он  оказался  на
борту яхты. Французский путешественник перепутал суда и сел на "Дункан"  в
то время, когда экипаж судна присутствовал на  богослужении  в  Сен-Мунго.
Все объяснялось очень просто. Но что скажет ученый-географ, узнав название
и маршрут судна, на котором он оказался?
   - Итак, господин Паганель, вы избрали Калькутту исходным пунктом  ваших
сухопутных путешествий? - спросил Гленарван.
   - Да, сэр. Всю свою жизнь я лелеял мечту увидеть Индию! И эта  заветная
мечта наконец осуществится! Я попаду на родину слонов и...
   - Значит, господин Паганель, вы были бы огорчены, попав не в Индию, а в
какую-нибудь иную страну?
   - Я был бы очень огорчен, сэр, у меня есть  рекомендательные  письма  к
лорду Соммерсету, генерал-губернатору Индии, и  поручение  Географического
общества, которое необходимо выполнить.
   - А! Вам дано поручение?
   - Да, мне поручено осуществить  полезное  и  важное  путешествие,  план
которого  разработал  мой  ученый  друг  и  коллега,  господин  Вивьен  де
Сен-Мартен. Согласно  этому  плану  мне  надлежит  направиться  по  следам
братьев Шлагинвайт, полковника Воу, Вебба,  Ходжона,  миссионеров  Хука  и
Габэ, Муркрофта, Жюля Реми и ряда других  знаменитых  путешественников.  Я
хочу добиться того, что, к несчастью,  не  удалось  осуществить  в  тысяча
восемьсот сорок  шестом  году  миссионеру  Крику,  одним  словом,  я  хочу
обследовать  течение  реки  Яру-Дзангбо-Чу,  которая,  огибая   с   севера
Гималайские горы, на протяжении тысячи пятисот километров  орошает  Тибет,
хочу выяснить в конце концов, не впадает ли  эта  река  на  северо-востоке
Ассама в  Брамапутру.  Путешественнику,  который  разрешит  эту  важнейшую
географическую задачу, несомненно, обеспечена золотая медаль.
   Паганель был великолепен. Он говорил с неподражаемым воодушевлением, он
парил на быстрых крыльях фантазии, и остановить его было  так  же  трудно,
как перегородить плотиной течение Рейна у Шарузских порогов.
   - Господин Жак Паганель, - сказал Гленарван, когда знаменитый ученый на
минуту умолк. - Несомненно, это прекрасное путешествие, и наука будет  вам
за него очень признательна. Но я не хочу держать вас в заблуждении,  и  на
некоторое время вам все же придется отказаться от удовольствия побывать  в
Индии.
   - Отказаться? Почему?
   - Да потому, что  вы  плывете  в  сторону,  противоположную  Индийскому
полуострову.
   - Как! Капитан Бертон...
   - Я не капитан Бертон, - отозвался Джон Манглс.
   - Но "Шотландия"...
   - Это судно не "Шотландия"!
   Изумление Паганеля не поддавалось описанию. Он посмотрел поочередно  то
на лорда Гленарвана, сохранявшего полную серьезность, то на  леди  Элен  и
Мери  Грант,  лица  которых  выражали  огорчение  и  сочувствие,   то   на
улыбавшегося Джона Манглса, на невозмутимого майора. Затем, пожав плечами,
он опустил очки со лба на переносицу и воскликнул:
   - Что за шутка!
   Но в этот момент глаза его остановились на штурвале, он прочел надпись:
"ДУНКАН. ГЛАЗГО".
   - "Дункан!" "Дункан"! - крикнул Паганель в отчаянии, а затем, стремглав
сбежав с лестницы, устремился в свою каюту.
   Как только незадачливый ученый исчез, никто на яхте, кроме майора, не в
силах был удержаться от смеха; хохотали и матросы. Ехать в противоположном
направлении по железной дороге, вместо поезда, идущего в  Эдинбург,  сесть
на поезд в Думбартон, еще куда ни шло, но перепутать суда и плыть в  Чили,
когда стремишься в Индию, - это уж верх рассеянности!
   - Впрочем, такой случай с Жаком Паганелем меня не удивляет,  -  заметил
лорд  Гленарван.  -  Он  славится  подобными  злоключениями.  Однажды   он
опубликовал прекрасную карту Америки, куда умудрился вклинить  Японию.  Но
это не мешает ему  все  же  быть  выдающимся  ученым  и  одним  из  лучших
географов Франции.
   - Но что же мы будем делать с этим беднягой? - спросила леди Элен. - Не
можем же мы везти его в Патагонику!
   - А почему бы и нет? - спокойно сказал Мак-Наббс. - Мы не  ответственны
за его рассеянность. Предположите, что он сел бы не на тот поезд. Ведь  не
переменили бы из-за него маршрут?
   - Но он сошел бы на ближайшей станции, - возразила леди Элен.
   - Ну что ж, это он может сделать и теперь,  если  пожелает.  Сойдет  на
первой же стоянке, - заметил Гленарван.
   В это время Паганель,  удостоверившись,  что  багаж  его  находится  на
"Дункане",  удрученный  и  пристыженный,  снова  поднялся  на  палубу.  Он
продолжал твердить злополучное слово: "Дункан!", "Дункан!", не находя иных
слов в своем лексиконе. Он ходил взад и вперед, осматривая оснастку  яхты,
вопрошая взглядом безмолвный горизонт открытого моря. Наконец он подошел к
лорду Гленарвану.
   - А куда идет "Дункан"? - спросил он.
   - В Америку, господин Паганель.
   - А точнее?
   - В Консепсьон.
   - В Чили! В Чили! - воскликнул злополучный ученый. - А моя экспедиция в
Индию! Что скажет господин  Катрфак,  президент  Центральной  комиссии?  А
господин Авозак! А господин Кортамбер! А господин  Вивьен  де  Сен-Мартен!
Как я снова появлюсь на заседании Географического общества!
   - Не отчаивайтесь, господин Паганель, - стал успокаивать его Гленарван,
- все устроится, вы потеряете  только  сравнительно  небольшой  промежуток
времени, а река Яру-Дзангбо-Чу никуда не утечет из Тибетских гор. Скоро мы
остановимся у острова Мадейра, и там вы сядете на судно, возвращающееся  в
Европу.
   - Благодарю вас, сэр. Видно, придется примириться с этим. Но подумайте,
какое удивительное приключение!  Только  со  мной  могло  случиться  нечто
подобное. А моя каюта на "Шотландии"!..
   - Ну о "Шотландии" вам лучше пока забыть.
   - Но мне кажется, - снова начал Паганель, еще раз  оглядывая  судно,  -
"Дункан", видимо, увеселительная яхта?
   - Да, сэр, - отозвался Джон Манглс, - и принадлежит она его сиятельству
лорду Гленарвану...
   - ...который просит вас широко воспользоваться его  гостеприимством,  -
докончил Гленарван.
   - Бесконечно благодарен вам,  сэр,  -  ответил  Паганель.  -  Право,  я
глубоко тронут  вашей  любезностью.  Но  позвольте  мне  внести  следующее
предложение: Индия - чудесная страна, неисчерпаемый источник  всевозможных
волшебных сюрпризов, неожиданностей для путешественников, несомненно, дамы
не бывали в этой стране... И стоит рулевому  только  повернуть  руль,  как
"Дункан" так же свободно поплывет в  Калькутту,  как  и  в  Консепсьон,  а
поскольку вы совершаете путешествие...
   Но Гленарван отрицательно покачал головой, и Паганель умолк.
   - Господин Паганель, - сказала  леди  Элен,  -  если  бы  дело  шло  об
увеселительном путешествии, то я, не задумываясь, ответила бы вам: "Едемте
в Индию", и лорд Гленарван не стал бы  возражать.  Но  "Дункан"  плывет  в
Патагонию,  чтобы  привезти  оттуда  на  родину  людей,  потерпевших   там
крушение, и не может отказаться от такой гуманной цели.
   Через несколько минут французский путешественник был уже в курсе  дела.
С волнением выслушал он  историю  о  чудесной  находке,  историю  капитана
Гранта и о великодушном предложении Элен.
   -  Сударыня,  -  сказал  он,  -  позвольте  мне  выразить  безграничное
восхищение вашим поступком. Пусть яхта продолжает свой путь! Я  чувствовал
бы угрызения совести, если бы задержал ее хоть на день!
   - Не хотите ли вы присоединиться к нашей экспедиции?  -  спросила  леди
Элен.
   - Это невозможно, сударыня, я  обязан  выполнить  возложенное  на  меня
поручение и сойду на первой же стоянке.
   - То есть на острове Мадейра, - заметил Джон Манглс.
   - Пусть на  острове  Мадейра.  Оттуда  всего  сто  восемьдесят  лье  до
Лиссабона, и я подожду какого-нибудь попутного судна.
   - Отлично, господин Паганель, - сказал Гленарван, - все  будет  сделано
согласно вашему желанию. Что же касается меня, я счастлив, что могу на эти
несколько дней предложить  вам  быть  моим  гостем  на  этой  яхте.  Будем
надеяться, что вы не слишком соскучитесь в нашем обществе!
   - О сэр, - воскликнул ученый, - хорошо, что я так удачно ошибся. Однако
положение человека, намеревающегося плыть в Индию, а плывущего в  Америку,
нельзя не назвать смешным.
   Как  ни  печально,  но  Паганелю  пришлось  примириться  с   отсрочкой,
предотвратить которую он был не в силах. Он оказался очень милым, веселым,
конечно рассеянным  человеком  и  очаровал  дам  своим  неизменно  хорошим
настроением.  К  концу  первого  дня  Паганель  подружился  со  всеми.  Он
попросил, чтобы ему показали знаменитый документ, и долго,  внимательно  и
кропотливо изучал его, вникая во все мелочи. Никакого  иного  истолкования
документа он не допускал. Он отнесся с живым участием к Мери  Грант  и  ее
брату и старался внушить им  твердую  надежду  на  встречу  с  отцом.  Его
непоколебимая уверенность в успехе экспедиции "Дункана" вызвала улыбку  на
устах молодой девушки. Конечно, не будь  у  него  определенной  цели,  он,
несомненно, отправился бы на поиски капитана Гранта.
   А когда Паганель узнал, что леди Элен - дочь известного путешественника
Вильяма Туффнеля, то разразился восторженными восклицаниями. Он знавал  ее
отца. Какой это был отважный ученый! Сколькими  письмами  обменялись  они,
когда    Вильям    Туффнель    был    членом-корреспондентом    Парижского
географического общества! И это он,  он,  Паганель,  вместе  с  господином
Мальт-Брюном предложил Туффнеля в члены общества!.. Какая  встреча!  Какое
удовольствие путешествовать вместе с дочерью Вильяма Туффнеля!
   В заключение географ попросил у леди  Элен  разрешения  поцеловать  ее.
Поцелуй был разрешен, хотя возможно, что это было немного "неприлично".
 
 

8. ОДНИМ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ БОЛЬШЕ НА "ДУНКАНЕ"

   Между тем яхта, пользуясь попутным течением у берегов Северной  Африки,
быстро приближалась к  экватору.  30  августа  показался  остров  Мадейра.
Гленарван, верный обещанию, предложил бросить якорь и высадить ученого  на
берег.
   - Мой дорогой лорд, - сказал Паганель, -  я  буду  откровенен  с  вами.
Скажите, намеревались вы до встречи со мной сделать остановку у Мадейры?
   - Нет, - ответил Гленарван.
   - Тогда разрешите мне использовать мою злосчастную рассеянность. Остров
Мадейра слишком  хорошо  известен.  Он  не  представляет  больше  никакого
интереса для географа. О нем все уже сказано,  все  написано;  к  тому  же
когда-то  знаменитое  местное  виноделие  ныне  пришло  в  полный  упадок.
Подумайте: на Мадейре больше не осталось виноградников! В тысяча восемьсот
тринадцатом  году  там  производилось  двадцать  тысяч  пип  [пипа  -   50
гектолитров] вина, в тысяча восемьсот сорок  пятом  году  уже  две  тысячи
шестьсот шестьдесят девять пип, а в настоящее время не  производится  даже
пятисот пип. Прискорбное явление! Итак, если вы не возражаете, то  ссадите
меня у Канарских островов...
   - Сделаем остановку у Канарских островов, - ответил  Гленарван,  -  они
тоже лежат на нашем пути.
   - Я это знаю, дорогой лорд. Канарские острова, состоящие из трех групп,
представляют большой интерес для обследования, не говоря уже о Тенерифском
пике,  который  мне  всегда  хотелось  увидеть.  Это  редкий   случай.   Я
воспользуюсь им и в  ожидании  судна,  которое  доставит  меня  в  Европу,
поднимусь на эту знаменитую гору.
   - Как вам будет угодно, дорогой Паганель, - невольно улыбаясь,  ответил
Гленарван.
   Он вправе был улыбаться.
   Канарские острова находятся  недалеко  от  Мадейры,  всего  в  двухстах
пятидесяти милях, - расстояние ничтожное для такой быстроходной яхты,  как
"Дункан".
   31 августа в два часа дня  Джон  Манглс  и  Паганель  прогуливались  по
палубе. Француз забрасывал собеседника вопросами относительно Чили.
   - Господин Паганель! - вдруг прервал его капитан, указывая на  какую-то
точку на юге горизонта.
   - Что, дорогой капитан? - отозвался ученый.
   - Поглядите в ту сторону. Вы ничего не видите?
   - Ничего.
   - Вы смотрите не туда. Глядите не на горизонт, а выше, на облака.
   - На облака? Ничего не вижу.
   - Ну а теперь взгляните на конец бушприта.
   - Ничего не вижу.
   - Вы не хотите видеть! Хотя мы находимся в сорока милях от Тенерифского
пика, его остроконечная вершина ясно вырисовывается на горизонте.
   Хотел Паганель видеть или он того не хотел, но спустя  некоторое  время
ему, чтобы не прослыть слепцом, пришлось согласиться с Джоном Манглсом.
   - Ну наконец-то вы увидели, - сказал капитан.
   -  Да,  да,  вижу  совершенно  ясно.  Как!  Это  и  есть  прославленный
Тенерифский пик? - пренебрежительно сказал географ.
   - Он самый.
   - А мне кажется, будто это не очень высокая гора.
   - Однако она возвышается на одиннадцать тысяч футов над уровнем моря.
   - Но Монблан куда выше!
   - Возможно, но когда вам придется взбираться на нее, то  она  покажется
вам очень и очень высокой!
   - Взбираться? Взбираться  на  Тенерифский  пик?  К  чему  это,  дорогой
капитан, после Гумбольдта и Бонплана? Гениальный Гумбольдт поднялся на эту
гору и так подробно описал ее, что тут уж ничего не прибавишь. Он  отметил
пять зон: зону виноградников, зону лавров,  зону  сосен,  зону  альпийских
вересков и, наконец, бесплодную  зону.  Гумбольдт  добрался  до  наивысшей
точки Тенерифского пика, где некуда было даже сесть. С вершины горы  перед
его взором расстилалось пространство, равное четверти всей Испании.  Затем
он спустился в жерло  вулкана  до  самого  дна  этого  потухшего  кратера.
Спрашивается: что остается мне делать на этой горе после  такого  великого
человека?
   - Действительно, после него вам новых открытий не сделать, - согласился
Джон Манглс. - А жаль, вам  будет  очень  скучно  в  Тенерифском  порту  в
ожидании прихода судна. Там рассчитывать на какие-либо развлечения нечего.
   - Конечно, рассчитывать придется  только  на  самого  себя,  -  смеясь,
ответил Паганель. - Но скажите, дорогой Манглс, разве на островах Зеленого
Мыса нет удобных стоянок?
   - Конечно, есть. В Вила-Прая  очень  легко  сесть  на  пароход,  идущий
обратно в Европу.
   - А кроме того, имеется еще одно преимущество, -  заметил  Паганель,  -
острова  Зеленого  Мыса  расположены  вблизи  Сенегала,  где   я   встречу
соотечественников. Я знаю, эту  группу  островов  считают  малоинтересной,
пустынной, да и климат там нездоровый. Но для  географа  все  представляет
интерес. Уметь видеть - это наука. Есть люди, которые не умеют  видеть,  -
путешествуя, они обогащаются свежими впечатлениями не больше, чем  улитки.
Но, поверьте мне, я не принадлежу к их числу.
   - Как вам будет угодно, господин Паганель, - ответил Джон Манглс.  -  Я
уверен,  что  ваше  пребывание  на   островах   Зеленого   Мыса   обогатит
географическую  науку.  Мы  все  равно  должны  остановиться  там,   чтобы
запастись углем, и вы нас нисколько не задержите.
   Сказав это, капитан взял курс к западным  берегам  Канарских  островов.
Знаменитый Тенерифский пик остался за кормой "Дункана", и, продолжая  идти
таким же быстрым ходом, яхта пересекла 2 сентября в пять часов утра тропик
Рака. Погода изменилась. Воздух сделался тяжелым и влажным,  каким  всегда
бывает в период дождей. Испанцы именуют этот период "временем луж".  Время
очень тягостное для путешественников, но полезное для жителей  африканских
островов, страдающих от недостатка лесов, а потому и влаги. Бурное море не
позволяло пассажирам находиться на палубе, но беседы  в  кают-компании  не
стали менее оживленными.
   3 сентября Паганель начал укладывать свои вещи, готовясь к  высадке  на
берег. "Дункан" уже лавировал между островами Зеленого Мыса.  Яхта  прошла
мимо острова Сель, бесплодного и унылого, словно песчаная  могила,  прошла
вдоль обширных  коралловых  рифов,  оставила  в  стороне  остров  Сен-Жак,
перерезанный с севера на юг цепью базальтовых  гор,  оканчивающейся  двумя
унылыми вершинами, вошла в бухту  Вилла-Прая  и  стала  на  якорь  в  виду
города. Погода была ужасная, бушевал прибой,  несмотря  на  то  что  бухта
защищена от морских ветров. Дождь лил как из ведра, и сквозь  потоки  едва
можно было различить город, который расположен на  обширной  равнине,  род
террасы,  напоминавшей  по  своей  форме  земляную  приподнятую  площадку,
упиравшуюся в отроги горного кряжа вулканического происхождения, вышиной в
триста футов. Вид острова сквозь частую завесу дождя был удручающе унылый.
   Леди Гленарван не удалось осуществить свое намерение побывать в городе.
Погрузка угля протекала с большими затруднениями. Таким образом, пассажиры
"Дункана" оказались словно под домашним арестом. В то  время  как  море  и
небо в необозримом хаосе смешивали воды  свои,  пассажирам  не  оставалось
ничего иного, как сидеть в кают-компании. Естественно,  что  больше  всего
говорили о погоде. Каждый высказывал свое мнение, кроме майора, который  с
подобным же равнодушием взирал бы и на всемирный потоп.
   Паганель ходил взад и вперед, покачивая головой.
   - Словно нарочно такая погода, - повторял он.
   - Да, стихия вооружилась против нас, - соглашался с ним Гленарван.
   - А я все же восторжествую над ней.
   - Не можете же вы пренебречь таким ливнем, - заметила леди Элен.
   - Я лично, сударыня, никакого ливня не боюсь,  но  опасаюсь  только  за
свой багаж и инструменты: ведь все погибнет.
   - Опасен лишь момент высадки, - заметил Гленарван, - но как  только  вы
попадете в Вилла-Прая, то там вы  устроитесь  неплохо.  Правда,  несколько
грязновато, по соседству с обезьянами, свиньями, что вряд ли  приятно,  но
путешественник не  должен  быть  слишком  взыскателен.  К  тому  же  можно
надеяться, что месяцев через семь-восемь вам удастся отплыть в Европу.
   - Через семь-восемь месяцев! - воскликнул Паганель.
   - Да, не ранее, ведь в период дождей  суда  редко  заходят  на  острова
Зеленого Мыса. Но вы можете с пользой провести время. Этот  архипелаг  еще
мало изучен как в области топографии  местности,  так  и  климатологии,  и
этнографии, и гипсометрии [измерение рельефа местности].  Здесь  есть  над
чем поработать.
   - Вы сможете заняться обследованием рек, - заметила леди Элен.
   - Здесь нет рек, сударыня, - ответил Паганель.
   - Ну займитесь речками.
   - Их также нет.
   - Тогда какими-нибудь потоками, ручьями...
   - Их тоже не существует.
   - В таком случае, вам придется обратить внимание на леса,  -  промолвил
майор.
   - Для того чтобы был лес, необходимы деревья, а деревьев тут нет.
   - Приятный край, нечего сказать! - отозвался майор.
   - Утешьтесь, дорогой  Паганель,  -  сказал  Гленарван,  -  вам  все  же
остаются горы.
   - О сэр! Горы здесь  невысоки  и  неинтересны.  К  тому  же  они  давно
исследованы.
   - Исследованы? - удивился Гленарван.
   - Да. Мне, как всегда,  не  везет.  Если  на  Канарских  островах  меня
опередил Гумбольдт, то здесь меня опередил геолог Шарль Сен-Клер-Девиль.
   - Неужели?
   - Увы, это так! - жалобно ответил Паганель. - Этот ученый находился  на
борту французского корвета  "Решительный",  когда  тот  стоял  у  островов
Зеленого Мыса. Он поднялся на самую интересную  вершину  архипелага  -  на
вулкан острова Фогу. Так что же мне остается делать?
   - Действительно, это прискорбно,  -  промолвила  Элен.  -  Что  же  вы,
господин Паганель, думаете предпринять?
   Паганель несколько минут молчал.
   - Право, вам надо было высадиться на Мадейре, хоть там уже нет вина,  -
заметил Гленарван.
   Ученый секретарь Парижского географического общества продолжал молчать.
   - Я подождал бы с высадкой, - заявил майор таким же тоном, каким сказал
бы: "А я не стал бы ждать".
   - Дорогой Гленарван, - прервал наконец  молчание  Паганель,  -  где  вы
намереваетесь сделать следующую остановку?
   - О, не раньше чем в Консепсьоне.
   - Черт возьми! Это меня чрезвычайно отдаляет от Индии!
   -  Нисколько:  как  только  вы  обогнете  мыс  Горн,  "Дункан"   начнет
приближаться к Индии.
   - Сомневаюсь.
   - К тому же, - продолжал Гленарван серьезным тоном, - не все ли  равно,
попадете вы в Ост- или Вест-Индию?
   - Как все равно?
   - Если только не считать, что обитатели  пампы  в  Патагонии  такие  же
индейцы, как туземцы Пенджаба.
   - А знаете, сэр, - воскликнул Паганель, - вот довод, который никогда не
пришел бы мне в голову!
   - А золотую медаль, дорогой Паганель, - продолжал  Гленарван,  -  можно
заслужить в любой стране. Всюду  можно  работать,  производить  изыскания,
делать открытия: и в Кордильерах и в горах Тибета.
   - Но мои исследования реки Яру-Дзангбо-Чу?
   - Вздор, вы  замените  ее  Рио-Колорадо.  Эта  большая  река  еще  мало
известна, и, судя по картам, географы довольно произвольно обозначили ее.
   - Знаю, мой дорогой лорд. Бывают всевозможные ошибки.  Я  нисколько  не
сомневаюсь, что Географическое общество столь же охотно  командировало  бы
меня в Патагонию, как и в Индию. Но эта мысль не пришла мне в голову.
   - В результате вашей обычной рассеянности...
   - А  не  отправиться  ли  вам  вместе  с  нами,  господин  Паганель?  -
предложила ученому самым любезным тоном леди Элен.
   - Сударыня! А моя командировка?
   - Предупреждаю вас, что мы пройдем  Магеллановым  проливом,  -  объявил
Гленарван.
   - Сэр, вы искуситель!
   - Добавлю, что мы побываем в порту Голода.
   - Порт Голод! - воскликнул атакованный со всех сторон француз. -  Порт,
известный во всех географических летописях!
   - Примите во внимание, господин Паганель, - продолжала Элен, - что ваше
участие в экспедиции прославит Францию наравне с Шотландией.
   - Конечно!
   -  Географ  принесет  пользу  нашей  экспедиции,  а  что   может   быть
прекраснее, чем поставить науку на службу человечеству!
   - Вот это хорошо сказано, сударыня.
   - Поверьте мне: повинуйтесь, как это  сделали  мы,  воле  случая,  или,
вернее, воле провидения. Оно послало нам этот  документ,  мы  двинулись  в
путь. Провидение привело вас на борт "Дункана", не покидайте же яхту.
   - Сказать вам, друзья мои, что я  думаю?  -  спросил  Паганель.  -  Мне
кажется, что всем вам очень хочется, чтобы я остался.
   -  Вам  самому,  Паганель,  смертельно  хочется  остаться,   -   заявил
Гленарван.
   - Верно! - воскликнул ученый-географ. - Но я боялся быть навязчивым.
 
 

9. ПРОЛИВ МАГЕЛЛАНА

   Все на яхте обрадовались, узнав о решении Паганеля. Юный Роберт с такой
пылкостью бросился ему на шею,  что  почтенный  секретарь  Географического
общества едва удержался на ногах.
   - Бойкий мальчуган! - сказал Паганель. - Я обучу его географии.
   А так как Джон Манглс решил сделать  из  Роберта  моряка,  Гленарван  -
человека мужественного, майор - хладнокровного,  леди  Элен  -  доброго  и
великодушного, а Мери Грант - благодарного таким учителям,  то,  очевидно,
юному Гранту предстояло стать незаурядным человеком.
   "Дункан", быстро закончив погрузку угля, покинул эти  унылые  места  и,
взяв курс на запад, попал в течение, проходившее близ берегов Бразилии,  а
7 сентября при сильном северном ветре пересек экватор и  вступил  в  Южное
полушарие.
   Итак, переход совершался благополучно. Все верили в  успех  экспедиции.
Количество  шансов  найти  капитана  Гранта,  казалось,  с   каждым   днем
возрастало. Одним из наиболее уверенных в успехе  экспедиции  был  капитан
"Дункана". Объяснялось это главным образом  его  горячим  желанием  видеть
мисс Мери спокойной и счастливой. Он сильно был увлечен молодой девушкой и
столь неумело скрывал свои чувства, что все,  кроме  него  и  Мери  Грант,
заметили это. Что касается  ученого-географа,  тот  был  самым  счастливым
человеком во всем Южном полушарии. Он по целым дням изучал  географические
карты,  разложенные  на  столе  в  кают-компании,  что  являлось  причиной
ежедневных стычек с мистером Олбинетом, которому  он  мешал  накрывать  на
стол. В этих спорах все были на стороне Паганеля, за  исключением  майора,
который относился к географии с присущим ему равнодушием, особенно в  часы
обеда.  Кроме  того,  натолкнувшись  среди  судового  груза  на  ящики   с
разнообразными книгами,  принадлежавшими  помощнику  капитана,  и  заметив
среди них несколько томиков на испанском  языке,  Паганель  решил  изучить
язык Сервантеса. Этим языком никто на яхте не  владел.  Знание  испанского
языка  должно  было  облегчить  географу  изучение  чилийского  побережья.
Благодаря способностям полиглота Паганель надеялся  свободно  говорить  на
этом новом для него языке еще до времени прихода яхты в Консепсьон, а пока
он с ожесточением изучал испанский язык и беспрестанно бормотал  про  себя
какие-то непонятные слова.
   В свободное время он умудрялся заниматься с Робертом,  рассказывая  ему
историю материка, к которому так быстро приближался "Дункан".
   10  сентября  яхта  находилась  под  5ь37'  широты  и  37ь15'  долготы.
Гленарван узнал некую историческую подробность, которая,  по-видимому,  не
была известна большинству даже более образованных людей. Паганель  излагал
им историю Америки, и,  рассказывая  о  великих  мореплавателях,  по  пути
которых теперь следовал "Дункан", он воскресил образ  Христофора  Колумба,
утверждая, будто великий генуэзец умер, так и не  подозревая,  что  открыл
Новый Свет.
   Слушатели громко запротестовали, но Паганель настаивал на своем.
   - Это вполне достоверно, - говорил он. - Я отнюдь не хочу умалять славы
Колумба, но факт неоспорим. В конце пятнадцатого века помыслы  людей  были
направлены к одной цели: облегчить сношения с  Азией  и  западными  путями
выйти к востоку. Одним словом, стремились найти кратчайший путь в  "страну
пряностей". Вот какую  задачу  пытался  разрешить  Колумб.  Он  предпринял
четыре  путешествия,  подходил  к  Америке  у  берегов  острова   Каймана,
Гондураса, Москитного берега, Никарагуа, Верагуа, Коста-Рики и Панамы,  но
полагал, что эти земли принадлежат Японии и  Китаю.  Он  умер,  так  и  не
заподозрив  существования  огромного  материка,  который,  увы,  даже   не
унаследовал его имени.
   - Я готов поверить вам, дорогой Паганель, - отозвался Гленарван. -  Тем
не менее меня удивляет, и я прошу вас объяснить мне,  какие  мореплаватели
приписали честь открытия Америки Колумбу?
   -  Его  преемники:  Охеда,  который  сопровождал  его  в  путешествиях,
Винсенте Пинсон, Америго  Веспуччи,  Мендоса,  Бастидас,  Кабраль,  Солис,
Бальбоа. Все они прошли вдоль восточных берегов Америки, отмечая на  карте
границы; триста шестьдесят лет тому назад их  несло  на  юг  то  же  самое
течение, которое ныне несет и нас. Представьте себе, друзья мои,  ведь  мы
пересекли экватор именно в том месте, где пересек его. Пинсон в  последний
год пятнадцатого века, а теперь мы приближаемся к восьмому  градусу  южной
широты, под которым Пинсон пристал  когда-то  у  берегов  Бразилии.  Годом
позже португалец Кабраль спустился  еще  южнее,  до  порта  Сегуро.  Затем
мореплаватель Веспуччи во время своей третьей экспедиции, в тысяча пятьсот
втором году продвинулся еще южнее. В тысяча пятьсот восьмом году  Винсенте
Пинсон и Солис  объединились  для  совместного  исследования  американских
берегов, а в тысяча пятьсот четырнадцатом году  Солис  открыл  устье  реки
Ла-Плата, где был растерзан  туземцами,  и  честь  первым  обогнуть  новый
материк выпала на долю Магеллана.  Этот  великий  мореплаватель  в  тысяча
пятьсот девятнадцатом году проплыл с пятью судами вдоль берегов Патагонии,
открыл порт Десеадо, порт Сан-Хулиан, где надолго задержался,  открыл  под
пятьдесят  вторым  градусом  широты  пролив  "Онз-Миль  Вьерж",  названный
впоследствии  его  именем,  и  двадцать  восьмого  ноября  тысяча  пятьсот
двадцатого года Магеллан вышел в Тихий океан. О! какой восторг  он  должен
был испытать и как сильно забилось  его  сердце,  когда  он  обнаружил  на
горизонте искрящееся под лучами солнца неизвестное море!
   - Как  бы  мне  хотелось  быть  на  его  месте!  -  воскликнул  Роберт,
воодушевленный словами географа.
   - И мне бы тоже, мой мальчик, и я не  пропустил  бы  подобного  случая,
родись я триста лет тому назад.
   - Что было бы печально для нас,  господин  Паганель,  -  заметила  леди
Элен, - ибо вы не сидели бы сейчас с нами на  палубе  "Дункана"  и  мы  не
услышали бы того, что вы нам сейчас рассказали.
   - Не я, так другой рассказал бы вам об этом, сударыня,  и  добавил  бы,
что западный берег Америки был исследован братьями Писарро.  Эти  отважные
искатели приключений были великими основателями городов Куско, Кито, Лима,
Сант-Яго, Вилья-Рика, Вальпараисо  и  Консепсьон,  куда  плывет  "Дункан".
Одновременно с открытиями братьев Писарро совпали  открытия  Магеллана,  и
очертания американских берегов, к большому удовлетворению  ученых  Старого
Света, были занесены на карту.
   - А я стремился бы еще к новым открытиям, - заявил Роберт.
   - А зачем? - спросила Мери, глядя на юного брата, увлеченного рассказом
Паганеля.
   - В самом деле, мой мальчик, зачем? - с ободряющей улыбкой спросил лорд
Гленарван.
   - А затем, что мне интересно узнать, не скрывается ли еще  что-либо  за
Магеллановым проливом.
   - Браво, друг мой! - воскликнул Паганель. - И я  попытался  бы  узнать,
простирается ли материк до  Южного  полюса  или  там  открытое  море,  как
предполагал ваш соотечественник Дрейк. Не сомневаюсь, что если  бы  Роберт
Грант и Жак Паганель жили в семнадцатом веке, то они отправились бы  вслед
за двумя очень любознательными голландцами Схоутеном и Лемером,  стремясь,
как они, отгадать эту географическую загадку.
   - Это были ученые? - спросила леди Элен.
   - Нет, просто отважные купцы, которых мало интересовала научная сторона
открытий. В ту пору существовала голландская Ост-Индская компания, которой
принадлежало  исключительное  право  провозить  товары  через   Магелланов
пролив. А так как в то время, кроме этого пролива, иного пути  в  Азию  не
знали,  то  привилегия  Ост-Индской  компании   являлась   захватнической.
Несколько купцов решили бороться с этой монополией, пытаясь открыть другой
пролив. К числу таковых Принадлежал некий Исаак  Лемер,  человек  умный  и
образованный. Он снарядил на свои средства экспедицию, которую  возглавили
его племянник Яков Лемер и Схоутен, опытный моряк,  родом  из  Горно.  Эти
отважные  мореплаватели  пустились  в  путь   в   июне   тысяча   шестьсот
пятнадцатого года, почти сто лет спустя после Магеллана. Они открыли новый
пролив между  островом  Эстадос  и  Огненной  Землей,  названный  проливом
Лемера, а двенадцатого февраля  тысяча  шестьсот  шестнадцатого  года  они
обогнули прославленный мыс Горн, который с  большим  основанием,  чем  его
собрат, мыс Доброй Надежды, имел бы право называться мысом Бурь.
   - Как бы я хотел быть там! - воскликнул Роберт.
   - Да, ты прав, мой мальчик, ибо это подлинная радость! -  воодушевленно
воскликнул Паганель.  -  Существует  ли  большее  удовлетворение,  большее
счастье, чем то, которое испытывает мореплаватель,  наносящий  на  судовую
карту свои открытия. Перед его глазами возникают новые  земли,  остров  за
островом, мыс за мысом, они словно  всплывают  из  недр  морских!  Сначала
контуры этих земель  смутны,  изломаны,  прерывисты:  вот  тут  уединенный
лагерь, а там - отдаленная бухта, а еще дальше - затерянный в безграничном
просторе  залив.  Но  постепенно  открытия  дополняют  друг  друга,  линии
уточняются, пробелы на  картах  уступают  место  штрихам,  очертания  бухт
врезаются в сушу, мысы увенчивают исследованные берега,  и  вот,  наконец,
новый материк во всем своем великолепии с его  озерами,  его  реками,  его
потоками, его горами, его долинами и его равнинами и деревнями, городами и
столицами возникает на глобусе. Ах, друзья мои! открывать неведомые  земли
это - творить, это - переживать волнения и  неожиданности!  Но  ныне  этот
источник почти исчерпан: все известно, все исследовано, все новые берега и
материки занесены на карту, и нам,  теперешним  географам,  больше  нечего
делать.
   - Нет, дорогой Паганель, есть что делать, - возразил Гленарван.
   - Что же?
   - То, что делаем мы!
   А яхта тем временем неслась с поразительной быстротой по пути  Веспуччи
и Магеллана. 15 сентября она пересекла тропик  Козерога  и  взяла  курс  к
знаменитому  проливу.  Порой   едва   приметной   полосой   на   горизонте
обрисовывались низкие берега Патагонии, но  отстояли  они  дальше  чем  на
десять миль от яхты, и, глядя сквозь знаменитую подзорную трубу,  Паганель
получал о них лишь смутное представление.
   25 сентября "Дункан" был уже у пролива Магеллана и плавно вошел в него.
Этим путем обычно плывут торговые  суда,  направляющиеся  в  Тихий  океан.
Длина Магелланова пролива составляет всего  лишь  триста  семьдесят  шесть
миль. Он настолько глубок,  что  по  нему  могут  проходить,  даже  вблизи
берегов, суда большого тоннажа, его дно удобно  для  якорных  стоянок.  По
берегам много источников пресной воды, множество  доступных  и  безопасных
гаваней - словом, преимуществ, которых нет  ни  в  проливе  Лемера,  ни  у
грозного скалистого мыса Горн,  где  непрестанно  свирепствуют  ураганы  и
штормы.
   В  первые  часы  плавания  по  Магелланову   проливу,   на   протяжении
приблизительно шестидесяти - восьмидесяти миль  до  мыса  Грегори,  берега
отлоги и песчаны. Жак Паганель боялся проглядеть  хоть  единый  прибрежный
уголок, хоть единую деталь пролива. Плыть предстояло около тридцати  шести
часов, а панорама берегов, залитых сверкающим южным  солнцем,  несомненно,
заслуживала  напряженного  и  восторженного  созерцания.  Вдоль   северных
берегов не видно было никаких жителей, только несколько  туземцев  бродило
по обнаженным скалам Огненной Земли.
   Паганель роптал на то, что ему не пришлось увидеть ни одного патагонца;
его это сердило, а спутников забавляло.
   - Патагония без патагонцев - это не Патагония, -  раздраженно  повторял
он.
   - Потерпите, мой почтенный  географ,  скоро  мы  увидим  патагонцев,  -
утешал его Гленарван.
   - Я не уверен в этом.
   - Но ведь они существуют, - заметила леди Элен.
   - Сильно сомневаюсь в этом, сударыня, поскольку не вижу ни одного.
   - Но ведь название "патагонцы", что по-испански  значит  "большеногие",
дано было не каким-то воображаемым созданиям.
   - О! название ровно ничего не значит! - воскликнул  Паганель,  любивший
спорить  и  потому  упрямо  стоявший  на  своем.  -  Кроме  того,   вообще
неизвестно, как их называют.
   - Неужели! - воскликнул Гленарван. - А вы знали об этом, майор?
   - Нет, - ответил Мак-Наббс, - и я не заплатил бы ни одного шотландского
фунта стерлингов за то, чтобы узнать это.
   - И тем  не  менее  узнайте  это,  равнодушный  вы  человек!  -  заявил
Паганель.  -  Магеллан  назвал  туземцев  "патагонцами",  это  верно,   но
огнеземельцы называют  их  "тиременеи",  чилийцы  -  "каукалу",  колонисты
Кормена - "теуэльче", арауканцы - "уильче". У Бугенвиля они  известны  под
именем "чайхи", а сами себя они зовут общим именем "ипокен".  Так  вот,  я
спрашиваю вас, как следует называть их и может ли вообще  существовать  на
свете такой народ, который имеет столько имен?
   - Вот так довод! - воскликнула Элен.
   - Допустим этот довод, - сказал Гленарван,  -  но,  надеюсь,  наш  друг
Паганель признает, что если существует  сомнение  относительно  того,  как
называть патагонцев, то относительно их роста все одинакового мнения?
   - Никогда не соглашусь  с  этой  чудовищной  нелепостью!  -  воскликнул
Паганель.
   - Они огромного роста, - настаивал Гленарван.
   - Не знаю.
   - Они малорослые? - спросила леди Элен.
   - И этого никто не может утверждать.
   -  Ну  тогда  среднего  роста?  -  проговорил  Мак-Наббс,  желая   всех
примирить.
   - Не знаю.
   - Ну это  уж  чересчур!  -  воскликнул  Гленарван.  -  Путешественники,
которые их видели...
   - Путешественники,  которые  их  видели,  -  перебил  его  Паганель,  -
противоречат  друг  другу.  Магеллан  утверждал,  будто  его  голова  едва
достигала им до пояса...
   - Ну вот видите!
   -  Да,  но  Дрейк  утверждает,  что  англичане  выше  самого   высокого
патагонца.
   - Ну насчет англичан я сомневаюсь, - презрительно заметил майор. -  Вот
если бы он сравнил их с шотландцами!
   - Кевендиш говорит, что патагонцы крепкие,  рослые  люди,  -  продолжал
Паганель. - Гаукинс  утверждает,  будто  они  великаны,  Лемер  и  Схоутен
сообщают, что они одиннадцати футов ростом.
   - Прекрасно! Свидетельство этих людей заслуживает  доверия,  -  заметил
Гленарван.
   - Да, но такого же доверия заслуживают Вуд, Нарборо и Фалькнер, а по их
словам, патагонцы -  люди  среднего  роста.  Правда,  Байрон,  Ла  Жироде,
Бугенвиль, Уэллс и Картерс доказывают, что рост патагонцев в среднем равен
шести футам шести дюймам, тогда как господин д'Орбиньи, ученый, лучше всех
знающий эту страну, утверждает, что их  средний  рост  пять  футов  четыре
дюйма.
   - Но где же тогда истина среди всех этих противоречий? - спросила  леди
Элен.
   - Истина заключается в следующем, - ответил Паганель,  -  у  патагонцев
ноги короткие, а туловище длинное. В шутку можно выразиться так: это  люди
шести футов роста, когда сидят, и пяти - когда стоят.
   - Браво, милейший ученый! - воскликнул  Гленарван.  -  Вот  это  хорошо
сказано!
   - Но только в том случае, если патагонцы существуют вообще,  тогда  это
примиряет все разногласия, - продолжал Паганель. - А теперь,  друзья  мои,
скажу вам  в  заключение,  что  Магелланов  пролив  великолепен  даже  без
патагонцев.
   В это время яхта огибала между двумя  живописными  берегами  полуостров
Брансуик. Среди деревьев мелькнули чилийский  флаг  и  колокольня  церкви.
Пролив извивался теперь среди величественных гранитных массивов.  Подножия
гор скрывались в чаще огромных лесов, а вершины их, покрытые шапкой вечных
снегов, окутаны были пеленой облаков. На юго-западе поднималась  на  шесть
тысяч пятьсот футов вершина горы Тары.
   После долгих сумерек наступила ночь. Дневной свет неприметно угасал, на
землю легли мягкие тени.  Небо  покрылось  яркими  звездами,  и  созвездие
Южного Креста указывало мореплавателям путь к Южному  полюсу.  Среди  этой
светящейся темноты, при  сиянии  звезд,  заменявших  в  этих  краях  маяки
цивилизованных стран, яхта смело продолжала путь, не  бросая  якоря  ни  в
одной из удобных для стоянки бухт, которыми изобилует окрестное побережье.
Часто реи яхты задевали ветви южных буков, склонявшихся к волнам,  нередко
винт взбивал воды в устьях  больших  рек,  вспугивая  диких  гусей,  уток,
гаршнепов, чирков и все пернатое  царство  этих  болотистых  мест.  Вскоре
показались развалины и оползни, которым ночь придавала величественный вид,
- то были печальные остатки некогда покинутой колонии, чья участь навсегда
опровергает представление о том, что местность плодородна, а  леса  богаты
дичью. "Дункан" проходил мимо порта Голода.
   Здесь в 1581 году  поселился  испанец  Сармиенто  во  главе  четырехсот
эмигрантов. Он основал город  Сан-Фелиппе.  Часть  поселенцев  погибла  от
свирепых морозов, голод  прикончил  тех,  кого  пощадила  зима,  и  корсар
Кевендиш, посетивший в 1587 году колонию, застал последнего из  четырехсот
несчастных  эмигрантов  умирающим  от   голода   на   развалинах   города,
просуществовавшего  всего  шесть  лет,  но,  казалось,  пережившего  шесть
столетий.
   Яхта проплыла вдоль пустынных берегов. На рассвете она  шла  по  узкому
проливу перешейка, по  берегам  которого  теснились  буковые,  ясеневые  и
березовые леса, из недр которых вздымались зеленеющие своды, высокие горы,
увитые мощным диким терновником, с остроконечными  пиками,  среди  которых
выше всех вздымался обелиск Бугенвиля.
   Яхта  миновала  устье  бухты  Сан-Николае,  которую  Бугенвиль   назвал
когда-то  бухтой  Французов.  Вдали   резвилось   множество   тюленей   и,
по-видимому, огромные киты, если  судить  по  мощности  выбрасываемых  ими
фонтанов воды, которые видны были  на  расстоянии  четырех  миль.  Наконец
"Дункан" обогнул мыс Фроуорд, еще покрытый последними  снегами.  На  южном
берегу пролива, на Огненной Земле, высилась на шесть футов гора  Сармьенто
- гигантское нагромождение скал, рассеченных  грядой  облаков,  образующих
как бы воздушный архипелаг.
   Именно мысом Фроуорд заканчивается Американский материк, ибо  мыс  Горн
всего лишь каменистый остров, затерянный среди океана под пятьдесят шестым
градусом южной широты.
   Между полуостровом Брансуик и  островом  Десоласьон  пролив  еще  более
суживается.  Этот  длинный  остров  распластался  среди  множества  мелких
островков, словно огромный кит, рухнувший на берег, усеянный валунами. Как
не похожа эта столь искромсанная на  куски  граница  Америки  на  вольные,
четкие контуры Африки, Австралии и Индии! Какая космическая катастрофа так
распылила этот огромный мыс, служащий водоразделом между двумя океанами?
   А там, вместо плодородных  берегов,  протянулись  оголенные,  пустынные
косогоры,  изрезанные  множеством   узких   проходов   этого   запутанного
лабиринта.
   "Дункан",  не  замедляя  хода,  безошибочно  плыл  этими   прихотливыми
извилинами, смешивая клубы дыма с хлопьями разодранного утесами тумана. Не
останавливаясь,  яхта   прошла   мимо   нескольких   испанских   факторий,
обосновавшихся на этих  безлюдных  берегах.  У  мыса  Тамар  пролив  снова
расширяется. "Дункан", усилив пары, обогнул крутые берега островов Нарборо
и стал приближаться к южному побережью. Наконец через тридцать шесть часов
после входа в пролив показалась вдали скала  мыса  Пилар,  высившаяся  над
самым островом Десоласьон.  Безбрежное  водное  пространство  расстилалось
перед форштевнем "Дункана", и Жак Паганель, приветствуя  его  восторженным
жестом, был взволнован не менее, чем Магеллан в то  мгновение,  когда  его
корабль "Тринидад" накренился под легкими бризами Тихого океана.
 
  

10. ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

   Через неделю после того как яхта "Дункан" обогнула мыс  Пилар,  она  на
всех парах вошла  в  бухту  Талькауано  -  великолепную  гавань  длиной  в
двенадцать и шириной в девять миль. Погода стояла дивная. Небо в этом краю
с ноября по  март  -  безоблачно,  и  вдоль  берегов,  защищенных  Андами,
неизменно дует южный ветер. Следуя  приказанию  Эдуарда  Гленарвана,  Джон
Манглс вел яхту  все  время  вблизи  берегов  архипелага  Чилоэ  и  других
бесчисленных обломков этой части  Американского  континента.  Какие-нибудь
остатки  разбившегося  судна,  сломанные  запасные  реи,   кусок   дерева,
обработанный человеческой рукой, могли навести "Дункан" на  след  крушения
"Британии", но ничего не было заметно, и яхта, идя  своим  путем,  бросила
якорь в порту Талькауано спустя сорок два дня  после  того,  как  покинула
темные воды залива Клайд.
   Гленарван велел спустить шлюпку, сел в нее вместе с Паганелем, и вскоре
они высадились на берегу у эстакады.  Ученый-географ  хотел  применить  на
практике свои знания испанского языка, над  изучением  которого  он  столь
добросовестно трудился, но, к его крайнему удивлению, туземцы не  понимали
его.
   - Очевидно, у меня плохое произношение, - сказал он.
   - Отправимся в таможню, - ответил Гленарван.
   В  таможне  с  помощью  нескольких  английских   слов,   сопровождаемых
выразительными жестами, ему объяснили, что резиденция английского  консула
- город Консепсьон находится в часе езды.  Гленарван  тут  же  нашел  двух
резвых верховых лошадей, и вскоре он и Паганель въезжали в большой  город,
возникший  благодаря  предприимчивости  Вальдивиа,   этого   мужественного
сподвижника братьев Писарро.
   Но в какой упадок пришел некогда великолепный  город!  Туземцы  нередко
подвергали  его  разграблению.  Сгоревший  в  1819   году,   опустошенный,
разоренный, со стенами, еще почерневшими от огня, испепелившего его, город
насчитывал теперь едва восемь тысяч жителей. Его уже давно затмил соседний
город - Талькауано.  Никто  не  желал  трудиться,  улицы  заросли  травой,
превратившись в просеки. Заглохла торговля, заглохла  деловая  жизнь,  все
замерло. С каждого балкона раздавались звуки  мандолины,  через  опущенные
жалюзи  слышалось  томное  пение,  и  Консепсьон,  некогда  город   мужей,
превратился в деревню, населенную лишь женщинами и детьми.
   Гленарван не проявил  большого  желания  углубляться  в  причины  этого
упадка, хотя Паганель пытался затронуть этот вопрос. Не теряя  ни  минуты,
он отправился к  консулу  ее  британского  величества  Ж.-Р.Бентоку.  Этот
важный чиновник принял его очень учтиво и, узнав историю капитана  Гранта,
предложил навести справки по всему побережью.
   На вопрос, известно  ли  ему  что-либо  о  судьбе  трехмачтового  судна
"Британия",  потерпевшего  крушение  у  тридцать  седьмой   параллели   на
чилийском или арауканском побережье, консул Бенток  ответил  отрицательно.
Никаких сведений об этом не поступило ни  к  нему,  ни  к  его  товарищам,
консулам других стран. Гленарвана, однако, не обескуражило  это  известие.
Он вернулся в Талькауано и, не жалея ни  хлопот,  ни  денег,  разослал  по
всему  побережью  людей  на  поиски.  Тщетно:   самые   подробные   опросы
прибрежного населения ни к чему не привели. Итак, "Британия"  не  оставила
нигде следов своего пребывания.
   Гленарван уведомил друзей о том, что предпринятые им  розыски  не  дали
никаких результатов. Мери Грант и ее брат не  смогли  скрыть  горя.  Через
шесть дней после прибытия "Дункана" в Талькауано все  пассажиры  собрались
на юте. Леди Элен пыталась утешить, - конечно, не словами (что  могла  она
сказать!), а ласками, - детей капитана Гранта. Жак Паганель  снова  взялся
за документ и с напряженным вниманием изучал его, словно стараясь  вырвать
у него неведомые тайны. Целый час он разглядывал документ, когда Гленарван
вдруг спросил его:
   - Паганель! Я полагаюсь на вашу проницательность. Не заблуждаемся ли мы
относительно толкования документа?  Быть  может,  дополненные  нами  слова
неверны?
   Паганель безмолвствовал: он размышлял.
   - Быть может, мы ошибаемся относительно места катастрофы?  -  продолжал
Гленарван. - Разве слово _Патагония_ не  бросается  в  глаза  даже  самому
непроницательному человеку?
   Паганель продолжал молчать.
   - Наконец, слово _индеец_ не говорит ли за то, что мы правы? - прибавил
Гленарван.
   - Несомненно, - отозвался Мак-Наббс.
   - В таком случае, разве не ясно, что потерпевшие крушение, в ту минуту,
когда писали эти строки, боялись попасть в плен к индейцам?
   - Тут я прерву вас, дорогой Гленарван, - ответил  наконец  Паганель.  -
Если ваши первые выводы правильны, то во всяком случае  последний  кажется
мне ошибочным.
   -  Что  вы  хотите  этим  сказать?  -   спросила   Элен.   Глаза   всех
присутствующих устремились на географа.
   - По-моему, - многозначительно произнес Паганель,  -  капитан  Грант  в
_настоящее время находится в плену у индейцев_, и  добавлю,  что  на  этот
счет документ не оставляет никаких сомнений.
   - Пожалуйста, разъясните  это,  господин  Паганель,  -  попросила  мисс
Грант.
   - Нет ничего легче, дорогая Мери:  вместо  того  чтобы  читать  _станем
пленниками_, читайте: _стали пленниками_, и все будет ясно.
   - Но это невозможно! - воскликнул Гленарван.
   - Невозможно? А  почему,  мой  уважаемый  друг?  -  спросил,  улыбаясь,
Паганель.
   - Да потому, что бутылка могла быть брошена только в тот момент,  когда
судно разбивалось  о  скалы.  Отсюда  вывод:  градусы  широты  и  долготы,
означенные в документе, совпадают с местом крушения.
   - Нет, я с вами не согласен, - быстро возразил Паганель.  -  Почему  не
допустить, что индейцы увели потерпевших  крушение  в  глубь  материка  и,
возможно, что эти несчастные  попытались  уже  оттуда  с  помощью  бутылки
указать место, где они находятся в плену.
   - Но как они могли  это  сделать,  дорогой  Паганель?  Для  того  чтобы
бросить бутылку в море, необходимо находиться вблизи моря.
   - Конечно, но за отсутствием моря  можно  находиться  на  берегу  реки,
впадающей в море.
   Удивленное молчание встретило этот неожиданный,  но  не  заключавший  в
себе ничего невероятного ответ. По заблестевшим  глазам  своих  слушателей
Паганель понял, что в сердце каждого вновь затеплилась надежда.
   Первой прервала молчание Элен.
   - Вот это мысль! - воскликнула она.
   - И какая удачная мысль! - наивно добавил географ.
   - В таком случае что же надо предпринять? - спросил Гленарван.
   - Я полагаю, что надо начать с того места на Американском материке, где
проходит  тридцать  седьмая  параллель,  затем  следовать  вдоль  нее,  не
уклоняясь ни на полградуса, до  того  пункта,  где  параллель  доходит  до
Атлантического океана. Таким образом, двигаясь  по  этому  маршруту,  нам,
может быть, удастся найти потерпевших крушение на "Британии".
   - Мало шансов, - заметил майор.
   - Как ни мало на это шансов, но мы не имеем  права  ими  пренебречь,  -
возразил  Паганель.  -  Если  мое  предположение   правильно   и   бутылка
действительно попала в океан, плывя по течению одной из рек  материка,  то
мы должны напасть на следы пленников. Посмотрите,  друзья  мои,  на  карту
этой страны: я докажу вам с полной очевидностью, что я прав.
   Говоря это, Паганель  разложил  на  столе  карту  Чили  и  аргентинских
провинций.
   - Вот смотрите, - сказал он, - и следуйте за мной в  этой  прогулке  по
Американскому материку. Переберемся через  узкую  полосу  Чили.  Перевалим
через Андские Кордильеры и спустимся в пампу. Сколько  здесь  рек,  речек,
горных потоков! Вот Рио-Негро, вот Рио-Колорадо, их притоки,  пересекающие
тридцать седьмую параллель,  все  они  могли  свободно  унести  бутылку  с
документом в море. Быть может, там, в становище индейцев, на берегу  одной
из малоизвестных рек, в ущельях горной цепи, находятся те, кого  я  вправе
назвать нашими друзьями, и они ждут  чудесного  избавления.  Можем  ли  мы
обмануть их  надежды?  Разве  вы  не  согласны  со  мной,  что  необходимо
неуклонно придерживаться маршрута, который я  сейчас  провожу  пальцем  по
карте? А если, вопреки моим ожиданиям, я и на этот раз ошибусь,  то  разве
наш долг не повелевает нам  продвигаться  и  дальше  по  тридцать  седьмой
параллели,  и  если  понадобится,  то  совершить  для  их  спасения   даже
кругосветное путешествие?
   Эти  слова,  произнесенные  Паганелем  с  благородным   воодушевлением,
произвели глубокое впечатление на слушателей. Все подошли к  нему  и  жали
ему руку.
   - Да! Отец мой там! - воскликнул Роберт, пожирая глазами карту.
   - И где бы он ни был, мы найдем его, мой мальчик, - ответил  Гленарван.
- Действительно, наш друг Паганель правильно толкует содержание документа,
и надо, не колеблясь, следовать по намеченному им пути. Либо капитан Грант
попал в плен к многочисленному племени индейцев, либо он во власти племени
слабого. В последнем случае мы освободим его силой. А в первом случае  мы,
разузнав о положении капитана, возвратимся на восточное  побережье,  сядем
на "Дункан", достигнем Буэнос-Айреса, и  там  майор  Мак-Наббс  организует
такой сильный отряд, который справится  со  всеми  индейцами  аргентинских
провинций.
   - Правильно, правильно, сэр! - воскликнул Джон Манглс. - А  я  добавлю,
что этот переход через материк совершится благополучно.
   - Да, благополучно  и  никого  не  утомит,  -  подтвердил  Паганель.  -
Множество  людей  уже  совершили  этот  переход,  не   располагая   нашими
материальными возможностями и  не  имея  перед  собой  той  великой  цели,
которая воодушевляет нас! Разве некий Базилио Вильармо не прошел в  тысяча
семьсот  восемьдесят  втором  году  от  Кармена  [Кармен-де-Патагонес]  до
Кордильер? Разве в тысяча восемьсот шестом году чилиец, судья из провинции
Консепсьон, дон Луис де ла Крус, выйдя из Антуко и перевалив через Андский
хребет, не добрался через сорок дней до Буэнос-Айреса, следуя по  тридцать
седьмой параллели?  Наконец,  полковник  Гарсиа,  Алсид  д'Орбиньи  и  мой
почтенный коллега доктор Мартин де Мусси - разве не изъездили они вдоль  и
поперек этот край, совершая во имя науки то, что мы предполагаем совершить
во имя человеколюбия!
   - Господин  Паганель!  Господин  Паганель!  -  воскликнула  Мери  Грант
дрожащим от волнения голосом. - Как нам отблагодарить вас за  то,  что  вы
так самоотверженно подвергаете себя стольким опасностям!
   - Опасностям? - воскликнул Паганель. - Кто произнес слово "опасность"?
   - Не я! - отозвался Роберт.
   Глаза мальчугана сверкали и взгляд был полон решимости.
   - Опасности! - продолжал Паганель.  -  А  разве  существуют  опасности?
Здесь речь идет всего лишь о путешествии в триста пятьдесят лье - ведь  мы
будем все время двигаться по прямой линии; о путешествии под  широтой,  на
которой  в  Северном  полушарии  расположены  Испания,  Сицилия,   Греция,
следовательно,  о  путешествии  в  идеальных  климатических  условиях,   о
путешествии, которое  продлится  самое  большее  месяц.  Ведь  это  просто
прогулка!
   - Господин Паганель, - обратилась к нему леди Элен, - итак, вы думаете,
что если потерпевшие крушение попали в руки индейцев, то  те  пощадили  их
жизнь?
   - Несомненно, сударыня, ведь индейцы не людоеды. Отнюдь нет.  Один  мой
соотечественник, мой знакомый по Географическому обществу,  Гинар,  провел
три года в пампе в плену у индейцев. Он много страдал,  с  ним  обращались
жестоко, но в конце концов он вышел победителем из этого испытания. В этих
краях европеец - существо полезное; индейцы знают ему цену и  заботятся  о
нем, как о породистом животном.
   -  Итак,  решено,  -  заявил  Гленарван.  -  Отправляемся  в  путь,   и
немедленно. По какой дороге мы направимся?
   - По легкой и приятной, - ответил Паганель. - Вначале кое-где по горам,
затем по отлогому восточному склону Андского хребта  и  далее  по  гладкой
равнине, поросшей ровной травой, местами песчаной: настоящий сад.
   - Посмотрим по карте, - предложил майор.
   - Извольте, дорогой Мак-Наббс.  Отыщем  на  чилийском  побережье  между
мысом Румена и бухтой Карнеро тот пункт, где  тридцать  седьмая  параллель
тянется вдоль Американского материка,  отсюда  двинемся  в  путь.  Миновав
столицу  Араукании,  мы  горным   проходом   Антуко   переваливаем   через
Кордильеры, вулкан останется в стороне,  на  юге.  Затем,  спустившись  по
отлогим склонам горы, перебравшись через Рио-Колорадо, мы  двинемся  через
пампасы к озеру Салинас, к реке Гуамини, к Сьерра-Тапалькем. В этом  месте
проходят границы провинции Буэнос-Айрес, мы переходим их,  поднимаемся  на
Сьерра-Тандиль и продолжаем  наши  поиски  до  мыса  Медано  на  побережье
Атлантического океана.
   Намечая маршрут предстоящей экспедиции, Паганель ни разу не взглянул на
лежавшую перед ним карту: он не нуждался в ней. В его изумительной  памяти
хранились все труды Фрезье, Молина, Гумбольдта, Мьерса,  д'Орбиньи,  и  он
безошибочно и не колеблясь выбирал  наилучшее  направление.  Окончив  этот
географический перечень, Паганель добавил:
   - Итак, друзья мои, путь наш ясен. В месяц мы закончим его и  достигнем
восточного побережья даже раньше "Дункана", если его случайно  задержит  в
пути западный ветер.
   - Стало быть, "Дункан" должен крейсировать  между  мысом  Корриентес  и
мысом Сан-Антонио? - спросил Джон Манглс.
   - Да.
   - А кто, по-вашему, войдет в состав экспедиции? - спросил Гленарван.
   - Состав  экспедиции  должен  быть  немногочисленный.  Ведь  нам  важно
разузнать, в каком  положении  капитан  Грант,  а  не  вступать  в  бой  с
индейцами. Мне кажется, что Гленарван  -  наш  естественный  руководитель,
затем майор, который, конечно, никому  своего  места  не  уступит,  и  ваш
покорный слуга, Жак Паганель...
   - И я! - воскликнул юный Грант.
   - Роберт! Роберт! - остановила его сестра.
   - А почему нет? - отозвался Паганель. -  Путешествия  закаляют  юношей.
Итак, мы вчетвером и еще трое матросов с "Дункана"...
   - Как, - спросил Джон Манглс Гленарвана, - вы считаете  меня  лишним  в
этой экспедиции?
   - Дорогой Джон, мы оставляем на борту  парохода  наших  пассажирок,  то
есть самое драгоценное для нас на свете. А кто лучше может позаботиться  о
них, чем преданный капитан "Дункана"!
   - Значит, нам нельзя сопутствовать вам? - спросила леди Элен, и взор ее
затуманился грустью.
   - Дорогая Элен, - ответил Гленарван, - наше  путешествие  должно  очень
быстро закончиться, и разлука будет недолгой.
   - Хорошо, - промолвила Элен. - Поезжайте, горячо желаю вам успеха!
   - К тому же это даже не путешествие, - заявил Паганель.
   - А что же это такое? - спросила Элен.
   - Всего-навсего кратковременное отсутствие. Мы пройдем  наш  путь,  как
честные люди, делая как можно больше добра. Transire  benefaciendo  [идти,
творя добро (лат.)] - это наш девиз.
   Этими словами Паганель закончил спор, если только  слово  "спор"  можно
применить к обсуждению вопроса, по которому не было разногласий.
   В этот же день начались приготовления к экспедиции. Решено было держать
все в строжайшей тайне, чтобы не привлечь внимания индейцев.
   Отъезд назначили на 14  октября.  Когда  речь  зашла  о  том,  кому  из
матросов  отправиться  с  экспедицией,  то  все  предложили  свои  услуги;
Гленарвану оставалось только выбирать, и  он,  не  желая  никого  из  этих
славных малых обидеть, решил бросить жребий. Так и сделали.  Жребий  выпал
помощнику капитана Тому Остину, крепышу Вильсону и Мюльреди,  который  мог
бы состязаться в боксе с самим Томом Сайерсом.
   Гленарван проявил исключительную энергию в приготовлениях к отъезду. Он
во что бы то ни стало хотел  отправиться  в  назначенный  срок  и  добился
этого. Не менее энергично действовал и Джон Манглс. Он запасся углем и был
готов выйти снова в море. Джон полагал прибыть к  аргентинскому  побережью
раньше сухопутных путешественников. Отсюда возникло  между  Гленарваном  и
молодым капитаном настоящее соревнование,  послужившее  на  пользу  общему
делу.
   14 октября в назначенный час  все  были  готовы.  Перед  отплытием  все
собрались в кают-компании. "Дункан" снимался с якоря, и лопасти винта  уже
пенили прозрачные воды бухты Талькауано. Гленарван,  Паганель,  Мак-Наббс,
Роберт Грант, Том Остин, Вильсон  и  Мюльреди,  вооруженные  карабинами  и
револьверами Кольта, готовились покинуть яхту. Проводники и мулы уже ждали
их у конца бревенчатого мола.
   - Пора, - вымолвил наконец Гленарван.
   - Отправляйтесь, мой Друг, - стараясь сдержать волнение, ответила Элен.
   Гленарван прижал ее к груди. Роберт бросился на шею сестре.
   - А теперь, дорогие друзья, - воскликнул Паганель, - крепко  пожмем  на
прощанье друг другу руки и сохраним тепло  этого  пожатия  до  встречи  на
берегах Атлантического океана!
   Паганель хотел,  пожалуй,  невозможного.  Однако,  прощаясь,  некоторые
обнимались  столь  горячо,  что  пожелание  почтенного  ученого  могло   и
осуществиться.
   Все поднялись на палубу, и семь членов  экспедиции  покинули  "Дункан".
Вскоре они высадились у  набережной.  Маневрировавшая  в  это  время  яхта
подошла к ним ближе чем на полкабельтова [кабельтов - морская  мера  длины
для небольших расстояний, равная 185,2 метра]
   - Друзья, да поможет вам бог! - крикнула в последний раз Элен с юта.
   - И он поможет, - ответил Жак Паганель, -  ибо,  поверьте,  мы  и  сами
будем друг другу помогать.
   - Вперед! - скомандовал Джон Манглс механику.
   - В путь! - как бы перекликаясь с капитаном, крикнул Гленарван.
   И в ту секунду, когда всадники понеслись  во  весь  дух  по  прибрежной
дороге, на яхте заработал винт и она на всех парах поплыла в океан.
 
  

11. ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЧИЛИ

   Гленарван включил в  состав  экспедиции  четырех  проводников-туземцев:
трех мужчин и одного мальчика. Погонщик мулов был англичанин, проживший  в
этой  стране  более  двадцати  лет.   Он   отдавал   своих   мулов   внаем
путешественникам и сам нанимался к ним  проводником  через  многочисленные
перевалы Кордильер.
   Перевалив горы, он передавал путешественников "бакеано" - аргентинскому
проводнику, хорошо знавшему все дороги в пампе. Англичанин, несмотря на то
что жил среди индейцев и  мулатов  много  лет,  не  забыл  родной  язык  и
свободно  объяснялся  с   путешественниками.   Это   облегчало   положение
Гленарвана, который легко мог  отдавать  всякого  рода  распоряжения,  ибо
испанского языка Жака Паганеля, несмотря на все его старания,  пока  никто
не понимал.
   При погонщике мулов ("катапасе"  на  чилийском  наречии)  состояло  два
подручных  туземца-пеона  и  двенадцатилетний  мальчуган.  Пеоны  погоняли
мулов,  нагруженных  багажом  экспедиции,  а  мальчик  вел   "мадрину"   -
малорослую кобылицу, которая, увешанная бубенчиками и колокольчиками,  шла
впереди, увлекая за собой десять мулов. На семи ехали  путешественники,  а
на  восьмом  -  катапас.  Остальные  два  мула  были  нагружены  съестными
припасами  и  несколькими  кусками  материи,   предназначенной   завоевать
благосклонность касиков [касик - вождь  туземного  племени]  пампы.  Пеоны
обычно шли пешком. Этот переход через Южную Америку, казалось, должен  был
совершиться в наилучших условиях как в смысле быстроты,  так  и  в  смысле
безопасности.
   Перевалить через Андский хребет не так-то легко.  Предпринять  подобное
путешествие можно только, имея в своем распоряжении выносливых  мулов,  из
которых  лучшие  вывезены  из  Аргентины.  У  этих  превосходных  животных
выработались свойства, какими их порода  первоначально  не  обладала.  Они
неприхотливы к пище. Они пьют  один  раз  в  день,  легко  проходят  сорок
километров за восемь часов и покорно несут  груз  в  четырнадцать  арробов
[арроб - местная мера веса, равная 11 килограммам].
   На протяжении всего пути от океана до океана нет ни  одного  постоялого
двора.  Путешественники  питаются  сушеным  мясом,  рисом,   приправленным
перцем, и дичью, если удается подстрелить  по  пути.  В  горах  пьют  воду
горных потоков, в равнине - воду ручьев, прибавляя несколько капель  рома,
хранящегося у каждого путешественника в бычьем роге  "шифле".  Впрочем,  в
тех горных краях следует воздерживаться от употребления спиртных напитков,
ибо  там  нервная  система  у  человека  и  без  того  находится  в  очень
возбужденном состоянии. Что касается постельных  принадлежностей,  то  они
заключаются в местном седле - "рекадо". Это рекадо сделано из "пелионов" -
бараньих шкур, дубленных с одной стороны и покрытых шерстью  с  другой,  и
укрепляется на муле широкими, богато вышитыми подпругами.  Путешественник,
завернувшийся ночью  в  эти  теплые  пелионы,  может  спокойно  спать,  не
опасаясь никакой сырости.
   Гленарван, будучи опытным путешественником и человеком,  который  умеет
приноравливаться  к  местным  обычаям,  приобрел  для  себя  и  для  своих
спутников  чилийские  одежды.  Паганель  и  Роберт,  два  ребенка  -  один
побольше, другой поменьше, - пришли в восторг, когда  просунули  головы  в
чилийские пончо -  широкий  плащ  с  отверстием  посредине,  на  ноги  они
натянули сапоги, сделанные из кожи задних ног жеребенка. Богато оседланные
мулы,  которых  взнуздали  арабскими  мундштуками,  их   длинные   кожаные
переплетенные  поводья,  служившие  одновременно  бичом,  идущая   впереди
кобылица, убранная металлическими украшениями, и двойные  холщовые,  ярких
красок, мешки, "альфорхасы", с запасом съестных припасов, - как пышно  все
это выглядело! Пока рассеянный Паганель садился на разубранного мула,  тот
чуть-чуть не лягнул его. Усевшись наконец в седло, с неразлучной подзорной
трубой через плечо, укрепившись ногами в стременах, он  всецело  положился
на опытность мула, и ему не  пришлось  в  этом  раскаяться.  Что  касается
Роберта, то тот сразу же проявил себя великолепным всадником.
   Двинулись в путь. Погода стояла чудесная. Небо было безоблачно, с  моря
дул свежий ветер, смягчая зной.  Маленький  отряд  быстро  продвигался  по
извилистым берегам бухты Талькауано, стремясь выйти в тридцати милях к югу
на тридцать седьмую параллель. Весь день ехали быстро,  пробираясь  сквозь
камыши пересохших болот; ехали почти молча: слишком  живы  были  в  памяти
минуты расставания с оставшимися на  яхте.  Еще  виднелся  дым  "Дункана",
исчезавшего  за  горизонтом.  Говорил  лишь  Паганель:  прилежный  географ
задавал сам себе вопросы по-испански и сам же отвечал на том же языке.
   Главный проводник - катапас оказался довольно молчаливым; его профессия
не располагала к болтовне. Он  почти  не  говорил  со  своими  пеонами,  -
впрочем,  те  прекрасно  знали  свое  дело.  Если  какой-нибудь  из  мулов
останавливался, то они подгоняли его  гортанным  окриком,  если  окрик  не
помогал, то метко брошенный камень преодолевал упрямство  животного.  Если
вдруг ослабевала подпруга или сваливалась уздечка,  то  пеон  сбрасывал  с
себя плащ, покрывал им  голову  мула,  все  налаживал,  и  животное  снова
продолжало путь.
   Погонщики  мулов  обычно  начинают  дневной  переход  тотчас  же  после
завтрака, в восемь часов утра, и делают привал на  ночлег  в  четыре  часа
пополудни. Гленарван следовал этому обычаю. И  вот,  когда  катапас  подал
сигнал остановиться, путешественники,  ехавшие  у  пенистых  волн  океана,
приближались как раз к городу Арауко, расположенному в самой  южной  части
бухты. Отсюда до бухты Карнеро, где начинается тридцать седьмая параллель,
надо было проехать к западу еще миль двадцать.  Поскольку  вся  эта  часть
побережья  уже   была   обследована   посланными   Гленарвана   и   следов
кораблекрушения нигде не было обнаружено, то повторные  обследования  были
бы излишними, и решено было, что город  Арауко  явится  отправным  пунктом
экспедиции. Отсюда, никуда не отклоняясь, следовало держать путь прямо  на
восток.
   Маленький отряд,  войдя  в  город,  расположился  на  ночлег  во  дворе
харчевни, ибо в помещении было слишком мало удобств.
   Арауко - столица Араукании, государства, имеющего в длину сто пятьдесят
лье, а в ширину тридцать. Населяют Арауканию молуче, эти первородные  сыны
чилийской расы,  воспетой  поэтом  Эрсилья,  -  гордое  и  сильное  племя,
единственное из американских племен,  которое  никогда  не  подпадало  под
иноземное владычество. Если город Арауко был когда-то  подчинен  испанцам,
то население Араукании оставалось всегда независимым. Оно некогда  так  же
сопротивлялось  угнетателям,  как   ныне   сопротивляется   захватническим
попыткам Чили, и его государственный флаг - белая звезда на лазурном  фоне
- гордо реет на укрепленном холме, защищающем столицу.
   Пока готовили ужин, Гленарван,  Паганель  и  катапас  прогуливались  по
городу между домами, крытыми соломенными крышами. В Арауко, кроме церкви и
развалин францисканского монастыря, не было  ничего  достопримечательного.
Гленарван  попытался  получить  какие-либо  сведения  о   "Британии",   но
безуспешно. Паганель приходил в отчаяние, ибо никто из местных жителей  не
понимал его. Но так как их родной язык был арауканский как здесь,  так  до
самого Магелланова пролива, то Паганелю его испанский язык мог пригодиться
не более чем древнееврейский. Поэтому географ использовал  зрение  больше,
чем слух. Разглядывая различные  типы  молуче,  он  как  ученый  испытывал
истинное   наслаждение.   Мужчины   были   рослые,   с   плоскими   лицами
медно-красного цвета, безбородые - у них было  в  обычае  выщипывать  себе
бороду. С настороженным взглядом, большеголовые, с жесткой  гривой  черных
волос, они проводили время в постыдной праздности, свойственной воинам, не
знающим, чем заняться в мирное  время.  Женщины,  жалкие,  но  выносливые,
выполняли всю тяжелую  работу  по  домашнему  хозяйству:  чистили  лошадей
скребницей,  начищали  оружие,  пахали,  охотились  за  дичью  для   своих
повелителей-мужчин и находили еще время выделывать  пончо  -  национальные
плащи бирюзового цвета, причем каждое пончо требовало двух  лет  работы  и
стоило не менее ста долларов. В общем, молуче  -  народ  малоинтересный  и
довольно диких нравов. Им свойственны почти все  человеческие  пороки,  но
есть у них добродетель - любовь к независимости.
   - Настоящие спартанцы! - повторял Паганель,  вернувшись  с  прогулки  и
сидя за ужином.
   Конечно, почтенный ученый преувеличивал, но еще более удивил  он  своих
собеседников, когда заявил, что его сердце француза сильно билось во время
прогулки по городу Арауко. Когда  майор  спросил,  что  же  вызвало  столь
внезапное "сердцебиение", то Паганель ответил,  что  это  волнение  вполне
понятно,  ибо  некогда  один  из  его  соотечественников  занимал  престол
Араукании. Майор попросил географа назвать имя этого монарха. Жак Паганель
с гордостью назвал господина де Тонен, экс-адвоката из  Периге,  милейшего
человека,  обладателя,  пожалуй,  несколько  уж  слишком  пышной   бороды,
претерпевшего в Араукании то,  что  развенчанные  короли  охотно  называют
"неблагодарностью подданных". Заметив,  что  майор  улыбнулся,  представив
себе адвоката в роли развенчанного короля, Паганель очень серьезно заявил,
что легче адвокату стать справедливым  королем,  чем  королю  справедливым
адвокатом. Эти слова вызвали  всеобщий  смех,  и  было  предложено  выпить
"чичи" [маисовая водка] за здоровье  бывшего  короля  Араукании  -  Орелия
Антония Первого. Несколько минут спустя  путешественники,  завернувшись  в
пончо, спали крепким сном.
   На следующее  утро  в  восемь  часов  маленький  отряд  двинулся  вдоль
тридцать седьмой параллели на восток.  Во  главе  ехал  катапас,  замыкали
шествие   пеоны.   Дорога   пересекала   плодородные    земли,    обильные
виноградниками  и  пастбищами.   Но   постепенно   местность   становилась
пустыннее. Лишь изредка то тут, то там попадались хижины "растреадорес"  -
индейцев-охотников за дикими лошадьми, знаменитых на всю Америку,  или  же
какая-нибудь брошенная сменная почтовая  станция,  а  ныне  приют  бродяги
туземца. Две реки преградили за этот день путь отряду: река  Раке  и  река
Тубаль, но катапас нашел брод, и путешественникам удалось переправиться на
противоположный  берег.  На  горизонте  простиралась  горная   цепь   Анд,
становясь все выше по направлению к северу, с все более частыми и  частыми
пиками. Но это были еще только предгорья огромного станового хребта Нового
Света.
   В  четыре  часа  пополудни,  после  перехода  в  тридцать  пять   миль,
путешественники сделали привал на просторе, под сенью гигантских  миртовых
деревьев. Мулов разнуздали, расседлали и погнали пастись на  густой  траве
пампы. Из мешков вынули мясо и неизменный рис. После ужина все улеглись на
землю, пелионы заменили им одеяла и подушки, и путешественники погрузились
в глубокий, восстанавливающий  силы  сон.  Катапас  и  пеоны  бодрствовали
поочередно всю ночь.
   Так  как  погода  была  очень  благоприятной,  так  как  все  участники
экспедиции, не  исключая  Роберта,  хорошо  себя  чувствовали  и  так  как
путешествие началось при столь счастливых предзнаменованиях, то  следовало
воспользоваться этим, идти вперед и не  "упускать  счастья",  как  говорят
игроки. Таково было общее мнение.
   На следующий день двигались быстро,  благополучно  переправились  через
пороги Рио-Бель, а вечером, когда расположились  лагерем  на  берегу  реки
Био-Био,  протекавшей  на  границе  между  Чили  испанским  и  Арауканией,
Гленарван мог отметить в походном дневнике еще  тридцать  пять  пройденных
миль. Местность не меняла своего облика. То был плодородный  край,  кругом
обилие  амариллисов,  фиалковых  деревьев,  дурмана,  кактусов,   покрытых
золотистыми цветами. Какие-то звери, среди них дикая кошка,  притаились  в
чаще. Пернатых было мало, лишь порой мелькали то цапля, то одинокая  сова,
то спасающиеся от когтей сокола дрозды и чомги.
   Туземцев почти не было видно. Лишь изредка,  словно  тени,  проносились
"гуачосы", в которых  течет  смешанная  кровь  индейцев  и  испанцев.  Они
мчались  верхом  на  конях,  бока  которых  кровоточили  от  острых  шпор,
привязанных к голым ногам всадников. Дорога была совершенно безлюдна, не у
кого было получить хоть какие-нибудь сведения. Однако Гленарван примирился
с этим. Он старался  убедить  себя,  что  индейцы,  по  всей  вероятности,
захватив  в  плен  капитана  Гранта,  увели  его  по   ту   сторону   Анд,
следовательно, поиски могли дать результаты лишь  в  пампе,  а  не  здесь.
Итак, следовало вооружиться терпением и продвигаться неуклонно вперед.
   Семнадцатого тронулись  в  путь  в  обычное  время  и  в  установленном
порядке, соблюдать который было так трудно Роберту, ибо  его  увлекающийся
характер толкал его, к великому отчаянию его мула,  опередить  мадрину,  и
лишь строгий окрик Гленарвана возвращал его обратно.
   Местность становилась менее ровной. Появившиеся то тут,  то  там  холмы
указывали  на  близость  гор,  речки  все   множились,   шумно   покоряясь
прихотливым скатам. Паганель часто обращался к карте, и если  какая-нибудь
река не была обозначена на ней, что бывало нередко, то его кровь  географа
закипала и он очаровательно сердился.
   - Речка без имени  подобна  человеку,  лишенному  гражданских  прав!  -
возмущенно говорил ученый. - Для географического закона она не существует.
   И он, не стесняясь, давал имена этим безыменным речкам, отмечая  их  на
своей карте, украшая их самыми звучными испанскими названиями.
   - Какой язык! - восторгался Паганель. - Какой полнозвучный  гармоничный
язык! Он словно вылит из металла! Я уверен, что  в  нем  семьдесят  восемь
частей меди и двадцать две части олова - как в лучшей  бронзе,  идущей  на
отливку колокола.
   - Но вы-то разве делаете  какие-нибудь  успехи  в  испанском  языке?  -
спросил его Гленарван.
   - Конечно: Вот только это проклятое произношение! Беда мне с ним!
   И Паганель в продолжение пути, не жалея горла,  боролся  с  трудностями
испанского  произношения,  не  забывая,  однако,   делать   географические
наблюдения. В этой области он был удивительно силен, и тут  его  никто  не
мог бы  превзойти.  Когда  Гленарван  спрашивал  катапаса  о  какой-нибудь
особенности  данного  края,  то  ответ  географа  всегда  опережал   ответ
проводника. Катапас с великим изумлением смотрел на ученого.
   В этот день, около десяти часов утра, путь  отряда  пересекла  какая-то
дорога. Естественно, Гленарван спросил у катапаса ее название, и, конечно,
ему ответил Жак Паганель:
   - Это дорога из Умбеля в Лос-Ахнелес.
   Гленарван взглянул на катапаса.
   - Совершенно верно, - подтвердил тот и, обратясь к географу, спросил: -
Вы, очевидно, уже когда-то здесь проезжали?
   - Разумеется! - серьезно ответил Паганель.
   - На муле?
   - Нет, сидя в кресле.
   Катапас, очевидно, не понял его и,  пожав  плечами,  вернулся  на  свое
обычное место во главе отряда.
   В пять часов вечера сделали привал в неглубоком  ущелье,  в  нескольких
милях от города Лоха. Эту ночь путешественники провели у подножия сьерр  -
первых ступеней огромного хребта Анд.
 
  

12. НА ВЫСОТЕ ДВЕНАДЦАТИ ТЫСЯЧ ФУТОВ

   Переход через Чили совершался до сих пор  без  каких-либо  значительных
происшествий. Но, начиная с этого места, отряду предстояло испытать все те
препятствия и опасности, с которыми сопряжено путешествие в  горах.  Здесь
должна была начаться ожесточенная борьба с природой.
   Необходимо было, до того как выступить в путь,  решить,  какой  перевал
через Кордильеры избрать, не отклоняясь  от  намеченного  курса.  Спросили
катапаса.
   - Мне известны в этой  части  Кордильер,  -  ответил  он,  -  лишь  два
перевала, доступных для езды.
   - Вы, без сомнения, имеете в виду  перевал  Арика,  открытый  Вальдивиа
Мендосой? - спросил Паганель.
   - Именно.
   - А второй - это перевал Вильярика, не правда ли?
   - Совершенно верно.
   - Но, друг мой, ни тот, ни другой нам не подходят, ибо один уведет  нас
слишком далеко к северу, а второй - к югу.
   - А вы можете предложить нам третий проход? - спросил географа майор.
   - Да, - ответил Паганель, - а именно проход Антуко,  идущий  по  склону
вулкана под тридцать седьмым градусом третьей  минутой  южной  широты,  то
есть приблизительно в полуградусе от нашего пути. Он лежит всего на высоте
тысячи туазов и был открыт Замудио Крусом.
   - Прекрасно! - промолвил Гленарван. - Но вам,  катапас,  известен  этот
перевал?
   - Да, сэр, мне случалось проходить им, и я не  упомянул  о  нем  только
потому, что это всего лишь горная тропа, по которой пастухи-индейцы  гонят
скот с восточных склонов гор.
   - Ну что ж, друг мой, - ответил Гленарван, - там,  где  проходят  стада
кобылиц, баранов и быков, сможем пройти и мы. А поскольку это поведет  нас
напрямик, будем держаться этого пути.
   Немедленно прозвучал сигнал к отправлению, и отряд углубился  в  долину
Лас-Лехас,  продвигаясь  среди  огромных  известковых  скал.  Подъем   был
незаметен. Около одиннадцати часов утра пришлось обогнуть небольшое озеро,
естественный водоем и  живописное  место  встречи  всех  окрестных  речек;
журча, стекались они сюда и безмолвно сливались в прозрачных водах  озера.
Над озером  поднимались  в  гору  обширные  льяносы  -  равнины,  поросшие
злаковыми растениями, где  пасся  скот  индейцев.  Вскоре  отряд  попал  в
болото, тянувшееся и к югу и к северу, и лишь  благодаря  инстинкту  мулов
всадники  выбрались  оттуда  благополучно.  В  час  пополудни   показалась
крепость Бальенаре, возвышавшаяся на утесе,  увенчивая  его  остроконечную
вершину своими полуразвалившимися  стенами.  Отряд  проехал  мимо.  Подъем
становился все круче, и камни с шумом скатывались вниз из-под  ног  мулов.
Около  трех  часов  пополудни  появились  живописные  развалины   какой-то
крепости, разрушенной во время восстания 1770 года.
   - Несомненно, - сказал Паганель, - горы  недостаточно  защищают  людей,
тут приходится воздвигать крепости.
   С этого момента дорога стала  тяжелей  и  опасней.  Подъем  все  круче,
пропасти - угрожающе глубокими, а  тропинки  уже  и  уже.  Мулы  осторожно
ступали вперед, склонив морды, словно вынюхивая путь. Ехали гуськом. Порой
на  каком-нибудь  крутом  повороте  мадрина  вдруг  исчезала  из  виду,  и
маленький  караван  руководился  лишь  доносившимся  до  него   отдаленным
позвякиваньем  ее  колокольчика.  Нередко  прихотливо   извилистая   тропа
приводила   отряд   к   двум   параллельным   дорогам,   и   катапас   мог
переговариваться  со  своими   пеонами   только   через   разделявшую   их
непроходимую пропасть, шириной едва в два туаза, но глубиной в двести.
   Хотя здесь трава еще сопротивлялась неистовому вторжению камней, но уже
чувствовалась  победа  минерального  царства  над  растительным.  Близость
вулкана Антуко  была  заметна  по  красноватым  осколкам  застывшей  лавы,
испещренным иглообразными  желтыми  кристаллами.  Нагроможденные  друг  на
друга утесы, казалось, должны были вот-вот обрушиться, и все  же,  вопреки
всем законам равновесия, они оставались неподвижными.  Конечно,  стихийные
бедствия должны были слегка изменить их внешний облик,  и,  вглядываясь  в
эти плоские вершины, эти покосившиеся купола, эти неуклюжие  бугры,  можно
было убедиться, что для этой горной местности час окончательной осадки еще
не пробил.
   В этих условиях нелегко  было  находить  дорогу.  Частые  землетрясения
меняют рельеф местности, дороги нередко пропадают и  опознавательные  вехи
исчезают. Поэтому катапас колебался: остановившись, он огляделся вокруг  и
стал пристально  разглядывать  форму  скал,  стараясь  найти  среди  легко
крошившихся камней следы ног индейцев. Но установить путь безошибочно было
невозможно.
   Гленарван шаг за шагом следовал за проводником. Он видел, как  по  мере
увеличения трудностей пути росло замешательство катапаса.  Он  не  решался
задавать ему вопросы и полагал, быть может  не  без  основания,  что  и  у
проводников так же, как у мулов, есть особый инстинкт,  на  который  лучше
всего положиться.
   Таким образом, почти вслепую, катапас проблуждал еще час, но  неизменно
поднимался в гору. Наконец он вынужден был остановиться.  Отряд  находился
на дне одного из тех узких ущелий, которые  индейцы  называют  "кебрадас".
Дорогу  преградила  отвесная  скала  из  порфира.  После  тщетных  поисков
какого-нибудь прохода катапас слез с мула, скрестил на груди руки  и  стал
ждать. Гленарван подошел к нему.
   - Вы заблудились? - спросил он.
   - Нет, сэр, - ответил катапас.
   - Однако мы находимся не в проходе Антуко?
   - Мы в нем.
   - Вы не ошибаетесь?
   - Нет, не ошибаюсь. Вот зола от костра, который  разводили  индейцы,  а
вот следы, оставленные стадами кобылиц и баранов.
   - Значит, они прошли по этой дороге?
   - Да, прошли, но теперь по ней пройти нельзя:  последнее  землетрясение
сделало дорогу непроходимой.
   - Для мулов, но не для людей, - отозвался майор.
   - Ну, это ваше дело, - ответил катапас, - я сделал все,  что  мог.  Мои
мулы и я готовы повернуть обратно, и если  вам  угодно,  то  будем  искать
других проходов через Кордильеры.
   - А это надолго нас задержит?
   - На три дня, не менее.
   Гленарван молча слушал катапаса, было  очевидно,  что  последний  готов
выполнить все, что обязался по договору, но его мулы не могли идти дальше.
Однако  когда  катапас  предложил   повернуть   обратно,   то   Гленарван,
обратившись к спутникам, спросил:
   - Ну как, пойдем вперед или повернем?
   - Мы хотим следовать за вами, - ответил Том Остин.
   - И даже опередить вас,  -  добавил  Паганель.  -  В  чем,  собственно,
заключается  дело?  В  том,  чтобы  перевалить  через   горную   цепь,   а
противоположный склон несравненно более легок  для  спуска,  чем  тот,  на
котором мы находимся сейчас. Спустившись  по  тому  склону,  мы  найдем  и
аргентинских проводников - "бакеанос" - и резвых коней, привыкших  скакать
по равнинам. Итак, вперед, смелей!
   - Вперед! - подхватили спутники Гленарвана.
   - А вы не отправитесь с нами? - спросил катапаса Гленарван.
   - Я погонщик мулов, - ответил тот.
   - Как хотите.
   - Обойдемся и без него,  -  сказал  Паганель.  -  По  ту  сторону  этой
преграды мы вновь окажемся на тропинках прохода Антуко, и я  ручаюсь,  что
не хуже лучшего местного  проводника  выведу  вас  самым  прямым  путем  к
подножию Кордильер.
   Итак, Гленарван уплатил катапасу то, что ему  причиталось,  и  отпустил
его с пеонами и мулами. Оружие, инструменты и кое-какие  съестные  припасы
семь путешественников распределили между собой. С общего  согласия  решили
немедленно пуститься в дальнейший путь, и если понадобится, то  продолжать
восхождение даже ночью. По левому склону гор змеилась очень крутая  тропа,
по которой мулы не могли бы пройти. Подниматься по ней было очень  трудно,
но все же после двух часов напряженного подъема Гленарван и  его  спутники
оказались вновь в проходе Антуко.
   Теперь они находились, в сущности, в той части Анд, которая недалеко от
хребта Кордильер. Но ни проторенной тропы, ни определенных горных проходов
не  было  заметно.   Окрестность   сильно   изменилась   после   недавнего
землетрясения, и приходилось подниматься по бездорожью все выше и  выше  к
вершинам  горной  цепи.  Неожиданное  отсутствие  тропы  весьма  озадачило
Паганеля. Он видел теперь, что подъем на вершину Кордильер, средняя высота
которых колеблется от одиннадцати  до  двенадцати  тысяч  шестисот  футов,
будет очень труден. К счастью, время года благоприятствовало этому: воздух
мягкий, небо безоблачное, но зимой - с мая по октябрь [в  Южном  полушарии
зима приходится на летние месяцы Северного полушария] - такое  восхождение
было бы невозможно. Сильные холода губят путешественников, а тех, кого они
щадят, часто застигают яростные "темпоралес" - снежные  ураганы,  присущие
этой местности и ежегодно заполняющие пропасти Кордильер новыми жертвами.
   Подъем продолжался всю ночь. Цеплялись руками за выступы, взбирались на
почти  неприступные  площадки,  перепрыгивали  через  широкие  и  глубокие
расщелины, плечи служили лестницей, переплетенные друг  с  другом  руки  -
веревками. Отважные путешественники походили на труппу ловкачей акробатов.
Вот когда нашли широкое применение сила Мюльреди и  ловкость  Вильсона,  -
эти два славных шотландца всюду поспевали.  Их  преданность,  их  мужество
сотни раз выводили маленький отряд из безвыходного положения. Гленарван не
спускал глаз с Роберта, так как мальчуган по своей  горячности  был  очень
неосторожен. Паганель устремлялся вперед с чисто французским пылом. Что же
касается майора, то  тот  не  торопился,  но  и  не  отставал,  совершенно
равнодушно совершая восхождение по склону. Сознавал ли он, что вот  уже  в
течение нескольких часов поднимается в гору? Это вопрос.  Быть  может,  он
воображал, что спускается под гору.
   В пять часов утра барометр показал, что путешественники достигли высоты
в семь тысяч пятьсот футов. Таким образом,  они  находились  на  вторичных
плоскогорьях, там, где уже кончалась древесная растительность. Тут прыгали
животные, которые могли бы представить немалый интерес для  охотников,  но
проворные звери прекрасно сознавали  это  и,  еще  издали  завидев  людей,
уносились от них со всех ног. Среди них были  ламы  -  драгоценные  горные
животные, заменяющие барана, быка, лошадь, способные жить там, где не смог
бы существовать даже мул; были также шиншиллы - маленькие грызуны, кроткие
и боязливые, с густым мехом, нечто среднее между зайцем и тушканчиком;  их
задние  лапки  делают  их  похожими  на  кенгуру,  и  было  очень  забавно
наблюдать, как эти проворные  зверьки,  подобно  белкам,  перепрыгивают  с
верхушки на верхушку дерева.
   - Это еще не птица, но уже не четвероногое, - заметил Паганель.
   Однако ламы и шиншиллы были не единственными  животными  этих  гор.  На
высоте девяти тысяч футов, у границы вечных снегов, бродили целыми стадами
жвачные животные необыкновенной красоты:  альпака  с  длинной  шелковистой
шерстью,  безрогая  коза,  изящная  и  благородная,  которую   натуралисты
окрестили - викунья, или вигонь. Но  приблизиться  к  ним  нечего  было  и
думать, да и рассмотреть их было почти невозможно: они уносились, словно в
быстром полете, бесшумно скользя по ослепительно белому снежному ковру.
   В этот час облик окружающей местности совершенно преобразился. Со  всех
сторон вздымались огромные глыбы  блистающего  льда,  местами  отливающего
синевой, отражая первые лучи восходящего солнца. Подъем  становился  очень
опасным. Никто не отваживался двигаться вперед, не прощупав предварительно
очень тщательно, нет ли  под  ногами  расщелины.  Вильсон  стал  во  главе
отряда, пробуя ногой крепость льда. Его  спутники  ступали  точно  по  его
следам, боясь  повышать  голос,  ибо  малейшее  сотрясение  воздуха  могло
вызвать обвал снежных масс, нависших футах в семистах или  восьмистах  над
их головами.
   Таким образом они достигли пояса кустарника;  тот  в  свою  очередь  на
двести пятьдесят футов выше уступал место злакам и кактусам. Но на  высоте
одиннадцати тысяч футов даже эти растения покинули бесплодную почву, и все
следы растительности исчезли. За это время подъема путешественники сделали
лишь один привал в восемь часов утра, чтобы, слегка закусив,  восстановить
силы, и со сверхчеловеческим напряжением возобновили  подъем,  преодолевая
все  возраставшие  опасности.   Им   приходилось   то   перелезать   через
остроконечные гребни, то пробираться над пропастями, куда заглянуть  и  то
было страшно! Во многих местах попадались деревянные кресты, словно  вехи,
отмечавшие многочисленные катастрофы. Около  двух  часов  пополудни  между
оголенными остроконечными вершинами развернулось огромное плато без всяких
следов  растительности,  напоминавшее  пустыню.  Воздух  был  сухой,  небо
ярко-голубое. На этой высоте дожди неизвестны, и влага оседает либо в виде
снега, либо в виде града.  То  тут,  то  там  остроконечные  порфировые  и
базальтовые вершины, словно кости скелета, торчали из-под белого  покрова,
а порой осколки кварца или гнейса,  рассыпавшиеся  под  действием  ветров,
обваливались с глухим шумом, и разреженный  воздух  почти  заглушал  тупой
звук их падения.
   Небольшой отряд, несмотря на все свое мужество,  все  же  начал  терять
силы.  Гленарван,  видя,  насколько  изнурены  его  спутники,  уже   начал
раскаиваться в том, что завел их так глубоко в горы. Юный Роберт  старался
не поддаваться усталости, но сил у него не могло хватить надолго.
   В три часа Гленарван остановился.
   - Надо отдохнуть, - сказал он, сознавая,  что  никто,  кроме  него,  не
сделает подобного предложения.
   - Отдохнуть, но где? - отозвался Паганель. - Тут нет никакого приюта.
   - Тем не менее это необходимо, хотя бы ради Роберта.
   - О нет, сэр, я могу еще идти... - возразил отважный  мальчуган.  -  Не
останавливайтесь...
   - Тебя понесут, мой мальчик, - перебил его Паганель, - нам во что бы то
ни стало необходимо добраться до восточного склона. Там,  может  быть,  мы
найдем какой-нибудь шалаш. Полагаю, что придется идти еще часа два.
   - Никто не возражает? - спросил Гленарван.
   - Никто, - хором ответили его спутники.
   - А я понесу мальчика, - прибавил Мюльреди.
   Отряд снова двинулся на  восток.  Два  часа  еще  длился  этот  ужасный
подъем.  Необходимо  было  добраться  до  вершины.  Разреженность  воздуха
вызывала  болезненное  удушье,  известное  под  названием  "пуна".   Десны
кровоточили; чтобы ускорить кровообращение,  приходилось  как  можно  чаще
дышать, а это утомляло; болели глаза от блеска отраженных солнечных  лучей
на снегу. Как ни велика была сила  воли  у  этих  мужественных  людей,  но
настала минута, когда даже самые отважные  обессилели,  и  головокружение,
этот ужасный бич гор, лишило их не только физических, но и  духовных  сил.
Нельзя безнаказанно бороться с подобным переутомлением. То один, то другой
падал, а поднявшись, не в силах был идти и  полз  на  коленях.  Ясно,  что
перенапряжение вскоре положит конец этому слишком затянувшемуся подъему, и
Гленарван с ужасом думал о необозримых  снежных  просторах,  о  холоде,  о
вечернем сумраке, заволакивавшем эти  пустынные  вершины,  об  убежище  на
ночь, как вдруг майор остановил его и произнес спокойно:
   - Хижина.
 
 

13. СПУСК С КОРДИЛЬЕР

    Всякий другой на месте Мак-Наббса сто раз прошел бы мимо  этой  хижины,
вокруг нее и даже над нею, не заподозрив о  ее  существовании.  Занесенная
снегом,  она  почти  не  выделялась  среди  окрестных  скал.  Пришлось  ее
отрывать. Понадобились полчаса упорного труда Вильсона и Мюльреди  на  то,
чтобы прокопать вход в "касучу", и маленький отряд поспешил укрыться там.
   Эта касуча, построенная  индейцами,  сложена  была  из  "адоба"  -  род
кирпичей,  обожженных  на  солнце.  Она  имела  форму  куба  с  гранями  в
двенадцать футов и стояла на вершине базальтовой скалы. Каменная  лестница
вела к входу, единственному отверстию в хижине, и, как ни  узок  был  этот
вход, ураганы, снег или град  все  же  проникали  в  хижину,  когда  буран
свирепствовал в горах.
   В хижине свободно могли разместиться десять человек, и  если  стены  ее
недостаточно предохраняли от влаги в период дождей, то в  это  время  года
они все же до известной степени защищали от  резкого  холода  -  в  десять
градусов ниже нуля. Кроме того, очаг  с  дымоходом  из  наскоро  сложенных
кирпичей давал возможность развести огонь и успешно бороться с холодом.
   - Вот и приют, может  быть  не  очень  удобный,  но  во  всяком  случае
сносный, - промолвил Гленарван.
   - Как! - воскликнул Паганель. - Да это дворец! Не хватает только стражи
и придворных. Нам будет здесь прекрасно.
   - Особенно когда в очаге запылает яркий огонь, - прибавил Том Остин.  -
Ведь мы не только  проголодались,  но  и  промерзли,  меня  лично  хорошая
вязанка дров порадовала бы больше, чем кусок дичи.
   - Ну что ж, Том, постараемся раздобыть топливо, - отозвался Паганель.
   - Топливо - на  вершинах  Кордильер?  -  сказал  Мюльреди,  недоверчиво
покачивая головой.
   - Поскольку в касуче сложили  очаг,  то,  видимо,  где-то  вблизи  есть
какое-то топливо, - заметил майор.
   - Наш друг Мак-Наббс прав, - промолвил  Гленарван.  -  Готовьте  все  к
ужину, а я возьму на себя обязанности дровосека.
   - Мы с Вильсоном пойдем вместе с вами, - объявил Паганель.
   - Если я могу быть вам полезен... - сказал, вставая с места, Роберт.
   - Нет, отдыхай, мой храбрый мальчик, - ответил Гленарван. - Ты  станешь
настоящим мужчиной уже тогда, когда твои сверстники все еще будут детьми.
   Гленарван, Паганель и Вильсон вышли из касучи. Было шесть часов вечера.
Несмотря  на  полное  безветрие,  мороз  сильно  пощипывал.  Голубое  небо
постепенно  темнело,  и   последние   лучи   заходящего   солнца   озаряли
остроконечные вершины горного хребта. Паганель захватил с  собой  барометр
и, взглянув  на  него,  убедился,  что  ртуть  держится  на  уровне  0,495
миллиметра. Падение ртутного столба  барометра  соответствовало  высоте  в
одиннадцать тысяч семьсот футов, следовательно, эта часть  Кордильер  была
ниже Монблана лишь на девятьсот десять метров. Если бы в этих  горах  надо
было преодолевать такие же трудности,  какими  на  каждом  шагу  изобилует
великан Швейцарии, если бы бури и метели ополчились на  них,  то  ни  один
путешественник, конечно, не перевалил бы через мощную горную  цепь  Нового
Света.
   Гленарван и Паганель, взобравшись на порфировый утес, окинули  взглядом
горизонт. Они находились на самой  вершине  главного  хребта  Кордильер  и
охватывали взором пространство в сорок квадратных  миль.  Восточный  склон
шел отлого, по его откосам легко можно было спускаться, и пеоны  скользили
по ним на протяжении  сотен  туазов.  Вдали  продольные  полосы  камней  и
заносных валунов, оттесненные туда оползнями ледников, образовали огромные
цепи морен. Солнце закатывалось, и долины Колорадо постепенно  погружались
в сгущавшийся  сумрак.  Освещенные  солнечными  лучами,  один  за  другим,
постепенно угасали выступы почвы, скалы, шпили, пики, и  мало-помалу  весь
восточный склон Анд погрузился во тьму. На западе  отроги  горного  кряжа,
круто  подпирающие  боковую  стену  склона,  были  еще   освещены   лучами
заходящего солнца. Ослепительное впечатление производили скалы и  ледники,
словно  купающиеся  в  лучах  дневного  светила.  К  северу   волнообразно
спускался ряд вершин; незаметно сливаясь друг  с  другом,  они  образовали
смутно  терявшуюся  вдали  зыбкую  полосу,  так  что  глаз   различал   ее
неотчетливо, словно линию, проведенную неумелою рукой. Но на  юге  зрелище
было  великолепное,  и  по  мере  приближения  ночи  оно  становилось  все
величественнее. Внизу виднелась дикая долина Торбидо, над нею в двух милях
господствовала гора  Антуко  с  зияющим  кратером.  Вулкан  ревел,  словно
чудовище, словно библейский Левиафан, изрыгая клокочущие пары, смешанные с
клубами  огненной  сажи.  Окружавшие  его  горы,  казалось,  были   объяты
пламенем. Град раскаленных добела камней, облака красноватого дыма, ракеты
лавы - все сливалось в  огненные  снопы.  Огромный  луч  света,  поминутно
возраставший, и ослепительное зарево  заполняли  своим  резким  отражением
весь необъятный горизонт, и солнце, постепенно утрачивая сумеречный,  едва
брезжущий свет, исчезало во мраке, словно угасающее светило.
   В импровизированных дровосеках - Паганеле  и  Гленарване  -  заговорило
чувство художника; они, пожалуй, еще  долго  восхищались  бы  великолепной
картиной борьбы огней земных с огнями небес, но менее восторженный Вильсон
вернул их к действительности. Деревьев,  правда,  нигде  не  было,  но,  к
счастью, скалы покрыты были тощим  и  сухим  лишайником;  им  запаслись  в
изобилии, а также растением  "льяретта",  корни  которого  горят  довольно
сносно. Лишь только драгоценное топливо было принесено в  касучу,  как  им
немедленно заполнили очаг. Разжечь огонь было нелегко,  еще  труднее  было
поддерживать его. Сильно разреженный воздух содержал  мало  кислорода  для
горения - по крайней мере такое объяснение дал майор.
   - Зато, - прибавил он, - вода здесь закипит  не  при  ста  градусах,  а
раньше; любителям кофе, сваренного на воде, вскипающей при  ста  градусах,
придется довольствоваться  меньшей  температурой,  ибо  кофе  закипит  при
температуре ниже девяноста градусов  [понижение  точки  кипения  равняется
приблизительно 1 градусу на 324 метра подъема].
   Мак-Наббс  оказался  прав:  термометр,  опущенный  в  закипевшую  воду,
показал всего лишь восемьдесят семь градусов. Все с наслаждением выпили по
нескольку глотков горячего кофе.  Сушеное  мясо  доставило  присутствующим
мало удовольствия и  вызвало  со  стороны  Паганеля  замечание,  столь  же
здравое, сколь и бесполезное.
   - Да, - сказал он, - надо признаться, что кусок  жареной  ламы  был  бы
сейчас очень кстати. Говорят, что это животное заменяет и быка и барана, и
мне очень хотелось бы знать, заменяет ли оно также хороший бифштекс.
   -  Как!  Вы  недовольны  нашим  ужином,  ученый  Паганель?  -   спросил
Мак-Наббс.
   - Я в восторге, почтенный майор, но признаюсь, что блюдо дичи  было  бы
очень кстати.
   - Вы сибарит, - сказал Мак-Наббс.
   - Совершенно верно, майор, но я уверен, что и вы не  отказались  бы  от
доброго бифштекса?
   - Пожалуй! - согласился майор.
   - А если бы вас попросили сейчас  отправиться  на  охоту,  несмотря  на
холод и тьму, вы пошли бы?
   - Конечно. И если вам только угодно...
   Не успели еще товарищи Мак-Наббса поблагодарить  его,  заявив,  что  не
хотят злоупотребить его  бесконечной  любезностью,  как  вдруг  послышался
отдаленный вой. Он не прекращался.  Казалось,  то  был  вой  не  отдельных
животных,  а  целого  быстро  приближающегося  стада.   Географ   высказал
предположение: не хочет ли провидение,  дав  им  приют,  снабдить  их  еще
ужином. Но Гленарван несколько разочаровал его, напомнив, что четвероногие
животные Кордильер никогда не встречаются на таких высотах.
   - Тогда откуда же этот шум? - спросил  Том  Остин.  -  Вы  слышите,  он
приближается?
   - Уж не лавина ли? - сказал Мюльреди.
   - Нет! - возразил Паганель. - Это настоящий звериный вой.
   - Увидим, - сказал Гленарван.
   - И увидим с оружием в руках, - добавил майор, беря свой карабин.
   Все выбежали из касучи. Ночь наступила темная и  звездная.  Зазубренный
диск убывающей луны еще не  взошел  на  горизонте.  Северные  и  восточные
вершины тонули во мраке, и взгляд еле  различал  фантастические  очертания
нескольких ближайших утесов. Вой - вой перепуганных зверей -  приближался.
Он несся со стороны погруженных во мрак гор. Что происходило там? И  вдруг
на  плоскогорье  обрушилась  бешеная   лавина,   лавина   живых   существ,
обезумевших от ужаса. Казалось,  все  плоскогорье  дрогнуло.  Сотни,  быть
может, тысячи животных неслись вслепую, производя, несмотря ка разреженный
воздух, оглушительный шум. Были ли то дикие звери пампы или же стадо лам и
викуней? Гленарван, Мак-Наббс, Роберт, Остин и  оба  матроса  едва  успели
броситься на землю, как этот живой вихрь промчался в нескольких футах  над
ними. Паганель, видевший ночью лучше, чем  днем,  и  продолжавший  стоять,
чтобы все разглядеть, был мгновенно сбит с ног.
   В этот момент раздался выстрел. Майор стрелял наугад.  Ему  показалось,
что какое-то животное упало в нескольких шагах  от  него,  тогда  как  все
стадо в неудержимом порыве с еще большим воем уже стремительно неслось  по
склонам, освещенным отблеском вулкана.
   - А! Вот они! - раздался чей-то голос, голос Паганеля.
   - Кто это "они"? - спросил Гленарван.
   - Да мои очки. Черт возьми! Как их не потерять при такой сумятице!
   - Вы не ранены?
   - Нет! Помят немножко. Уж не знаю кем.
   - Вот кем,  -  отозвался  майор,  волоча  за  собой  животное,  которое
застрелил.
   Все поспешили в касучу и при свете  очага  стали  рассматривать  добычу
Мак-Наббса.
   Это был красивый зверь, похожий  на  небольшого  верблюда,  только  без
горба. У него была изящная голова, стройное тело,  длинные,  тонкие  ноги,
шелковистая светло-кофейного цвета  шерсть  с  белыми  пятнами  на  брюхе.
Взглянув на него, Паганель тотчас же воскликнул:
   - Это гуанако!
   - Что такое гуанако? - спросил Гленарван.
   - Животное, годное в пищу, - ответил Паганель.
   - И вкусное?
   - Очень. Пища, достойная богов Олимпа! Я знал, что у нас на ужин  будет
свежее мясо! И какое мясо! Но кто же освежует тушу?
   - Я, - сказал Вильсон.
   - Прекрасно! А я берусь приготовить жаркое, - ответил Паганель.
   - Вы, стало быть, и повар, господин Паганель? - спросил Роберт.
   - Конечно, мой мальчик, ведь я француз, а всякий француз немного повар.
   Через пять  минут  Паганель  раскладывал  на  раскаленных  углях  очага
большие куски дичи. Десятью минутами позже он  подал  товарищам  аппетитно
зажаренное "филе  гуанако".  Никто  не  стал  чиниться,  и  все  собрались
уписывать мясо за обе щеки.
   Но, едва попробовав, путешественники, к  великому  изумлению  географа,
сделали гримасу отвращения.
   - Отвратительно! - сказал один.
   - Совершенно несъедобно! - добавил другой.
   Бедный ученый, попробовав своей стряпни, вынужден был согласиться,  что
подобное жаркое было несъедобно даже и для голодных людей. Товарищи  стали
подшучивать над ним, к чему он отнесся добродушно, и подняли на  смех  его
"пищу богов". Он сам  ломал  себе  голову,  стараясь  понять,  почему  это
действительно  вкусное  и  лакомое  мясо  гуанако  превратилось  в   столь
несъедобное. Внезапно его озарила догадка...
   - Я понял! - воскликнул он. - Понял, черт побери! Я знаю теперь, в  чем
дело!
   - Быть может,  это  мясо  слишком  долго  лежало?  -  спокойно  спросил
Мак-Наббс.
   - Нет, несносный майор, к сожалению, оно слишком долго бежало, и как  я
мог упустить это из виду!
   - Что вы хотите этим сказать, господин Паганель? - спросил Том Остин.
   - Я хочу сказать, что мясо гуанако вкусно только тогда, когда  животное
убито во время отдыха, но если за ним долго  охотились  и  животное  долго
бежало, тогда его мясо несъедобно. И  поэтому,  по  отвратительному  вкусу
нашего жаркого, я заключаю, что это животное, как и все стадо,  примчалось
издалека.
   - Вы уверены в этом? - спросил Гленарван.
   - Совершенно уверен.
   - Но что, какое явление природы могло так сильно напугать животных, что
они покинули логова, где им надлежало бы теперь спокойно спать?
   - На это, дорогой мой Гленарван, я не могу вам ответить. Поверьте  мне,
не будем искать дальнейших  объяснений,  а  лучше  ляжем  спать.  Я  прямо
умираю, так мне хочется спать! Ну как, будем спать, майор?
   - Будем спать, Паганель!
   Подбросив топлива в очаг, каждый завернулся в свое пончо,  и  вскоре  в
хижине раздался богатырский разнозвучный храп, причем громче  всего  среди
этого гармоничного оркестра выделялся бас ученого географа.
   Только  Гленарван  не  сомкнул  глаз.  Его  томило   какое-то   смутное
беспокойство. Мысли невольно возвращались к стаду гуанако, в  необъяснимом
ужасе мчавшемуся в одном направлении.  Их  не  могли  преследовать  хищные
звери - на такой высоте их почти нет, а охотников и того  меньше.  Что  же
внушило гуанако такой ужас, что  погнало  их  к  пропастям  Антуко?  Какая
причина? Гленарван предчувствовал надвигающуюся опасность.
   Однако под влиянием полудремоты  мысли  его  мало-помалу  приняли  иное
направление, и тревога сменилась надеждой. Завтра он со своими  спутниками
очутится  у  подошвы  Кордильер.  Именно  там  начнутся  настоящие  поиски
капитана Гранта, и, быть может, они вскоре увенчаются успехом. Он мечтал о
том, как будут освобождены от  тяжкого  плена  капитан  Грант  и  два  его
матроса. Одна за другой проносились эти  картины  в  его  воображении,  но
ежеминутно его отвлекало от них то потрескивание  искорки,  вылетавшей  из
очага, то яркая вспышка  пламени,  освещавшая  лица  спавших  товарищей  и
бросавшая беглые тени на стены касучи. Но тут же предчувствия снова с  еще
большей  силой  овладевали  им.   Он   полусознательно   прислушивался   к
доносившимся извне звукам, трудно объяснимым в этих пустынных горах.
   Внезапно ему почудились отдаленные глухие  угрожающие  раскаты,  словно
раскаты грома,  но  они  неслись  не  с  неба.  Видимо,  это  была  гроза,
бушевавшая где-то по склонам горы, на несколько тысяч футов ниже,  чем  ее
вершина. Гленарван решил убедиться в этом и вышел из касучи.
   Взошла луна. Воздух был прозрачен и неподвижен. Ни облачка ни внизу, ни
на вершинах гор.  Лишь  кое-где  мелькали  отблески  огнедышащего  вулкана
Антуко. Ни грозы, ни молний. Высоко в небе мерцали тысячи звезд.  А  между
тем раскаты не  умолкали.  Казалось,  они  приближались  и  неслись  вдоль
Кордильер. Гленарван вернулся в касучу, еще более обеспокоенный, спрашивая
себя, что общего могло быть между этим подземным гулом и бегством гуанако.
Не являлось ли одно следствием другого? Он взглянул на часы. Было два часа
ночи. Между тем, не будучи твердо  уверен  в  том,  что  им  действительно
грозит какая-то опасность, он не разбудил  утомленных  товарищей,  спавших
мертвым сном, и сам забылся  в  тяжелой  дремоте,  продлившейся  несколько
часов.
   Вдруг ужасающий грохот разом поднял его на ноги, то  был  оглушительный
шум, похожий на скрежет бесконечного множества повозок, везущих по  гулкой
мостовой   ящики   с   артиллерийскими   снарядами.   Внезапно   Гленарван
почувствовал, что почва уходит у него из-под ног; касуча  заколебалась,  в
стенах ее появились трещины.
   - Тревога! - крикнул он.
   Его спутники, уже проснувшиеся и упавшие кто как попало, сползали  вниз
по крутому склону горы. Рассветало, и  глазам  открылась  жуткая  картина.
Облик гор внезапно изменился: они стали ниже;  остроконечные  вершины  их,
качаясь, исчезали, словно под ними открывались какие-то люки.  Происходило
явление, свойственное Кордильерам  [почти  тождественное  явление  природы
произошло на Монбланской горной цепи  в  1820  году;  при  этой  ужасающей
катастрофе погибли три проводника из Шамуни]: горный кряж в несколько миль
шириной целиком перемещался, сползая вниз к равнине.
   - Землетрясение! - крикнул Паганель.
   Он не  ошибся.  Это  было  одно  из  тех  стихийных  бедствий,  которые
свойственны гористой границе Чили как раз в этой местности, где в  течение
четырнадцати лет Копяапо был дважды уничтожен, а Сант-Яго разрушен  четыре
раза. Эта часть земного шара особенно подвержена действию подземного огня,
а  вулканы  этой  горной  цепи,  сравнительно   недавнего   происхождения,
представляют собою недостаточные  клапаны  для  беспрепятственного  выхода
подземных паров  и  газов.  Отсюда  эти  непрекращающиеся  сотрясения,  на
местном наречии - "темблорес".
   Между тем оторвавшаяся часть горной площадки  с  находившимися  на  ней
ошеломленными, охваченными  ужасом  людьми,  которые  вцепились  в  росшие
кругом лишайники, катилась вниз с быстротой курьерского  поезда,  то  есть
пятидесяти миль в час. Невозможно было  ни  убежать,  ни  задержаться,  ни
крикнуть. Подземный гул, грохот  сталкивающихся  гранитных  и  базальтовых
скал, облака снежной пыли делали какое-либо общение невозможным.  Кряж  то
опускался  без  толчков  и  тряски,  то,  словно  судно  в  бурном   море,
подвергался килевой и боковой качке. Он проносился  мимо  пропастей,  куда
стремглав падали глыбы горных пород, выкорчевывал вековые деревья, подобно
гигантской косе, срезал все выступы восточного склона.
   Трудно вообразить себе мощь, развиваемую этой массой в  миллиарды  тонн
весом, скользящей со все возрастающей  скоростью  под  уклон  в  пятьдесят
градусов!
   Никто не мог бы определить, сколько  времени  длилось  это  неописуемое
падение. Никто не осмелился вообразить, в  какую  же  пропасть  предстояло
обрушиться этой громаде. Никто не знал, все ли они еще живы или кто-нибудь
лежит уже распростертый на дне пропасти.  Задыхаясь  от  быстрого  спуска,
окоченевшие от  пронизывающего  их  ледяного  ветра,  ослепленные  снежным
вихрем,  они  еле  переводили  дух;  обессиленные,  почти  без   сознания,
цеплялись за скалы, движимые лишь могучим инстинктом самосохранения.
   Вдруг толчок  невероятной  силы  оторвал  их  от  скользящего  острова,
выбросил вперед, и они покатились по последним уступам  гор.  Плато  резко
остановилось.
   В течение нескольких минут никто не шевелился. Наконец  один  поднялся.
Оглушенный толчком, он все же твердо держался  на  ногах.  То  был  майор.
Отряхнув ослеплявшую его пыль, он оглянулся. Вокруг, один  возле  другого,
словно вылетевшие из ружья свинцовые пули, неподвижно лежали его спутники.
Майор пересчитал их. Все были налицо, кроме Роберта Гранта.
 
           
Продолжение
 

 

 

 Google+

 

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА