Произведения российских поэтов и прозаиков содержащих описание природы на сайте «Целитель Природа». Баратынский Е.А. Брюсов В.Я. Есенин С.А. Лермонтов М..Ю. Майков А.Н. Никитин И.С. Пушкин А.С. Тютчев Ф.И. Фет А.А. Весна, лето, осень, снега. Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.


 

 

©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Толстого А.Н.

 

Произведения Толстого А.Н.

"Аэлита". "Гиперболоид инженера Гарина"

Биография Толстого А.Н.

Толстой Алексей Николаевич родился  29.12.1882 (10.1.1883) года в городе Николаевск, ныне Пугачев Саратовской области, умер 23.2.1945 года в Москве. Является классическим русско-советским писателем, имел звание академика АН СССР (1939). Отец Толстого носил графский титул. Мать (А.Л. Востром) – писательница детских произведений. Детство на степном хуторе под Самарой, нравственный кодекс матери, её народолюбивые взгляды оказали воздействие на формирование личности Толстого. Учился в Петербургском технологическом институте (1901—07). В 1907 опубликовал сборник стихов «Лирика», отмеченный подражанием символистам. В сборнике прозы «Сорочьи сказки» (1910) и книге стихов «За синими реками» (1911) обратился к разработке мотивов народного творчества. Известность Толстому принесли реалистические рассказы и повести из жизни разоряющегося поместного дворянства (цикл «Заволжье», 1909—11), а также примыкающие к ним романы «Чудаки» («Две жизни», 1911) и «Хромой барин» (1912), высоко оцененные М. Горьким. В 1914—1916 как военный корреспондент газеты «Русские ведомости» Толстой совершил ряд поездок на фронт, был в Англии и Франции, опубликовал серию очерков и рассказов о войне («На горе», 1915; «Прекрасная дама», 1916, и другие). В пьесе «Касатка» (1916), комедиях «Нечистая сила» (1916), «Мракобесы» (1917) и других (всего за творческую жизнь Толстой написал 42 пьесы) подвергнуты критике разные стороны жизни буржуазно-дворянской России. Октябрьскую революцию 1917 Толстой сначала воспринял враждебно, в 1919 эмигрировал во Францию, потом Германию, но затем порвал с эмигрантскими кругами и в 1923 вернулся в СССР. Любовь к Родине, к русскому языку выразилась в поэтических картинах повести «Детство Никиты» (1919—20, отдельное издание 1922) — одном из наиболее гармоничных и цельных созданий Толстого В творчестве 20-х и начале 30-х годах получила развитие критика капитализма: рассказы «Чёрная пятница» (1924), «Союз пяти» (1925), сатирический роман «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924), научно-фантастиче ский роман «Гиперболоид инженера Гарина» (1925—27). В романе «Чёрное золото» (1931, позднее под названием «Эмигранты») разоблачаются попытки империалистов задушить молодую Советскую республику. Осваивая тематику советской современности, Толстой пишет научно-фантастический роман «Аэлита» (1922—23), рассказы «Голубые города» (1925), «Гадюка» (1928) и другие

 Осмысление единства судьбы личности и движения национальной истории составляет магистральную линию творчества Толстого, обретает новое содержание и размах в результате перехода писателя на позиции социалистического реализма. Потерянная и возвращенная Родина — внутренняя тема монументальной трилогии «Хождение по мукам» [Государственная премия СССР, 1943; романы «Сестры» (1922, новая редакция 1925), «Восемнадцатый год» (1927—28), «Хмурое утро» (1940—41)]. Писатель передаёт бурное движение эпохи, напряжённый драматизм социальной борьбы, раскрывая зависимость внутренней эволюции героев от грандиозных событий народной жизни. Герои трилогии — интеллигенты Даша, Катя, Телегин, Рощин — разными путями идут к приятию обновленной, социалистической Родины. К трилогии тематически примыкает повесть «Хлеб» (1937). Особенно значительное создание Толстого — исторического роман «Петр Первый» (Государственная премия СССР. 1941; книга 1, 1929—30; книга 2, 1933—34; книга 3, неоконченная, 1944—45). Если в более ранних произведениях (рассказ «День Петра», 1918; пьеса «На дыбе», 1929) Толстой показывал эпоху Петра 1 односторонне, то роман явился масштабной эпопеей о судьбах русской нации в один из переломных моментов её развития. Впечатляющие образы Петра 1 и других героев, проникнутое патриотической гордостью изображение крепнущей мощи Русского государства, замечательное умение писателя живо воскрешать обстановку далёкой старины, язык, близкий к народной речи, тонко передающий колорит эпохи, — всё это определяет художественную ценность романа Толстого как выдающегося произведения советской литературы. К роману примыкают два варианта пьесы «Петр 1» (1934 и 1938) и одноименный киносценарий. В 1936 опубликовал книгу для детей «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (по мотивам итальянской повести). В 1937 Толстой побывал в республиканской Испании, выступал на международных антифашистских конгрессах в Париже, Лондоне, Мадриде. Патриотическая тема проходит через всё творчество Толстого периода Великой Отечественной войны 1941—45, прежде всего через его страстную военную публицистику. В «Рассказах Ивана Сударева» (1942—44) показаны замечательные качества советских людей, проявившиеся в тяжёлых испытаниях. Драматическая дилогия «Иван Грозный» («Орёл и орлица», 1942, и «Трудные годы», 1943; Государственная премия СССР, 1946), посвящена выявлению «дивной силы сопротивления русского народа» его врагам, страдала некоторой идеализацией царя и опричнины. Произведения Толстого переведены на многие языки народов СССР и иностранные языки. Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва. Награжден орденом Ленина, 2 другими орденами, а также медалями.

Источник: БСЭ

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

Новые проекты

Мой Петербург

Мир поэзии

 

Гиперболоид инженера Гарина

Толстой а.н.

 
     
    В  этом  сезоне деловой мир  Парижа собирался  к  завтраку в  гостиницу
"Мажестик".  Там можно было встретить образцы всех наций, кроме французской.
Там между блюдами велись  деловые разговоры и заключались  сделки под  звуки
оркестра, хлопанье пробок и женское щебетанье.
     В  великолепном  холле  гостиницы, устланном драгоценными коврами, близ
стеклянных крутящихся дверей, важно прохаживался  высокий  человек, с  седой
головой и энергичным бритым лицом, напоминающим героическое прошлое Франции.
Он  был одет в  черный широкий фрак, шелковые чулки и  лакированные  туфли с
пряжками. На  груди его  лежала серебряная цепь. Это был верховный  швейцар,
духовный  заместитель   акционерного  общества,  эксплуатирующего  гостиницу
"Мажестик".
     Заложив за спину подагрические руки, он останавливался перед стеклянной
стеной, где среди цветущих в  зеленых  кадках  деревьев и  пальмовых листьев
обедали посетители. Он походил в эту  минуту на профессора, изучающего жизнь
растений и насекомых за стенкой аквариума.
     Женщины  были хороши, что и говорить. Молоденькие прельщали молодостью,
блеском   глаз:   синих   --   англосаксонских,   темных,   как   ночь,   --
южноамериканских, лиловых -- французских. Пожилые женщины  приправляли,  как
острым соусом, блекнущую красоту необычайностью туалетов.
     Да, что касается женщин,  --  все  обстояло благополучно. Но  верховный
швейцар не мог того же сказать о мужчинах, сидевших в ресторане.
     Откуда,  из каких  чертополохов  после  войны  вылезли  эти  жирненькие
молодчики,   коротенькие  ростом,  с  волосатыми  пальцами   в  перстнях,  с
воспаленными щеками, трудно поддающимися бритве?
     Они суетливо  глотали всевозможные  напитки с  утра  до утра. Волосатые
пальцы их плели из воздуха  деньги, деньги,  деньги... Они ползли из Америки
по преимуществу, из  проклятой страны, где шагают  по колена в  золоте,  где
собираются по дешевке скупить весь добрый старый мир.
     К подъезду гостиницы бесшумно  подкатил рольсройс -- длинная  машина  с
кузовом  из  красного  дерева. Швейцар, бренча цепью, поспешил  к крутящимся
дверям.
     Первым  вошел  желтовато-бледный человек  небольшого  роста, с  черной,
коротко подстриженной бородой, с раздутыми ноздрями мясистого носа. Он был в
мешковатом длинном пальто и в котелке, надвинутом на брови.
     Он остановился, брюзгливо поджидая спутницу, которая говорила с молодым
человеком,  выскочившим навстречу автомобилю из-за  колонны подъезда. Кивнув
ему головой, она  прошла  сквозь  крутящиеся  двери. Это была знаменитая Зоя
Монроз,  одна  из  самых  шикарных женщин Парижа. Она была в  белом суконном
костюме,  обшитом  на  рукавах,  от  кисти до локтя,  длинном  мехом  черной
обезьяны.  Ее  фетровая маленькая шапочка  была  создана великим  Колло.  Ее
движения  были уверенны и небрежны.  Она  была красива, тонкая,  высокая,  с
длинной  шеей,  с   немного  большим  ртом,  с  немного  приподнятым  носом.
Синевато-серые глаза ее казались холодными и страстными.
     -- Мы будем обедать, Роллинг? -- спросила она человека в котелке.
     -- Нет. Я буду с ним говорить до обеда.
     Зоя  Монроз  усмехнулась,  как  бы  снисходительно  извиняя резкий  тон
ответа. В это время в  дверь проскочил  молодой человек,  говоривший с. Зоей
Монроз у автомобиля. Он был  в  распахнутом  стареньком пальто, с тростью  и
мягкой шляпой в руке. Возбужденное лицо его было покрыто веснушками.  Редкие
жесткие  усики  точно  приклеены. Он  намеревался, видимо,  поздороваться за
руку, но Роллинг, не вынимая рук из карманов пальто, сказал еще резче:
     -- Вы опоздали на четверть часа, Семенов.
     --  Меня  задержали...  По нашему же  делу...  Ужасно  Извиняюсь... Все
устроено... Они согласны... Завтра могут выехать в Варшаву...
     --  Если  вы  будете орать  на всю  гостиницу,  вас выведут,  -- сказал
Роллинг,  уставившись на  него мутноватыми  глазами,  не  обещающими  ничего
доброго.
     -- Простите -- я шепотом... В Варшаве  все уже  подготовлено: паспорта,
одежда, оружие и прочее. В первых числах апреля они перейдут границу...
     -- Сейчас я и  мадемуазель Монроз будем  обедать, -- сказал Роллинг, --
вы поедете к этим господам и передадите им,  что я желаю их видеть сегодня в
начале пятого. Предупредите, что, если они вздумают водить меня за нос, -- я
выдам их полиции...
     Этот разговор  происходил в  начале мая  192...  года. В  Ленинграде на
рассвете,  близ   бонов  гребной  школы,  на  реке   Крестовке  остановилась
двухвесельная лодка.
     Из нее вышли двое, и у самой воды произошел у них короткий разговор, --
говорил только один --  резко  и повелительно, другой глядел на полноводную,
тихую,  темную реку.  За  чащами  Крестовского  острова,  в  ночной  синеве,
разливалась весенняя заря.
     Затем  эти двое наклонились над лодкой, огонек спички осветил их  лица.
Они вынули со  дна  лодки  свертки, и тот, кто молчал, взял их  и  скрылся в
лесу, а тот, кто говорил, прыгнул в лодку, оттолкнулся от берега и торопливо
заскрипел уключинами. Очертание  гребущего  человека  прошло  через  заревую
полосу воды  и растворилось в  тени противоположного берега. Небольшая волна
плеснула на боны.
     Спартаковец Тарашкин, "загребной" на гоночной  распашной гичке, дежурил
в эту ночь  в клубе. По молодости лет и весеннему времени, вместо того чтобы
безрассудно  тратить на спанье быстролетные  часы жизни,  Тарашкин сидел над
сонной водой на бонах, обхватив коленки.
     В  ночной тишине  было  о  чем  подумать.  Два  лета  подряд  проклятые
москвичи, не понимающие даже запаха  настоящей воды, били  гребную школу  на
одиночках, на четверках и на восьмерках. Это было обидно.
     Но  спортсмен  знает, что поражение  ведет к победе Это  одно, да  еще,
пожалуй, прелесть  весеннего  рассвета, пахнущего острой  травкой  и  мокрым
деревом,   поддерживали  в  Тарашкине  присутствие   духа,  необходимое  для
тренировки перед большими июньскими гонками.
     Сидя  на  бонах,  Тарашкин  видел,  как  пришвартовалась  и затем  ушла
двухвесельная лодка.  Тарашкин относился  спокойно к жизненным явлениям.  Но
здесь  показалось  ему странным одно  обстоятельство: двое  высадившиеся  на
берегу были  похожи друг на  друга,  как  два  весла. Одного роста,  одеты в
одинаковые  широкие пальто, у  обоих  мягкие  шляпы,  надвинутые  на лоб,  и
одинаковая остренькая бородка.
     Но, в конце концов,  в республике  не запрещается шататься по ночам, по
суху и по воде,  со своим двойником. Тарашкин, наверно, тут  же бы и забыл о
личностях с острыми бородками, если бы не странное событие, происшедшее в то
же утро поблизости гребной школы в березовом леску в полуразвалившейся дачке
с заколоченными окнами.
     Когда из розовой зари над зарослями островов поднялось солнце, Тарашкин
хрустнул мускулами и пошел во  двор клуба собирать щепки.  Время было шестой
час  в  начале.  Стукнула калитка, и по  влажной  дорожке,  ведя  велосипед,
подошел Василий Витальевич Шельга.
     Шельга  был  хорошо  тренированный  спортсмен,  мускулистый  и  легкий,
среднего роста, с крепкой шеей, быстрый, спокойный и осторожный. Он служил в
уголовном розыске и спортом занимался для общей тренировки.
     --  Ну, как дела, товарищ Тарашкин? Все в порядке? -- спросил он, ставя
велосипед у крыльца. -- Приехал  повозиться немного... Смотри -- мусор,  ай,
ай.
     Он снял  гимнастерку,  закатал  рукава  на  худых  мускулистых руках  и
принялся  за уборку клубного двора, еще заваленного материалами, оставшимися
от ремонта бонов.
     -- Сегодня придут ребята  с завода, -- за одну ночь заведем порядок, --
сказал Тарашкин. -- Так как же, Василий  Витальевич, записываетесь в команду
на шестерку?
     -- Не знаю, как и быть,  -- сказал Шельга, откатывая  смоляной бочонок,
-- москвичей, с одной стороны, бить нужно, с другой -- боюсь,  не смогу быть
аккуратным... Смешное дело одно у нас навертывается.
     -- Опять насчет бандитов что-нибудь?
     -- Нет, поднимай выше -- уголовщина в международном масштабе.
     -- Жаль, -- сказал Тарашкин, -- а то бы погребли.
     Выйдя на  боны  и  глядя,  как  по всей реке играют  солнечные зайчики,
Шельга стукнул черенком метлы и вполголоса позвал Тарашкина:
     -- Вы хорошо знаете, кто тут живет поблизости на дачах?
     -- Живут кое-где зимогоры.
     -- А никто не переезжал в одну из этих дач в середине марта?
     Тарашкин покосился на солнечную реку, почесал ногтями ноги другую ногу.
     -- Вон  в том  лесишке --  заколоченная дача,  -- сказал  он, -- недели
четыре назад, это я помню, гляжу -- из трубы дым. Мы так и подумали -- не то
там беспризорные, не то бандиты.
     -- Видели кого-нибудь с той дачи?
     -- Постойте, Василий Витальевич. Их-то я, должно быть, и видел сегодня.
     И  Тарашкин  рассказал  о   двух  людях,  причаливших  на   рассвете  к
болотистому берегу.
     Шельга поддакивал: "так, так", острые глаза его стали как щелки.
     -- Пойдем, покажи дачу,  -- сказал он и  тронул висевшую сзади на ремне
кобуру револьвера.
     Дача в  чахлом березовом леску казалась необитаемой, -- крыльцо сгнило,
окна заколочены досками поверх ставен. В  мезонине выбиты стекла, углы  дома
под  остатками  водосточных  труб  поросли  мохом, под  подоконниками  росла
лебеда.
     --  Вы правы  --  там  живут, --  сказал  Шельга,  осмотрев  дачу из-за
деревьев, потом осторожно обошел  ее  кругом. -- Сегодня здесь были... Но за
каким дьяволом  им  понадобилось  лазить в окошко? Тарашкин,  идите-ка сюда,
здесь что-то неладно.
     Они быстро подошли к крыльцу.  На нем  были видны следы ног. Налево  от
крыльца на окне висела боком ставня -- свежесорванная. Окно раскрыто внутрь.
Под  окном, на влажном песке  -- опять отпечатки ног. Следы большие, видимо,
тяжелого человека, и другие -- поменьше, узкие -- носками внутрь.
     -- На крыльце следы другой обуви, -- сказал Шельга.
     Он заглянул  в окно,  тихо свистнул,  позвал:  "Эй, дядя, у вас  окошко
отворено,  кабы чего  не унесли"  Никто не  ответил. Из  полутемной  комнаты
тянуло сладковатым неприятным запахом.
     Шельга позвал громче, поднялся  на подоконник,  вынул револьвер и мягко
спрыгнул в комнату. Полез за ним и Тарашкин.
     Первая  комната  была  пустая,   под  ногами  валялись  битые  кирпичи,
штукатурка, обрывки газет.  Полуоткрытая дверь вела  в кухню. Здесь на плите
под ржавым колпаком, на столах и табуретах стояли примусы, фарфоровые тигли,
стеклянные, металлические реторты, банки и цинковые ящики. Один из  примусов
еще шипел, догорая.
     Шельга опять позвал: "Эй, дядя!" Покачал головой  и осторожно притворил
дверь в полутемную комнату, прорезанную плоскими, сквозь щели ставен, лучами
солнца.
     -- Вот он! -- сказал Шельга.
     В глубине комнаты на железной  кровати, навзничь, лежал одетый человек.
Руки  его  были закинуты  за  голову  и  прикручены к прутьям  кровати. Ноги
обмотаны веревкой. Пиджак и рубашка на груди разорваны. Голова неестественно
запрокинута, остро торчала бородка.
     --  Ага, вот они  как  его,  --  сказал Шельга, осматривая  под  соском
убитого до рукоятки загнанный финский нож -- Пытали... Смотрите...
     -- Василий  Витальевич, это тот самый,  кто  на лодке  приплыл. Его  не
больше как часа полтора назад убили.
     -- Будьте здесь,  караульте, ничего не трогать,  никого  не пускать, --
слышите, Тарашкин?
     Через несколько минут Шельга говорил по телефону из клуба:
     --  Наряд  на вокзалы...  Проверять  всех  пассажиров.  Наряды по  всем
гостиницам.  Проверить всех,  кто возвратился между шестью и  восемью  утра.
Агента и собаку в мое распоряжение.
     До прибытия  собаки-ищейки Шельга приступил к тщательному осмотру дачи,
начиная с чердака.
     Повсюду  валялся  мусор, битое стекло,  обрывки  обоев, ржавые банки от
консервов. Окна затянуты паутиной,  в углах -- плесень, грибы. Дача, видимо,
была заброшена еще с 1918 года. Обитаемыми оказались только  кухня и комната
с железной кроватью.  Нигде ни признака удобств, никаких остатков еды, кроме
найденной в кармане убитого французской булки и куска чайной колбасы.
     Здесь не жили, сюда приезжали делать  что-то, что нужно  было скрывать.
Таков был первый вывод, сделанный  Шельгой в результате обыска. Обследование
кухни показало, что здесь работали над  какими-то  химическими  препаратами.
Исследуя кучки  золы  на плите  под колпаком, где,  очевидно,  производились
химические пробы, перелистав несколько брошюр с загнутыми  уголками страниц,
он установил  второе:  убитый человек занимался  всего-навсего  обыкновенной
пиротехникой.
     Такое умозаключение поставило Шельгу в тупик. Он еще раз обыскал платье
убитого -- нового ничего  не  обнаружил. Тогда он подошел к вопросу с другой
стороны.
     Следы ног  у  окна показывали, что убийц  было  двое,  что они проникли
через окно,  неминуемо рискуя  встретить сопротивление, так  как  человек на
даче не мог не услышать треска срываемой ставни.
     Это  означало,  что убийцам нужно  было  во что  бы то  ни  стало  либо
получить что-то чрезвычайно важное, либо умертвить человека на даче.
     Далее: если  предположить,  что  они  хотели  просто умертвить его, то,
во-первых, они  могли это сделать проще,  скажем, подкараулив его где-нибудь
по  пути на дачу, и, во-вторых, положение убитого на кровати показывало, что
его пытали,  зарезан он был  не сразу.  Убийцам  нужно было узнать что-то от
этого человека, чего он не хотел сказать.
     Что  они  могли выпытывать  у  него? Деньги? Трудно предположить, чтобы
человек, отправляясь ночью на заброшенную дачу заниматься пиротехникой, стал
брать с собой большие деньги. Вернее -- убийцы хотели узнать какую-то тайну,
связанную с ночными занятиями убитого.
     Таким образом, ход мыслей привел Шельгу к новому исследованию кухни. Он
отодвинул от стены ящики и обнаружил  квадратный люк в подвал, который часто
устраивают  на дачах прямо под полом кухни.  Тарашкин  зажег огарок и лег на
живот,  освещая сырое  подполье, куда Шельга осторожно спустился по тронутой
гнилью, скользкой лестнице.
     -- Идите-ка сюда со свечкой, -- крикнул из темноты Шельга, -- вот где у
него была настоящая-то лаборатория.
     Подвал  занимал  площадь  под  всей  дачей:  у  кирпичных  стен  стояло
несколько  дощатых столов  на  козлах,  баллоны  с  газом, небольшой мотор и
динамо,  стеклянные ванны, в которых обычно производят электролиз, слесарные
инструменты и повсюду на столах -- кучки пепла...
     -- Вот он чем  тут занимался, -- с некоторым недоумением сказал Шельга,
рассматривая прислоненные  к стене подвала толстые деревянные бруски и листы
железа. И листы и бруски во  многих местах  были просверлены, иные разрезаны
пополам, места разрезов и отверстий казались обожженными и оплавленными.
     В дубовой доске, стоящей торчмя, отверстия эти были диаметром в десятую
долю  миллиметра, будто  от укола иголкой. Посредине доски выведено большими
буквами:  "П. П.  Гарин". Шельга  перевернул  доску,  и на  обратной стороне
оказались те же  навыворот буквы: каким-то непонятным способом  трехдюймовая
доска была прожжена этой надписью насквозь.
     -- Фу-ты,  черт, --  сказал  Шельга,  --  нет, П.  П.  Гарин  здесь  не
пиротехникой занимался.
     -- Василий Витальевич, а  это что такое? -- спросил Тарашкин, показывая
пирамидку дюйма в  полтора высоты, около дюйма в основании, спрессованную из
какого-то серого вещества.
     -- Где вы нашли?
     -- Их там целый ящик.
     Повертев, понюхав пирамидку, Шельга поставил  ее на край стола, воткнул
сбоку в  нее зажженную  спичку  и  отошел  в  дальний  угол  подвала. Спичка
догорела, пирамидка вспыхнула ослепительным бело-голубоватым  светом. Горела
пять минут с секундами без копоти, почти без запаха.
     -- Рекомендую в  следующий раз таких опытов не  производить,  -- сказал
Шельга, -- пирамидка могла оказаться газовой свечкой. Тогда бы мы не ушли из
подвала. Очень хорошо, -- что же мы узнали? Попробуем установить: во-первых,
убийство было  не с целью мщения или грабежа.  Во-вторых,  установим фамилию
убитого -- П. П. Гарин. Вот пока и все. Вы  хотите возразить, Тарашкин, что,
может быть, П. П. Гарин  тот, кто уехал на лодке. Не думаю. Фамилию на доске
написал сам  Гарин.  Это  психологически ясно.  Если бы я,  скажем,  изобрел
какую-нибудь такую замечательную штуку, то уж наверно от восторга написал бы
свою  фамилию,  но  уж  никак  не  вашу.  Мы  знаем, что  убитый  работал  в
лаборатории; значит, он и есть изобретатель, то есть -- Гарин.
     Шельга и Тарашкин вылезли из подвала  и,  закурив, сели на крылечке, на
солнцепеке, поджидая агента с собакой.
     На  главном  почтамте  в одно из  окошек приема  заграничных  телеграмм
просунулась  жирная  красноватая  рука  и  повисла  с  дрожащим  телеграфным
бланком.
     Телеграфист  несколько секунд глядел на эту руку и наконец понял: "Ага,
пятого пальца нет -- мизинца", и стал читать бланк.
     "Варшава,  Маршалковская,  Семенову.  Поручение  выполнено  наполовину,
инженер отбыл, документы получить не удалось, жду распоряжений. Стась".
     Телеграфист подчеркнул  красным  -- Варшава. Поднялся и, заслонив собой
окошечко,  стал  глядеть  через решетку  на  подателя  телеграммы.  Это  был
массивный, средних лет человек, с нездоровой, желтовато-серой кожей надутого
лица, с  висячими,  прикрывающими  рот  желтыми усами.  Глаза  спрятаны  под
щелками опухших век. На бритой голове коричневый бархатный картуз.
     -- В чем дело? -- спросил он грубо. -- Принимайте телеграмму.
     -- Телеграмма шифрованная, -- сказал телеграфист.
     --  То  есть  как  --  шифрованная?  Что  вы  мне  ерунду  порете!  Это
коммерческая  телеграмма,  вы  обязаны  принять. Я покажу  удостоверение,  я
состою при польском консульстве, вы ответите за малейшую задержку.
     Четырехпалый гражданин рассердился  и тряс  щеками, не говорил, а лаял,
-- но рука его на прилавке окошечка продолжала тревожно дрожать.
     --  Видите ли,  гражданин,  -- говорил  ему  телеграфист,  --  хотя  вы
уверяете,   будто  ваша  телеграмма  коммерческая,  а  я   уверяю,  что   --
политическая, шифрованная.
     Телеграфист усмехался. Желтый господин, сердясь, повышал голос, а между
тем телеграмму  его незаметно  взяла барышня и отнесла к столу,  где Василий
Витальевич Шельга просматривал всю подачу телеграмм этого дня.
     Взглянув на бланк: "Варшава, Маршалковская", он вышел за перегородку  в
зал,  остановился позади  сердитого отправителя и сделал знак  телеграфисту.
Тот,  покрутив  носом,   прошелся  насчет  панской  политики  и  сел  писать
квитанцию. Поляк тяжело сопел от злости, переминаясь,  скрипел лакированными
башмаками. Шельга  внимательно глядел на его большие ноги. Отошел к выходным
дверям, кивнул дежурному агенту на поляка:
     -- Проследить.
     Вчерашние поиски с  ищейкой привели от  дачи  в березовом леску к  реке
Крестовке, где и оборвались: здесь убийцы, очевидно, сели в лодку. Вчерашний
день не принес новых  данных.  Преступники, по всей  видимости,  были хорошо
скрыты  в  Ленинграде.  Не дал  ничего  и  просмотр  телеграмм.  Только  эта
последняя,  пожалуй,  --  в  Варшаву  Семенову,  --  представляла  некоторый
интерес.
     Телеграфист  подал  поляку квитанцию, тот  полез  в жилетный  карман за
мелочью. В  это время  к окошечку быстро подошел с бланком в  руке  красивый
темноглазый человек с острой бородкой и,  поджидая, когда место освободится,
со спокойным недоброжелательством глядел на солидный живот сердитого поляка.
     Затем   Шельга  увидел,  как  человек  с  острой  бородкой  вдруг  весь
подобрался: он заметил четырехпалую руку и сейчас же взглянул поляку в лицо.
     Глаза их встретились. У поляка отвалилась челюсть.  Опухшие веки широко
раскрылись.  В  мутных  глазах мелькнул ужас.  Лицо его,  как  у чудовищного
хамелеона, изменилось -- стало свинцовым.
     И только тогда Шельга понял,  -- узнал стоявшего перед поляком человека
с  бородкой:  это  был  двойник  убитого  на  даче  в   березовом  леску  на
Крестовском...
     Поляк хрипло  вскрикнул  и  понесся с  невероятной быстротой к  выходу.
Дежурный  агент,  которому  было  приказано  лишь  следить  за  ним  издали,
беспрепятственно пропустил его на улицу и проскользнул вслед.
     Двойник  убитого остался стоять у окошечка. Холодные, с темным ободком,
глаза его  не  выражали  ничего, кроме изумления. Он  пожал плечом  и, когда
поляк скрылся, подал телеграфисту бланк:
     "Париж, Бульвар Батиньоль,  до  востребования,  номеру  555. Немедленно
приступите к анализу, качество повысить на  пятьдесят процентов,  в середине
мая жду первой посылки. П. П. ".
     --  Телеграмма  касается научных работ, ими  сейчас занят мой  товарищ,
командированный  в  Париж Институтом  неорганической  химии,  --  сказал  он
телеграфисту. Затем не спеша потянул из кармана папиросную коробку, постукал
папиросой и осторожно закурил ее. Шельга учтиво сказал ему:
     -- Разрешите вас на два слова.
     Человек  с  бородкой взглянул  на  него, опустил  ресницы  и  ответил с
крайней любезностью:
     -- Пожалуйста.
     -- Я  агент уголовного розыска, -- сказал Шельга, приоткрывая карточку,
-- может быть, поищем более удобное место для разговора.
     -- Вы хотите арестовать меня?
     -- Ни  малейшего намерения. Я хочу вас предупредить, что поляк, который
отсюда выбежал,  намерен вас убить, так же как  вчера на Крестовском он убил
инженера Гарина.
     Человек  с бородкой на минуту задумался. Ни вежливость, ни  спокойствие
не покинули его.
     -- Пожалуйста, -- сказал он, -- идемте, у меня четверть часа свободного
времени.
     На  улице  близ  почтамта  к  Шельге  подбежал  дежурный агент --  весь
красный, в пятнах:
     -- Товарищ Шельга, он ушел.
     -- Зачем же вы его упустили?
     -- Его автомобиль ждал, товарищ Шельга.
     -- Где ваш мотоциклет?
     -- Вон валяется, -- сказал  агент, показывая на мотоцикл в ста шагах от
почтамтского подъезда, -- он подскочил и ножом по шине. Я засвистал. Он -- в
машину -- и ходу.
     -- Заметили номер автомобиля?
     -- Нет.
     -- Я подам на вас рапорт.
     -- Так как же, когда у него номер нарочно весь грязью залеплен?
     -- Хорошо, идите в угрозыск, через двадцать минут я буду.
     Шельга догнал  человека с  бородкой.  Некоторое время  они  шли  молча.
Свернули к бульвару Профсоюзов.
     -- Вы поразительно похожи на убитого, -- сказал Шельга.
     --   Мне   это    неоднократно   приходилось   слышать,   моя   фамилия
Пьянков-Питкевич,  --  с  готовностью  ответил  человек  с  бородкой.  -- Во
вчерашней  вечерней я прочел об  убийстве Гарина.  Это ужасно. Я хорошо знал
этого  человека, дельный работник,  прекрасный  химик.  Я часто  бывал в его
лаборатории на Крестовском. Он готовил крупное открытие по военной химии. Вы
имеете понятие о так называемых дымовых свечах?
     Шельга покосился на него, не ответил, спросил:
     -- Как вы думаете -- убийство Гарина связано с интересами Польши?
     -- Не думаю. Причина убийства гораздо глубже. Сведения о работах Гарина
попали  в  американскую  печать.  Польша  могла  быть  только   передаточной
инстанцией.
     На бульваре Шельга  предложил  присесть. Было безлюдно. Шельга вынул из
портфеля вырезки из русских и иностранных газет, разложил на коленях.
     -- Вы говорите, что Гарин работал по  химии, сведения о нем  проникли в
зарубежную печать. Здесь кое-что совпадает с вашими словами, кое-что  мне не
совсем ясно. Вот прочтите:
     "... В Америке заинтересованы сообщением из Ленинграда о работах одного
русского  изобретателя.  Предполагают,  что  его  прибор  обладает  наиболее
могучей, изо всех известных до сих пор, разрушительной силой".
     Питкевич прочел и -- улыбаясь:
     -- Странно, -- не знаю... Не слышал про это. Нет, это не про Гарина.
     Шельга протянул вторую вырезку:
     "...  В связи с предстоящими большими  маневрами американского флота  в
тихоокеанских водах был сделан запрос в военном министерстве, -- известно ли
о приборах колоссальной разрушительной силы, строящихся в Советской России".
     Питкевич пожал плечами: "Чепуха", -- и взял у Шельги третью вырезку:
     "Химический король,  миллиардер Роллинг, отбыл  в  Европу.  Его  отъезд
связан с организацией треста заводов, обрабатывающих продукты угольной смолы
и  поваренной соли. Роллинг дал  в Париже интервью, выразив уверенность, что
его чудовищный химический  концерн внесет успокоение в страны Старого Света,
потрясаемые революционными  силами. В особенности агрессивно Роллинг говорил
о Советской России, где,  по слухам, ведутся загадочные работы над передачей
на расстояние тепловой энергии".
     Питкевич внимательно прочел. Задумался. Сказал, нахмурив брови:
     -- Да. Весьма  возможно, --  убийство  Гарина  связано  как-то  с  этой
заметкой.
     --  Вы спортсмен? -- неожиданно спросил Шельга, взял руку  Питкевича  и
повернул ее ладонью вверх. -- Я страстно увлекаюсь спортом.
     --  Вы  смотрите,  нет  ли у  меня  мозолей от весел, товарищ Шельга...
Видите -- два пузырька,  -- это указывает, что я плохо гребу и что я два дня
тому назад действительно  греб  около полутора часов подряд, отвозя Гарина в
лодке на Крестовский остров... Вас удовлетворяют эти сведения?
     Шельга отпустил его руку и засмеялся:
     -- Вы молодчина, товарищ Питкевич, с вами  любопытно было бы повозиться
всерьез.
     -- От серьезной борьбы я никогда не отказываюсь.
     -- Скажите, Питкевич, вы знали раньше этого поляка с четырьмя пальцами?
     -- Вы хотите знать, почему я  изумился, увидя у него четырехпалую руку?
Вы очень  наблюдательны,  товарищ Шельга.  Да,  я изумился...  больше  --  я
испугался.
     -- Почему?
     -- Ну, вот этого я вам не скажу.
     Шельга покусал кожицу на губе. Смотрел вдоль пустынного бульвара.
     Питкевич продолжал:
     -- У него не только изуродована рука, -- у него на теле чудовищный шрам
наискосок через грудь. Изуродовал Гарин  в  тысяча  девятьсот  девятнадцатом
году. Человека этого зовут Стась Тыклинский...
     -- Что же,  -- спросил Шельга, -- покойный Гарин  изуродовал его тем же
способом, каким он разрезал трехдюймовые доски?
     Питкевич быстро  повернул голову  к собеседнику, и  они некоторое время
глядели  в  глаза  друг другу: один спокойно и непроницаемо, другой весело и
открыто.
     -- Арестовать меня все-таки вы намереваетесь, товарищ Шельга?
     -- Нет... Это мы всегда успеем.
     --  Вы  правы.  Я  знаю много. Но, разумеется, никакими принудительными
мерами вы не выпытаете у меня того, чего я не хочу открывать. В преступлении
я  не замешан, вы  сами знаете. Хотите -- игру  в открытую? Условия  борьбы:
после хорошего удара мы встречаемся и откровенно беседуем.  Это будет похоже
на  шахматную  партию.  Запрещенные приемы  -- убивать друг друга до смерти.
Кстати -- покуда мы  с вами беседуем, вы подвергались смертельной опасности,
уверяю вас, -- я не шучу. Если бы на вашем месте сидел  Стась Тыклинский, то
я бы, скажем, осмотрелся, -- пустынно, -- и пошел бы, не спеша, на Сенатскую
площадь,  а  его   бы   нашли  на  этой  скамейке  безнадежно   мертвым,   с
отвратительными пятнами на теле. Но, повторяю, к вам этих фокусов  применять
не стану. Хотите партию?
     -- Ладно. Согласен, --  сказал Шельга, блестя глазами, -- нападать буду
я первым, так?
     -- Разумеется,  если  бы  вы  не  поймали меня  на  почтамте, я бы сам,
конечно, не предложил игры. А  что касается четырехпалого  поляка  -- обещаю
помогать в его розыске. Где бы его ни встретил -- я вам немедленно сообщу по
телефону или телеграфно.
     -- Ладно. А теперь, Питкевич, покажите, что у вас  за штука такая,  чем
вы грозитесь...
     Питкевич качнул головой, усмехнулся: "Будь повашему --  игра открытая",
и  осторожно  вынул  из  бокового  кармана  плоскую  коробку.  В  ней лежала
металлическая, в палец толщины, трубка.
     -- Вот и все, только  надавить  с одного  конца, -- там внутри хрустнет
стеклышко.
     Подходя  к  уголовному  розыску,  Шельга  сразу  остановился, --  будто
налетел на телеграфный столб: "Хе! -- выдохнул он, -- хе! -- и бешено топнул
ногой: -- Ах, ловкач, ах, артист!"
     Шельга  действительно был одурачен  вчистую.  Он стоял в  двух шагах от
убийцы (в  этом  теперь  не  было сомнения)  и  не  взял его.  Он говорил  с
человеком, знающим, видимо, все нити убийства, и тот умудрился ничего ему не
сказать по  существу. Этот ПьянковПиткевич владел  какой-то тайной... Шельга
вдруг понял -- именно государственного, мирового значения была  эта тайна...
Он уже за хвост держал ПьянковаПиткевича, -- вывернулся, проклятый, обошел!"
     Шельга взбежал на третий этаж  к себе в  отдел. На столе лежал пакет из
газетной бумаги. В глубокой нише окна  сидел смирный толстенький  человек  в
смазных сапогах. Держа картуз у живота, он поклонился Шельге.
     -- Бабичев, управдом,  -- сказал  он с сильно  самогонным  духом, -- по
Пушкарской улице двадцать четвертый номер дома, жилтоварищество.
     -- Это вы принесли пакет?
     -- Я принес. Из квартиры номер тринадцатый... Это не в главном корпусе,
а  в пристроечке. Жилец  вторые сутки у нас пропал. Сегодня милицию позвали,
дверь вскрыли,  составили акт  в порядке  закона, --  управдом  прикрыл  рот
рукой,  щеки его покраснели, глаза слегка вылезли, увлажнились, дух самогона
наполнил комнату, -- значит, этот пакет я нашел дополнительно в печке.
     -- Фамилия пропавшего жильца?
     -- Савельев, Иван Алексеевич.
     Шельга  развернул  пакет.  Там  оказались  -- фотографическая  карточка
Пьянкова-Питкевича, гребень,  ножницы и склянка темной жидкости, краска  для
волос.
     -- Чем занимался Савельев?
     -- По ученой части. Когда у нас фановая труба лопнула -- комитет к нему
обратился... Он -- "рад бы, говорит, вам помочь, но я химик".
     -- Он часто отлучался по ночам с квартиры?
     -- По ночам? Нет. Не замечалось, -- управдом опять прикрыл рот, -- чуть
свет он --  со  двора, это верно. Но  так, чтобы по ночам, -- не замечалось,
пьяным не видели.
     -- Ходили к нему знакомые?
     -- Не замечалось.
     Шельга  по  телефону  запросил  отдел  милиции  Петроградской  стороны.
Оказалось, --  в пристройке дома двадцать четыре по Пушкарской действительно
проживал  Савельев  Иван  Алексеевич,  тридцати  шести  лет,  инженер-химик.
Поселился  на  Пушкарской  в  феврале  с  удостоверением  личности, выданным
тамбовской милицией.
     Шельга послал телеграфный  запрос  в Тамбов  и  на  автомобиле вместе с
управдомом  поехал  на  Фонтанку,  где  в  отделе уголовного  следствия,  на
леднике, лежал  труп человека, убитого на Крестовском. Управдом сейчас же  в
нем признал жильца из тринадцатого номера.
     В    то    же   приблизительно    время    тот,    кто   называл   себя
Пьянковым-Питкевичем, подъехал на  извозчике  с  поднятым верхом к одному из
пустырей на  Петроградской стороне, расплатился и  пошел по  тротуару  вдоль
пустыря. Он открыл  калитку в  дощатом заборе,  миновал  двор  и поднялся по
узкой  лестнице  черного хода  на  пятый этаж.  Двумя ключами  открыл дверь,
повесил в пустой прихожей на  единственный гвоздь  пальто  и шляпу,  вошел в
комнату, где четыре окна до половины были замазаны мелом, сел  на продранный
диван и закрыл лицо руками.
     Только здесь, в  уединенной  комнате  (уставленной книжными  полками  и
физическими приборами),  он мог отдаться наконец  ужасному  волнению,  почти
отчаянию, потрясшему его со вчерашнего дня.
     Его  руки,  сжимавшие   лицо,  дрожали.  Он  понимал,  что  смертельная
опасность  не  миновала.  Он  был  в  окружении.  Только какие-то  небольшие
возможности  складывались в  его  пользу, из  ста --  девяносто девять  было
против. "Как неосторожно, ах, как неосторожно", -- шептал он.
     Усилием воли  он наконец овладел своим волнением, ткнул кулаком грязную
подушку, лег навзничь и закрыл глаза.
     Его  мысли,  перегруженные  страшным напряжением,  отдыхали.  Несколько
минут мертвой неподвижности освежили его. Он поднялся, налил в стакан мадеры
и выпил  одним глотком. Когда горячая волна пошла по телу, он стал шагать по
комнате,  с  методичной неторопливостью, ища этих небольших  возможностей  к
спасению.
     Он осторожно отогнул  у плинтуса старые отставшие  обои, вытащил из-под
них листы чертежей и свернул  их трубкой.  Снял с полок несколько книг и все
это, вместе  с чертежами  и частями физических приборов,  уложил в  чемодан.
Поминутно прислушиваясь, отнес чемодан вниз и  в  одном  из темных  дровяных
подвалов  спрятал его  под  кучей  мусора. Снова поднялся к  себе, вынул  из
письменного стола револьвер, осмотрел, сунул в задний карман.
     Было без четверти  пять. Он опять  лег и курил одну папиросу за другой,
бросая окурки в угол.  "Разумеется, они  не  нашли!  --  почти  закричал он,
сбрасывая ноги с дивана, и снова забегал по диагонали комнаты.
     В сумерки он натянул грубые сапоги, надел парусиновое пальто и вышел из
дому.
     В  полночь  в  шестнадцатом  отделении милиции был  вызван  к  телефону
дежурный. Торопливый голос проговорил ему в ухо:
     --  На  Крестовский,  на  дачу,  где  позавчера было убийство,  послать
немедленно наряд милиции...
     Голос прервался.  Дежурный  сволочнулся в  трубку  Вызвал  проверочную,
оказалось, что звонили из гребной школы. Позвонил в гребную школу. Там долго
трещал телефон, наконец заспанный голос проговорил:
     -- Что нужно?
     -- От вас сейчас звонили?
     -- Звонили, -- зевнув, ответил голос.
     -- Кто звонил?.. Вы видели?
     --  Нет,  у  нас электричество  испорчено. Сказали,  что  по  поручению
товарища Шельги.
     Через  полчаса   четверо   милиционеров  выскочили  из   грузовичка   у
заколоченной дачи на Крестовском. За березами  тускло багровел остаток зари.
В тишине слышались слабые стоны. Человек в тулупе лежал ничком близ  черного
крыльца. Его  перевернули, --  оказался  сторож.  Около  него валялась вата,
пропитанная хлороформом.
     Дверь  крыльца  была раскрыта настежь. Замок сорван. Когда  милиционеры
проникли внутрь дачи, из подполья чей-то заглушенный голос закричал:
     -- Люк, отвалите люк в кухне, товарищи...
     Столы, ящики, тяжелые  мешки навалены  были горой у стены на  кухне. Их
раскидали, подняли крышку люка.
     Из подполья  выскочил  Шельга, -- весь  в паутине,  в  пыли,  с  дикими
глазами.
     -- Скорее сюда! -- крикнул он, исчезая за дверью. -- Свет, скорее!
     В комнате  (с железной  кроватью) в свете потайных  фонарей  увидали на
полу  два   расстрелянных   револьвера,   коричневый   бархатный  картуз   и
отвратительные, с едким запахом, следы рвоты.
     -- Осторожнее! -- крикнул Шельга. -- Не дышите, уходите, это -- смерть!
     Отступая, тесня к дверям милиционеров, он с ужасом, с омерзением глядел
на валяющуюся на полу металлическую трубку величиной с человеческий палец.
     Как  все крупного масштаба  деловые  люди,  химический  король  Роллинг
принимал  по  делам в  особо  для  того  снятом  помещении, офисе,  где  его
секретарь фильтровал посетителей, устанавливая степень их важности, читал их
мысли  и с чудовищной  вежливостью отвечал  на  все  вопросы. Стенографистка
превращала  в кристаллы человеческих слов идеи Роллинга, которые (если взять
их  арифметическое среднее за год и  умножить на денежный эквивалент) стоили
приблизительно пятьдесят тысяч долларов за каждый протекающий в одну секунду
отрезок  идеи  короля  неорганической  химии.  Миндалевидные  ногти  четырех
машинисток, не  переставая, порхали по клавишам четырех ундервудов.  Мальчик
для  поручений мгновенно  вслед за  вызовом вырастал перед глазами Роллинга,
как сгустившаяся материя его воли.
     Офис Роллинга на бульваре Мальзерб был мрачным  и серьезным помещением.
Темного  штофа  стены, темные  бобрики на полу,  темная кожаная  мебель.  На
темных столах, покрытых стеклом, лежали сборники реклам,  справочные книги в
коричневой  юфте,  проспекты  химических заводов. Несколько  ржавых  газовых
снарядов и бомбомет, привезенные с полей войны, украшали камин.
     За  высокими,  темного  ореха,  дверями,  в  кабинете  среди  диаграмм,
картограмм  и  фотографий сидел химический король  Роллинг. Профильтрованные
посетители неслышно по бобрику  входили  в  приемную,  садились  на  кожаные
стулья и с волнением глядели на ореховую дверь. Там, за дверью, самый воздух
в кабинете  короля был неимоверно драгоценен, так как его пронизывали мысли,
стоящие пятьдесят тысяч долларов в секунду.
     Какое человеческое сердце  осталось бы спокойным, когда среди почтенной
тишины в приемной вдруг зашевелится бронзовая, в  виде лапы,  держащей  шар,
массивная ручка орехового дерева и  появится маленький человек в темно-сером
пиджачке, с  известной  всему миру бородкой,  покрывающей  щеки,  мучительно
неприветливый,    почти   сверхчеловек,   с   желтовато-нездоровым    лицом,
напоминающим  известную всему миру марку  изделий:  желтый кружок с четырьмя
черными полосками... Приоткрывая дверь, король вонзался глазами в посетителя
и говорил с сильным американским акцентом -- "прошу".
     Секретарь (с чудовищной вежливостью) спросил,  держа золотой карандашик
двумя пальцами:
     -- Простите, ваша фамилия?
     -- Генерал Субботин, русский... эмигрант.
     Отвечавший сердито  вскинул плечи  и скомканным платком провел по серым
усам.
     Секретарь, улыбаясь так, будто разговор касается приятнейших, дружеских
вещей, пролетел карандашом по блокнотику и спросил совсем уже осторожно:
     -- Какая  цель,  мосье Субботин, вашей предполагаемой беседы с мистером
Роллингом?
     -- Чрезвычайная, весьма существенная.
     -- Быть  может,  я  попытаюсь  изложить  ее  вкратце  для представления
мистеру Роллингу.
     -- Видите ли, цель, так сказать, проста, план... Обоюдная выгода...
     -- План, касающийся химической борьбы с большевиками, я так понимаю? --
спросил секретарь.
     -- Совершенно верно... Я намерен предложить мистеру Роллингу...
     --  Я боюсь, -- с  очаровательной вежливостью перебил его  секретарь, и
приятное  лицо его изобразило  даже страдание, --  боюсь, что мистер Роллинг
немного перегружен подобными планами. С прошлой  недели к нам  поступило  от
одних  только русских  сто двадцать четыре предложения о химической войне  с
большевиками.    У   нас   в    портфеле   имеется   прекрасная   диспозиция
воздушно-химического нападения одновременно на Харьков, Москву и  Петроград.
Автор   диспозиции   остроумно  развертывает  силы  на  плацдармах  буферных
государств, --  очень, очень интересно. Автор дает даже  точную смету: шесть
тысяч восемьсот пятьдесят  тонн горчичного  газа для поголовного истребления
жителей в этих столицах.
     Генерал Субботин, побагровев от страшного прилива крови, перебил:
     -- В чем же  дело, мистер, как  вас! Мой  план не  хуже, но  и  этот --
превосходный план. Надо действовать! От слов к делу... За чем же остановка?
     -- Дорогой генерал, остановка  только за тем, что  мистер Роллинг  пока
еще не видит эквивалента своим расходам.
     -- Какого такого эквивалента?
     --  Сбросить  шесть тысяч  восемьсот пятьдесят  тонн  горчичного газа с
аэропланов  не составит труда для мистера  Роллинга, но  на это  потребуются
некоторые расходы. Война стоит  денег, не правда ли? В представляемых планах
мистер Роллинг  пока видит одни расходы. Но эквивалента, то есть  дохода  от
диверсий против большевиков, к сожалению, не указывается.
     -- Ясно, как божий день...  доходы... колоссальные доходы всякому,  кто
возвратит России законных правителей, законный  нормальный строй, -- золотые
горы такому  человеку!  -- Генерал, как орел, из-под бровей уперся глазами в
секретаря. -- Ага! Значит, указать также эквивалент?
     -- Точно вооружась цифрами: налево --  пассив, направо --  актив, затем
-- черту и разницу со  знаком  плюс,  которая  может  заинтересовать мистера
Роллинга.
     -- Ага! -- Генерал засопел, надвинул пыльную шляпу и решительно зашагал
к двери.
     Не успел  генерал  выйти --  в  подъезде послышался  протестующий голос
мальчика для поручений, затем другой голос выразил желание, чтобы  мальчишку
взяли черти, и  перед  секретарем появился Семенов  в расстегнутом пальто, в
руке шляпа и трость, в углу рта изжеванная сигара.
     --  Доброе утро, дружище,  -- торопливо сказал он секретарю и бросил на
стол шляпу и трость, -- пропустите-ка меня к королю вне очереди.
     Золотой карандашик секретаря повис в воздухе.
     -- Но мистер Роллинг сегодня особенно занят.
     -- Э, вздор,  дружище... У меня в автомобиле дожидается человек, только
что из Варшавы... Скажите Роллингу, что мы по делу Гарина.
     У секретаря взлетели брови, и он исчез за ореховой дверью. Через минуту
высунулся: "Мосье Семенов, вас просят",  --  просвистал он нежным шепотом. И
сам нажал дверную ручку в виде лапы, держащей шар.
     Семенов встал перед  глазами химического короля. Семенов не выразил при
этом  особого  волнения, вопервых, потому, что по натуре был хам, во-вторых,
потому, что в эту минуту король нуждался в нем больше, чем он в короле.
     Роллинг просверлил его  зелеными глазами. Семенов, и этим  не смущаясь,
сел напротив по другую сторону стола. Роллинг сказал:
     -- Ну?
     -- Дело сделано.
     -- Чертежи?
     -- Видите ли, мистер Роллинг, тут вышло некоторое недоразумение...
     -- Я  спрашиваю, где чертежи? Я их не вижу, -- свирепо сказал Роллинг и
ладонью легко ударил по столу.
     -- Слушайте,  Роллинг,  мы  условились, что  я вам  доставлю  не только
чертежи,  но  и самый прибор... Я сделал колоссально много... Нашел людей...
Послал  их  в  Петроград.  Они  проникли в  лабораторию  Гарина.  Они видели
действие прибора... Но тут,  черт его  знает, что-то случилось... Во-первых,
Гариных оказалось двое.
     -- Я это предполагал в самом начале, -- брезгливо сказал Роллинг.
     -- Одного нам удалось убрать.
     -- Вы его убили?
     -- Если хотите -- что-то в этом роде.  Во всяком случае -- он умер. Вас
это  не  должно  беспокоить:  ликвидация  произошла  в  Петрограде,  сам  он
советский подданный, -- пустяки... Но затем появился его двойник... Тогда мы
сделали чудовищное усилие...
     -- Одним словом, -- перебил Роллинг, -- двойник или сам Гарин жив, и ни
чертежей,  ни приборов вы  мне не  доставили,  несмотря на  затраченные мною
деньги.
     -- Хотите -- я позову, -- в автомобиле сидит Стась Тыклинский, участник
всего этого дела, -- он вам расскажет подробно.
     -- Не желаю видеть никакого Тыклинского, мне нужны чертежи  и прибор...
Удивляюсь вашей смелости -- являться с пустыми руками...
     Несмотря на холод  этих  слов, несмотря на  то, что,  окончив говорить,
Роллинг убийственно посмотрел на  Семенова, уверенный,  что паршивый русский
эмигрант испепелится и исчезнет без следа, -- Семенов, не смущаясь, сунул  в
рот изжеванную сигару и проговорил бойко:
     -- Не хотите видеть Тыклинского, и не надо,  -- удовольствие маленькое.
Но вот  какая штука:  мне нужны деньги, Роллинг, -- тысяч  двадцать франков.
Чек дадите или наличными?
     При всей огромной опытности и знании людей Роллинг первый  раз  в жизни
видел  такого  нахала. У Роллинга  выступило  даже что-то вроде  испарины на
мясистом  носу,  --  такое  он сделал над  собой усилие,  чтобы  не  въехать
чернильницей  в  веснушчатую  рожу  Семенова...  (А  сколько  было  потеряно
драгоценнейших секунд во время этого дрянного разговора!) Овладев собою,  он
потянулся к звонку.
     Семенов, следя за его рукой, сказал:
     --  Дело  в  том, дорогой  мистер  Роллинг, что  инженер Гарин сейчас в
Париже.
     Роллинг вскочил, -- ноздри распахнулись, между бровей вздулась жила. Он
побежал к двери и запер  ее на ключ, затем близко подошел к Семенову, взялся
за спинку кресла, другой рукой вцепился в край стола. Наклонился к его лицу:
     -- Вы лжете.
     --  Ну  вот  еще,  стану я врать...  Дело было  так:  Стась  Тыклинский
встретил этого двойника в Петрограде  на почте, когда тот сдавал телеграмму,
и заметил  адрес: Париж,  бульвар Батиньоль... Вчера  Тыклинский  приехал из
Варшавы,  и мы сейчас  же побежали  на  бульвар  Батиньоль и --  нос  к носу
напоролись в кафе на Гарина или на его двойника, черт их разберет.
     Роллинг ползал глазами по веснушчатому лицу Семенова. Затем выпрямился,
из легких его вырвалось пережженное дыхание:
     -- Вы прекрасно понимаете, что мы не в Советской России, а в Париже, --
если вы совершите преступление, спасать  от гильотины я вас не буду. Но если
вы попытаетесь меня обмануть, я вас растопчу.
     Он  вернулся  на  свое место,  с  отвращением  раскрыл чековую  книжку:
"Двадцать тысяч  не  дам,  с вас довольно  и  пяти..." Выписал  чек,  ногтем
толкнул  его  по столу  Семенову и потом  --  не больше, чем на секунду,  --
положил локти на стол и ладонями стиснул лицо.
     Разумеется, не по воле  случая красавица  Зоя Монроз  стала  любовницей
химического короля. Только  дураки да те,  кто не знает,  что такое борьба и
победа,  видят  повсюду  случай "Вот  этот  счастливый",  --  говорят  они с
завистью и смотрят на удачника, как на чудо. Но сорвись он -- тысячи дураков
с упоением растопчут его, отвергнутого божественным случаем.
     Нет,  ни  капли случайности,  -- только ум и воля привели Зою  Монроз к
постели  Роллинга.  Воля   ее  была   закалена,  как  сталь,   приключениями
девятнадцатого  года.  Ум   ее  был  настолько  едок,  что  она  сознательно
поддерживала  среди окружающих веру  и  исключительное  расположение  к себе
божественной фортуны, или Счастья...
     В квартале, где она  жила (левый берег  Сены, улица Сены),  в мелочных,
колониальных,  винных,  угольных  и гастрономических  лавочках  считали  Зою
Монроз чемто вроде святой.
     Ее  дневной  автомобиль  --  черный  лимузин   24  НР,  ее  прогулочный
автомобиль  -- полубожественный  рольсройс  80 НР, ее вечерняя электрическая
каретка, --  внутри  --  стеганого  шелка,  --  с  вазочками  для  цветов  и
серебряными ручками, -- и в  особенности выигрыш в казино в Довиле  полутора
миллионов франков, -- вызывали религиозное восхищение в квартале.
     Половину  выигрыша,  осторожно,  с  огромным  знанием дела,  Зоя Монроз
"вложила" в прессу.
     С октября месяца (начало парижского сезона)  пресса  "подняла красавицу
Монроз  на  перья".  Сначала в  мелко-буржуазной газете появился  пасквиль о
разоренных любовниках Зои  Монроз  "Красавица  слишком  дорого нам стоит! --
восклицала  газета.  Затем влиятельный радикальный  орган, ни  к селу  ни  к
городу, по  поводу  этого  пасквиля  загремел о мелких буржуа,  посылающих в
парламент лавочников  и винных торговцев  с кругозором не шире  их квартала.
"Пусть  Зоя Монроз разорила дюжину иностранцев, -- восклицала газета,  -- их
деньги вращаются в Париже, они увеличивают энергию жизни. Для нас Зоя Монроз
лишь символ здоровых жизненных отношений, символ вечного движения, где  один
падает, другой поднимается"
     Портреты и биографии Зои Монроз сообщались во всех газетах:
     "Ее  покойный  отец служил  в императорской  опере  в С. -- Петербурге.
Восьми лет  очаровательная малютка  Зоя была  отдана в балетную школу  Перед
самой войной она ее окончила  и дебютировала в балете с успехом, которого не
запомнит Северная столица. Но вот --  война,  и Зоя Монроз с  юным  сердцем,
переполненным милосердия,  бросается  на  фронт, одетая  в серое  платьице с
красным крестом на груди.  Ее  встречают в самых  опасных  местах,  спокойно
наклоняющуюся  над  раненым солдатом среди урагана вражеских  снарядов.  Она
ранена (что,  однако, не нанесло ущерба ее  телу юной  грации),  ее везут  в
Петербург, и  там она знакомится  с капитаном французской  армии. Революция.
Россия предает союзников Душа Зои  Монроз потрясена Брестским  миром. Вместе
со своим  другом,  французским капитаном, она  бежит на  юг и там верхом  на
коне, с винтовкой в руках, как разгневанная  грация, борется с большевиками.
Ее друг умирает от сыпного тифа. Французские моряки увозят ее на миноносце в
Марсель. И вот она в Париже. Она бросается к ногам президента, прося дать ей
возможность стать  французской  подданной. Она танцует  в  пользу несчастных
жителей разрушенной Шампаньи.  Она -- на всех благотворительных вечерах. Она
-- как ослепительная звезда, упавшая на тротуары Парижа"
     В общих чертах биография была правдива. В Париже Зоя быстро осмотрелась
и  пошла по линии: всегда вперед, всегда с боями, всегда к самому трудному и
ценному  Она  действительно   разорила  дюжину   скоробогачей,   тех   самых
коротеньких  молодчиков с волосатыми пальцами в  перстнях и  с  воспаленными
щеками. Зоя была дорогая женщина, и они погибли.
     Очень скоро она поняла, что скоробогатые молодчики не дадут ей большого
шика в Париже. Тогда она взяла себе в любовники модного журналиста, изменила
ему  с парламентским деятелем от крупной промышленности  и поняла, что самое
шикарное в двадцатых годах двадцатого века -- это химия.
     Она завела секретаря, который ежедневно  делал ей  доклады  об  успехах
химической промышленности  и  давал  нужную информацию.  Таким  образом  она
узнала о предполагающейся поездке в Европу короля химии Роллинга.
     Она  сейчас же  выехала  в  Нью-Йорк Там, на  месте,  купила, с душой и
телом, репортера большой газеты, -- и в прессе появились заметки о приезде в
Нью-Йорк  самой умной, самой  красивой  в Европе  женщины, которая соединяет
профессию балерины с увлечением самой модной наукой -- химией и даже, вместо
банальных  бриллиантов, носит  ожерелье из хрустальных шариков,  наполненных
светящимся газом. Эти шарики подействовали на воображение американцев.
     Когда Роллинг  сел на  пароход, отходящий  во Францию,  --  на  верхней
палубе,  на  площадке для  тенниса, между широколистной  пальмой, шумящей от
морского ветра,  и деревом цветущего миндаля, сидела в  плетеном кресле  Зоя
Монроз.
     Роллинг знал,  что это самая  модная женщина  в Европе, кроме того, она
действительно ему  понравилась.  Он  предложил ей быть  его  любовницей. Зоя
Монроз  поставила  условием  подписать  контракт  с   неустойкой  в  миллион
долларов.
     О новой связи Роллинга и о необыкновенном  контракте дано было радио из
открытого океана. Эйфелева башня приняла эту сенсацию,  и  на следующий день
Париж заговорил о Зое Монроз и о химическом короле.
     Роллинг не ошибся в выборе любовницы. Еще на пароходе Зоя сказала ему:
     -- Милый друг, было бы глупо с  моей стороны совать нос в ваши дела. Но
вы скоро увидите,  что как секретарь я еще  более удобна, чем как любовница.
Женская дребедень меня мало  занимает. Я честолюбива. Вы большой  человек: я
верю в вас. Вы должны победить. Не забудьте, -- я пережила революцию, у меня
был  сыпняк, я  дралась,  как солдат,  и проделала  верхом  на  коне  тысячу
километров. Это незабываемо. Моя душа выжжена ненавистью.
     Роллингу   показалась   занимательной   ее   ледяная  страстность.   Он
прикоснулся пальцем к кончику ее носа и сказал:
     -- Крошка,  для  секретаря при деловом  человеке  у  вас слишком  много
темперамента,  вы  сумасшедшая,  в политике и  делах  вы  всегда  останетесь
дилетантом.
     В Париже  он  начал вести переговоры о трестировании химических заводов
Америка вкладывала  крупные капиталы в промышленность  Старого Света. Агенты
Роллинга  осторожно  скупали акции.  В  Париже  его  называли  "американским
буйволом".   Действительно,   он   казался   великаном   среди   европейских
промышленников. Он шел напролом. Луч зрения  его  был узок. Он  видел  перед
собой одну  цель:  сосредоточение в  одних (своих) руках  мировой химической
промышленности.
     Зоя Монроз быстро изучила его  характер, его  приемы борьбы. Она поняла
его  силу и  его слабость.  Он плохо разбирался в политике и  говорил иногда
глупости о революции и о большевиках.  Она незаметно окружила  его нужными и
полезными людьми.  Свела его с миром журналистов  и руководила беседами. Она
покупала  мелких  хроникеров,  на  которых  он  не обращал внимания,  но они
оказали ему больше услуг, чем солидные журналисты, потому что они проникали,
как москиты, во все щели жизни.
     Когда она  "устроила" в парламенте небольшую речь  правого депутата  "о
необходимости  тесного  контакта  с  американской  промышленностью  в  целях
химической обороны Франции",  Роллинг в первый раз  по-мужски,  дружески, со
встряхиванием пожал ей руку:
     --  Очень  хорошо,  я беру вас  в секретари с  жалованием двадцать семь
долларов в неделю.
     Роллинг  поверил  в полезность  Зои  Монроз  и  стал  с  ней откровенен
по-деловому, то есть -- до конца.
     Зоя Монроз поддерживала связи с некоторыми из русских  эмигрантов. Один
из  них,   Семенов,   состоял  у   нее  на  постоянном  жалованье.   Он  был
инженеромхимиком  выпуска военного  времени, затем прапорщиком, затем  белым
офицером и в эмиграции  занимался мелкими комиссиями,  вплоть до перепродажи
ношеных платьев уличным девчонкам.
     У Зои Монроз он заведовал контрразведкой. Приносил ей советские журналы
и газеты, сообщал сведения, сплетни,  слухи. Он  был исполнителен, боек и не
брезглив.
     Однажды Зоя  Монроз показала Роллингу вырезку из ревельской газеты, где
сообщалось о строящемся в Петрограде приборе  огромной  разрушительной силы.
Роллинг засмеялся:
     -- Вздор,  никто не  испугается... У вас слишком  горячее  воображение.
Большевики ничего не способны построить.
     Тогда Зоя пригласила к завтраку Семенова, и он рассказал по поводу этой
заметки странную историю:
     "... В девятнадцатом году в  Петрограде, незадолго  до моего бегства, я
встретил  на улице  приятеля, поляка, вместе с  ним  кончил  технологический
институт, --  Стася  Тыклинского.  Мешок  за  спиной, ноги обмотаны  кусками
ковра,  на  пальто  цифры  --  мелом --  следы  очередей.  Словом,  все  как
полагается. Но  лицо оживленное.  Подмигивает. В чем дело?  "Я,  говорит, на
такое золотое  дело наскочил -- ай люли! --  миллионы! Какой  там, --  сотни
миллионов (золотых, конечно)!" Я, разумеется, пристал -- расскажи, он только
смеется. На том  и расстались.  Недели через две  после этого я проходил  по
Васильевскому острову, где жил Тыклинский. Вспомнил про его золотое дело, --
думаю, дай попрошу у миллионера  полфунтика сахару.  Зашел. Тыклинский лежит
чуть ли не при смерти, -- рука и грудь забинтованы.
     -- Кто это тебя так отделал?
     -- Подожди, -- отвечает, -- святая дева поможет -- поправлюсь --  я его
убью.
     -- Кого?
     -- Гарина.
     И  он  рассказал,  правда,  сбивчиво  и  туманно,  не  желая  открывать
подробности, про то, как  давнишний  его знакомый,  инженер Гарин, предложил
ему   приготовить  угольные  свечи  для  какого-то  прибора   необыкновенной
разрушительной силы. Чтобы заинтересовать Тыклинского, он обещал ему процент
с барышей. Он предполагал по окончании опытов  удрать  с готовым  прибором в
Швецию, взять там патент и самому заняться эксплуатацией аппарата.
     Тыклинский  с увлечением начал  работать  над пирамидками. Задача  была
такова,  чтобы  при возможно  малом  их  объеме выделялось возможно  большее
количество тепла. Устройство прибора Гарин держал в  тайне,  -- говорил, что
принцип  его  необычайно прост  и  потому  малейший  намек  раскроет  тайну.
Тыклинский поставлял ему пирамидки,  но ни разу не мог упросить показать ему
аппарат.
     Такое  недоверие  бесило  Тыклинского.  Они  часто  ссорились.  Однажды
Тыклинский  проследил  Гарина  до  места,  где  он  производил опыты,  --  в
полуразрушенном  доме  на  одной  из   глухих  улиц  Петербургской  стороны.
Тыклинский  пробрался  туда  вслед  за  Гариным  и долго ходил  по  каким-то
лестницам, пустынным комнатам с выбитыми окнами и наконец в подвале  услыхал
сильное,  точно  от  бьющей  струи пара,  шипение и знакомый  запах  горящих
пирамидок.
     Он осторожно спустился в подвал, но споткнулся о битые  кирпичи,  упал,
нашумел и, шагах в  тридцати от себя, за аркой, увидел освещенное коптилкой,
перекошенное лицо Гарина. "Кто,  кто здесь?" -- дико закричал Гарин, и в это
же время ослепительный  луч, не  толще  вязальной  иглы, соскочил со стены и
резнул Тыклинского наискосок через грудь и руку.
     Тыклинский очнулся на рассвете, долго звал на  помощь и на четвереньках
выполз из  подвала, обливаясь кровью.  Его подобрали  прохожие, доставили на
ручной тележке домой. Когда он выздоровел, началась война  с Польшей, -- ему
пришлось уносить ноги из Петрограда".
     Рассказ этот  произвел на Зою Монроз чрезвычайное  впечатление. Роллинг
недоверчиво усмехался,  он  верил только в силу удушающих газов. Броненосцы,
крепости, пушки, громоздкие армии -- все это, по его мнению, были  пережитки
варварства. Аэропланы  и  химия -- вот единственные могучие  орудия войны. А
какие-то там приборы из Петрограда -- вздор и вздор!
     Но Зоя Монроз не успокоилась.  Она послала  Семенова в Финляндию, чтобы
оттуда добыть  точные сведения  о Гарине. Белый  офицер,  нанятый Семеновым,
перешел на лыжах русскую границу, нашел в Петрограде Гарина, говорил с ним и
даже  предложил  ему совместно работать.  Гарин  держался  очень  осторожно.
Видимо, ему было известно, что за ним следят из-за границы. О своем аппарате
он говорил  в  том смысле, что того,  кто  будет  владеть им, ждет сказочное
могущество.  Опыты с моделью  аппарата дали  блестящие  результаты.  Он ждал
только окончания работ над свечами-пирамидками.
     В дождливый воскресный вечер  начала весны огни из  окон и бесчисленные
огни фонарей отражались в асфальтах парижских улиц.
     Будто по черным каналам, над бездной огней мчались  мокрые  автомобили,
бежали,   сталкивались,   крутились   промокшие  зонтики.  Прелой   сыростью
бульваров, запахом  овощных  лавок, бензиновой гарью  и духами была напитана
дождевая мгла.
     Дождь струился по графитовым крышам, по решеткам балконов,  по огромным
полосатым  тентам,  раскинутым  над  кофейнями. Мутно  в  тумане зажигались,
крутились, мерцали огненные рекламы всевозможных увеселений.
     Люди  маленькие  --  приказчики и приказчицы,  чиновники  и служащие --
развлекались, кто  как  мог,  в этот день.  Люди большие,  деловые, солидные
сидели  по  домам у каминов.  Воскресенье было днем  черни, отданным  ей  на
растерзание.
     Зоя Монроз сидела,  подобрав ноги, на  широком  диване среди  множества
подушечек.  Она  курила  и  глядела  на  огонь камина.  Роллинг,  во  фраке,
помещался, с ногами на скамеечке, в большом кресле и тоже курил  и глядел на
угли.
     Его  освещенное  камином лицо казалось раскаленнокрасным,  --  мясистый
нос, щеки, заросшие  бородкой, полузакрытые веками, слегка воспаленные глаза
повелителя вселенной. Он предавался хорошей скуке, необходимой раз в неделю,
чтобы дать отдых мозгу и нервам.
     Зоя Монроз протянула перед собой красивые обнаженные руки и сказала:
     -- Роллинг, прошло уже два часа после обеда.
     -- Да, -- ответил  он, -- я так же, как  и вы, полагаю, что пищеварение
окончено.
     Ее прозрачные, почти  мечтательные глаза скользнули по  его лицу. Тихо,
серьезным  голосом,  она  назвала его  по имени. Он  ответил, не шевелясь  в
нагретом кресла:
     -- Да, я слушаю вас, моя крошка.
     Разрешение  говорить было  дано. Зоя Монроз пересела  на  край  дивана,
обхватила колено.
     -- Скажите, Роллинг, химические заводы представляют  большую  опасность
для взрыва?
     --  О  да.  Четвертое  производное  от  каменного  угля  --  тротил  --
чрезвычайно  могучее  взрывчатое вещество.  Восьмое производное  от  угля --
пикриновая кислота, ею начиняют бронебойные снаряды морских орудий Но есть и
еще более сильная штука, это -- тетрил.
     -- А это что такое, Роллинг?
     -- Все тот же каменный уголь. Бензол (С6Н6), смешанный при восьмидесяти
градусах с азотной кислотой  (НNO3),  дает нитробензол. Формула нитробензола
-- С6Н5NO2. Если мы в  ней две  части  кислорода  О2  заменим  двумя частями
водорода Н2, то есть если  мы нитробензол  начнем  медленно  размешивать при
восьмидесяти градусах с чугунными опилками, с небольшим  количеством соляной
кислоты,  то  мы  получим  анилин  (С6Н5NH2).  Анилин, смешанный с древесным
спиртом при пятидесяти атмосферах давления, даст диметиланилин. Затем выроем
огромную  яму,  обнесем  ее  земляным  валом,  внутри  поставим сарай  и там
произведем  реакцию  диметил-анилин с азотной кислотой. За  термометрами  во
время  этой  реакции мы будем наблюдать издали,  в подзорную  трубу. Реакция
диметил-анилина  с  азотной кислотой даст нам тетрил. Этот  самый  тетрил --
настоящий  дьявол:  от  неизвестных  причин он иногда  взрывается  во  время
реакции и разворачивает  в пыль огромные заводы. К сожалению, нам приходится
иметь  с  ним  дело:  обработанный  фосгеном,  он   дает  синюю   краску  --
кристалл-виолет.  На  этой  штуке я заработал хорошие деньги. Вы задали  мне
забавный  вопрос... Гм... Я считал, что, вы более осведомлены в химии. Гм...
Чтобы приготовить из  каменноугольной  смолы, скажем, облаточку  пирамидона,
который, скажем, исцелит вашу головную  боль, необходимо  пройти длинный ряд
ступеней...  На  пути  от  каменного угля  до пирамидона, или до  флакончика
духов, или до обычного фотографического препарата -- лежат такие дьявольские
вещи,  как  тротил и  пикриновая  кислота,  такие  великолепные  штуки,  как
бром-бензил-цианид,  хлор-пикрин,  ди-фенил-хлор-арсин  и  так далее  и  так
далее,  то есть  боевые газы,  от  которых  чихают,  плачут,  срывают с себя
защитные  маски,  задыхаются,  рвут  кровью, покрываются нарывами,  сгнивают
заживо...
     Так как Роллингу было скучно в этот дождливый  воскресный вечер,  то он
охотно предался размышлению о великом будущем химии.
     -- Я думаю (он  помахал около  носа  до половины выкуренной сигарой), я
думаю, что  бог Саваоф создал небо и землю  и  все  живое из каменноугольной
смолы  и поваренной  соли.  В Библии  об  этом прямо  не сказано,  но  можно
догадываться.  Тот, кто  владеет углем  и  солью, тот  владеет  миром. Немцы
полезли  в  войну четырнадцатого года  только  потому,  что  девять  десятых
химических  заводов  всего мира принадлежали  Германии. Немцы понимали тайну
угля и  соли: они были единственной культурной нацией в то время. Однако они
не  рассчитали,  что  мы,  американцы,  в  девять  месяцев сможем  построить
Эджвудский  арсенал.  Немцы   открыли  нам  глаза,  мы  поняли,  куда  нужно
вкладывать  деньги, и теперь миром будем  владеть мы, а не они,  потому  что
деньги  после войны -- у  нас и химия -- у нас. Мы превратим Германию прежде
всего,  а  за  ней  другие  страны,  умеющие  работать  (не  умеющие  вымрут
естественным порядком, в  этом  мы  им поможем),  превратим  в одну  могучую
фабрику... Американский флаг опояшет землю, как  бонбоньерку,  по экватору и
от полюса до полюса...
     --  Роллинг, --  перебила  Зоя,  -- вы сами накликаете беду... Ведь они
тогда станут коммунистами... Придет день, когда они заявят, что вы им больше
не нужны, что они желают работать для себя... О, я уже пережила этот ужас...
Они откажутся вернуть вам ваши миллиарды...
     -- Тогда, моя крошка, я затоплю Европу горчичным газом.
     --  Роллинг, будет  поздно!  --  Зоя стиснула руками  колено,  подалась
вперед. -- Роллинг, поверьте мне, я  никогда не давала вам плохих советов...
Я  спросила вас: представляют ли опасность для взрыва химические заводы?.. В
руках  рабочих, революционеров, коммунистов, в  руках наших врагов, -- я это
знаю,  --  окажется  оружие  чудовищной  силы...  Они  смогут на  расстоянии
взрывать   химические   заводы,   пороховые   погреба,   сжигать  эскадрильи
аэропланов, уничтожать запасы газов -- все, что может взрываться и гореть.
     Роллинг снял ноги со скамеечки, красноватые веки его мигнули, некоторое
время он внимательно смотрел на молодую женщину.
     -- Насколько я понимаю, вы намекаете опять на...
     --  Да,  Роллинг, да, на  аппарат  инженера Гарина...  Все,  что  о нем
сообщалось,  скользнуло мимо вашего внимания... Но я-то знаю, насколько  это
серьезно... Семенов принес мне странную вещь. Он получил ее из России...
     Зоя позвонила.  Вошел лакей.  Она  приказала,  и  он  принес  небольшой
сосновый ящик, в нем лежал отрезок стальной полосы толщиною в  полдюйма. Зоя
вынула кусок стали и поднесла к свету камина.  В толще стали  были прорезаны
насквозь  каким-то тонким орудием полоски, завитки и наискосок, словно пером
-- скорописью,  было  написано:  "Проба  силы...  проба...  Гарин".  Кусочки
металла внутри некоторых букв вывалились. Роллинг долго рассматривал полосу.
     --  Это похоже на "пробу пера", --  сказал  он  негромко, -- как  будто
писали иглой в мягком тесте.
     -- Это сделано во время испытаний модели аппарата Гарина  на расстоянии
тридцати шагов, --  сказала Зоя.  -- Семенов утверждает, что  Гарин надеется
построить  аппарат, который легко,  как масло,  может  разрезать дредноут на
расстоянии двадцати кабельтовых... Простите, Роллинг, но я настаиваю, --  вы
должны овладеть этим страшным аппаратом.
     Роллинг недаром прошел  в Америке школу жизни. До последней клеточки он
был вытренирован для борьбы.
     Тренировка,  как известно, точно распределяет  усилия между мускулами и
вызывает в них  наибольшее  возможное напряжение. Так у  Роллинга,  когда он
вступал в  борьбу, сначала начинала работать  фантазия,  -- она бросалась  в
девственные дебри  предприятий и  там открывала  что-либо, стоящее внимания.
Стоп.  Работа  фантазии  кончилась.  Вступал  здравый  смысл,  --  оценивал,
сравнивал, взвешивал, делал доклад: полезно. Стоп. Вступал практический  ум,
подсчитывал, учитывал, подводил баланс: актив. Стоп. Вступала воля, крепости
молибденовой  стали, страшная воля  Роллинга,  и он,  как буйвол  с налитыми
глазами, ломился к цели и достигал ее, чего бы это ему и другим ни стоило.
     Приблизительно  такой  же процесс произошел и  сегодня. Роллинг  окинул
взглядом   дебри  неизведанного,   здравый   смысл   сказал:   "Зоя  права".
Практический ум подвел баланс: самое выгодное -- чертежи и аппарат похитить,
Гарина  ликвидировать.  Точка.  Судьба  Гарина  оказалась  решенной,  кредит
открыт,  в дело вступила воля. Роллинг поднялся с кресла, стал задом к  огню
камина и сказал, выпячивая челюсть:
     -- Завтра я жду Семенова на бульваре Мальзерб.
     После  этого вечера  прошло семь недель. Двойник  Гарина  был  убит  на
Крестовском острове.  Семенов  явился  на  бульвар  Мальзерб без  чертежей и
аппарата. Роллинг едва не проломил  ему голову чернильницей. Гарина, или его
двойника, видели вчера в Париже.
     На  следующий  день,  как обычно,  к часу  дня Зоя заехала  на  бульвар
Мальзерб. Роллинг сел рядом с ней  в  закрытый лимузин, оперся подбородком о
трость и сказал сквозь зубы:
     -- Гарин в Париже.
     Зоя откинулась на подушки. Роллинг невесело посмотрел на нее.
     -- Семенову давно нужно было  отрубить голову на гильотине,  он неряха,
дешевый  убийца,  наглец  и дурак, -- сказал Роллинг.  -- Я доверился  ему и
оказался в смешном положении. Нужно предполагать, что здесь он втянет меня в
скверную историю...
     Роллинг передал  Зое весь  разговор  с  Семеновым. Похитить  чертежи  и
аппарат не  удалось,  потому что бездельники,  нанятые Семеновым,  убили  не
Гарина, а  его двойника.  Появление двойника в особенности смущало Роллинга.
Он понял, что противник ловок. Гарин либо знал о готовящемся покушении, либо
предвидел,  что покушения  все равно не избежать, и запутал следы,  подсунув
похожего на себя  человека. Все это было очень  неясно.  Но самое непонятное
было -- за каким чертом ему понадобилось оказаться в Париже?
     Лимузин двигался среди множества  автомобилей по Елисейским полям. День
был теплый, парной, в легкой нежно-голубой мгле вырисовывались крылатые кони
и стеклянный купол Большого Салона, полукруглые крыши высоких домов, маркизы
над окнами, пышные кущи каштанов.
     В автомобилях сидели -- кто развалился,  кто задрал ногу на колено, кто
сосал набалдашник --  по преимуществу  скоробогатые  коротенькие молодчики в
весенних шляпах, в веселеньких галстучках. Они везли  завтракать в Булонский
лес  премиленьких  девушек,  которых  для  развлечения  иностранцев  радушно
предоставлял им Париж.
     На площади  Этуаль  лимузин  Зои  Монроз нагнал наемную  машину,  в ней
сидели  Семенов и человек с  желтым, жирным лицом и пыльными усами. Оба они,
подавшись вперед, с каким-то даже  исступлением следили за маленьким зеленым
автомобилем, загибавшим по площади к остановке подземной дороги.
     Семенов  указывал на него  своему  шоферу,  но пробраться  было  трудно
сквозь поток машин. Наконец пробрались, и полным ходом они двинули наперерез
зелененькому автомобильчику.  Но он уже остановился у метрополитена. Из него
выскочил человек среднего роста, в широком коверкотовом пальто и скрылся под
землей.
     Все это  произошло  в две-три минуты  на глазах у  Роллинга  и Зои. Она
крикнула  шоферу,  чтобы  он  свернул  к   метро.  Они  остановились   почти
одновременно  с  машиной  Семенова.  Жестикулируя  тростью,  он  подбежал  к
лимузину, открыл хрустальную дверцу и сказал в ужасном возбуждении:
     -- Это был Гарин. Ушел. Все  равно. Сегодня  пойду к нему на Батиньоль,
предложу  мировую. Роллинг,  нужно  сговориться:  сколько  вы ассигнуете  за
приобретение аппарата?  Можете быть покойны -- я стану  действовать в рамках
закона.  Кстати, позвольте  вам представить  Стася  Тыклинского.  Это вполне
приличный человек.
     Не дожидаясь разрешения, он кликнул Тыклинского
     Тот подскочил к богатому  лимузину,  сорвал шляпу,  кланялся  и целовал
ручку пани Монроз.
     Роллинг, не подавая  руки  ни  тому,  ни другому,  блестел  глазами  из
глубины лимузина, как пума из  клетки. Оставаться на  виду у всех на площади
было  неразумно. Зоя предложила  ехать  завтракать  на  левый  берег  в мало
посещаемый в это время года ресторан "Лаперуза".
     Тыклинский  поминутно  раскланивался,  расправлял  висячие усы,  влажно
поглядывал на Зою Монроз и ел со сдержанной  жадностью. Роллинг угрюмо сидел
спиной   к  окну.   Семенов   развязно  болтал.   Зоя  казалась   спокойной,
очаровательно  улыбалась,  глазами показывала  метрдотелю,  чтобы он  почаще
подливал  гостям в рюмки Когда подали шампанское,  она попросила Тыклинского
приступить к рассказу.
     Он сорвал с шеи салфетку:
     --  Для пана  Роллинга  мы не щадили своих жизней. Мы перешли советскую
границу под Сестрорецком.
     -- Кто это -- мы? -- спросил Роллинг.
     --  Я  и,  если угодно  пану,  мой подручный, один русский из  Варшавы,
офицер армии Балаховича... Человек весьма жестокий... Будь он проклят, как и
все русские,  пся крев,  он  больше мне навредил, чем помог. Моя задача была
проследить, где Гарин производит  опыты.  Я побывал в  разрушенном  доме, --
пани и  пан знают, конечно, что  в этом доме проклятый байстрюк чуть было не
разрезал  меня пополам своим  аппаратом. Там,  в  подвале, я  нашел стальную
полосу, -- пани Зоя получила  ее от меня и могла убедиться  в  моем усердии.
Гарин переменил место опытов. Я не спал дни  и ночи, желая оправдать доверие
пани Зои и  пана  Роллинга. Я застудил себе легкие в  болотах на Крестовском
острове, и я достиг цели. Я проследил Гарина. Двадцать седьмого апреля ночью
мы с помощником проникли на его  дачу, привязали Гарина к железной кровати и
произвели самый тщательный  обыск... Ничего... Надо  сойти с ума, -- никаких
признаков  аппарата... Но я-то знал, что он прячет  его на даче... Тогда мой
помощник  немножко  резко  обошелся  с  Гариным...  Пани  и пан поймут  наше
волнение...  Я не говорю,  чтобы мы поступили по  указанию пана  Роллинга...
Нет, мой помощник слишком погорячился...
     Роллинг  глядел  в  тарелку.  Длинная  рука  Зои  Монроз,  лежавшая  на
скатерти, быстро  перебирала  пальцами,  сверкала  отполированными  ногтями,
бриллиантами, изумрудами, сапфирами перстней. Тыклинский вдохновился,  глядя
на эту бесценную руку.
     --  Пани и  пан уже  знают,  как  я  спустя  сутки встретил  Гарина  на
почтамте.  Матерь  божья, кто же не испугается,  столкнувшись нос  к  носу с
живым покойником. А тут еще проклятая милиция кинулась за мною в  погоню. Мы
стали жертвой  обмана, проклятый Гарин подсунул вместо себя кого-то другого.
Я решил снова обыскать дачу: там должно было быть подземелье. В ту же ночь я
пошел туда один, усыпил сторожа. Влез в окно... Пусть пан Роллинг не  поймет
меня  как-нибудь  криво... Когда Тыклинский жертвует жизнью,  он жертвует ею
для идеи... Мне ничего не стоило выскочить обратно в окошко, когда я услыхал
на  даче такой  стук и треск, что  у любого волосы стали бы дыбом... Да, пан
Роллинг, в  эту минуту я понял, что господь руководил вами, когда вы послали
меня вырвать  у русских  страшное  оружие, которое они могут обратить против
всего цивилизованного мира. Это была историческая минута, пани  Зоя, клянусь
вам шляхетской  честью. Я бросился, как  зверь, на кухню,  откуда раздавался
шум. Я увидел Гарина, -- он наваливал в одну  кучу  у  стены  столы, мешки и
ящики. Увидев меня,  он схватил кожаный чемодан, давно  мне знакомый, где он
обычно держал модель аппарата, и  выскочил в  соседнюю  комнату. Я  выхватил
револьвер и кинулся за ним.  Он уже открывал окно, намереваясь выпрыгнуть на
улицу.  Я выстрелил, он с чемоданом в  одной руке,  с  револьвером  в другой
отбежал  в  конец  комнаты,  загородился кроватью  и стал стрелять. Это была
настоящая дуэль, пани Зоя. Пуля  пробила мне  фуражку. Вдруг он закрыл рот и
нос  какой-то  тряпкой,  протянул ко мне металлическую  трубку, --  раздался
выстрел,  не  громче  звука шампанской  пробки,  и в  ту же  секунду  тысячи
маленьких когтей влезли  мне в нос, в  горло, в грудь, стали раздирать меня,
глаза  залились  слезами от  нестерпимой  боли,  я  начал  чихать,  кашлять,
внутренности мои выворачивало, и, простите, пани Зоя, поднялась такая рвота,
что я повалился на пол.
     --  Ди-фенил-хлор-арсин  в  смеси с фосгеном,  по  пятидесяти процентов
каждого,  -- дешевая штука, мы вооружаем теперь полицию этими гранатками, --
сказал Роллинг.
     -- Так... Пан говорит истину, это была  газовая гранатка...  К счастью,
сквозняк быстро унес газ. Я  пришел в  сознание  и,  полуживой, добрался  до
дому.  Я  был  отравлен,  разбит, агенты искали  меня по  городу, оставалось
только  бежать из  Ленинграда, что  мы и сделали  с великими  опасностями  и
трудами.
     Тыклинский развел руками и поник, отдаваясь на милость. Зоя спросила:
     -- Вы уверены, что Гарин также бежал из России?
     -- Он должен был скрыться. После этой истории ему все равно пришлось бы
давать объяснения уголовному розыску.
     -- Но почему он выбрал именно Париж?
     --  Ему  нужны угольные  пирамидки. Его аппарат без них  все равно, что
незаряженное  ружье. Гарин --  физик. Он ничего не смыслит  в химии. По  его
заказу над этими пирамидками работал я,  впоследствии тот, кто поплатился за
это жизнью  на  Крестовском  острове. Но  у  Гарина есть  еще один компаньон
здесь, в Париже, -- ему он  и послал телеграмму на  бульвар Батиньоль. Гарин
приехал сюда, чтобы следить за опытами над пирамидками.
     -- Какие сведения вы собрали о  сообщнике инженера  Гарина?  -- спросил
Роллинг.
     -- Он живет  в плохонькой гостинице, на бульваре Батиньоль,  -- мы были
там вчера, нам кое-что рассказал  привратник,  --  ответил  Семенов. -- Этот
человек является домой только ночевать. Вещей у него никаких нет. Он выходит
из  дому в  парусиновом балахоне, какой  в Париже носят  медики, лаборанты и
студенты-химики. Видимо, он работает где-то там же, неподалеку.
     --  Наружность? Черт  вас  возьми,  какое мне  дело до его парусинового
балахона! Описал вам привратник его наружность? -- крикнул Роллинг.
     Семенов и Тыклинский переглянулись. Поляк прижал руку к сердцу.
     -- Если пану угодно, мы сегодня же доставим сведения о наружности этого
господина.
     Роллинг долго молчал, брови его сдвинулись.
     --  Какие основания у  вас утверждать,  что тот, кого вы видели вчера в
кафе на Батиньоль,  и человек, удравший  под землю на площади Этуаль, одно и
то же лицо, именно инженер Гарин? Вы уже ошиблись однажды в Ленинграде. Что?
     Поляк и Семенов опять переглянулись. Тыклинский с  высшей деликатностью
улыбнулся:
     -- Не будет же пан Роллинг утверждать, что у  Гарина  в  каждом  городе
двойники...
     Роллинг  упрямо  мотнул  головой.  Зоя  Монроз  сидела,   закутав  руки
горностаевым мехом, равнодушно глядела в окно.
     Семенов сказал:
     -- Тыклинский слишком хорошо знает Гарина, ошибки быть не может. Сейчас
важно выяснить  другое,  Роллинг. Предоставляете  вы нам одним обделать  это
дело, --  в  одно прекрасное утро  притащить  на бульвар  Мальзерб аппарат и
чертежи, -- или будете работать вместе с нами?
     -- Ни в коем случае! -- неожиданно проговорила Зоя, продолжая глядеть в
окно. -- Мистер Роллинг весьма интересуется опытами инженера-Гарина, мистеру
Роллингу   весьма   желательно   приобрести  право  собственности   на   это
изобретение,  мистер Роллинг  всегда работает в  рамках строгой  законности;
если  бы  мистер Роллинг поверил  хотя бы  одному слову из  того, что  здесь
рассказывал Тыклинский, то, разумеется,  не замедлил бы позвонить  комиссару
полиции, чтобы отдать в руки властей подобного негодяя и преступника. Но так
как мистер Роллинг отлично понимает, что Тыклинский выдумал всю эту  историю
в целях  выманить как  можно больше денег, то он  добродушно  позволяет  и в
дальнейшем оказывать ему незначительные услуги.
     Первый  раз  за  весь завтрак  Роллинг  улыбнулся,  вынул  из жилетного
кармана  золотую  зубочистку  и вонзил  ее между  зубами.  У Тыклинского  на
больших  зализах побагровевшего  лба  выступил пот,  щеки  отвисли.  Роллинг
сказал:
     --  Ваша задача: дать мне точные и обстоятельные  сведения по  пунктам,
которые будут вам сообщены сегодня в три часа на  бульваре  Мальзерб. От вас
требуется работа  приличных  сыщиков  -- и только. Ни одного шага, ни одного
слова без моих приказаний.
     Белый, хрустальный, сияющий поезд линии НордЗюйд -- подземной дороги --
мчался с тихим  грохотом по темным подземельям  под  Парижем. В загибающихся
туннелях  проносилась  мимо  паутина электрических  проводов,  ниши в  толще
цемента, где прижимался озаряемый летящими  огнями рабочий, желтые на черном
буквы: "Дюбонэ", "Дюбонэ", "Дюбонэ"  --  отвратительного напитка, вбиваемого
рекламами в сознание парижан.
     Мгновенная   остановка.  Вокзал,  залитый  подземным  светом.   Цветные
прямоугольники  реклам:  "Дивное мыло", "Могучие подтяжки", "Вакса с головой
льва",  "Автомобильные  шины",  "Красный  дьявол",  резиновые  накладки  для
каблуков, дешевая  распродажа в  универсальных  домах  -- Лувр", "Прекрасная
цветочница", "Галерея Лафайетт".
     Шумная,  смеющаяся  толпа  хорошеньких  женщин,  мидинеток,  рассыльных
мальчиков,  иностранцев,  молодых  людей  в  обтянутых пиджачках,  рабочих в
потных рубашках, заправленных под  кумачовый кушак, -- теснясь, придвигается
к   поезду.  Мгновенно   раздвигаются  стеклянные  двери...   "О-о-о-о",  --
проносится  вздох, и  водоворот шляпок,  вытаращенных  глаз, разинутых ртов,
красных,  веселых,  рассерженных лиц  устремляется  вовнутрь.  Кондуктора  в
кирпичных куртках,  схватившись  за  поручни, вдавливают  животом публику  в
вагоны. С треском захлопываются двери; короткий свист. Поезд огненной лентой
ныряет под черный свод подземелья.
     Семенов  и Тыклинский сидели  на боковой  скамеечке  вагона  Норд-Зюйд,
спиной к двери. Поляк горячился:
     -- Прошу  пана заметить -- лишь  приличие  удержало меня от скандала...
Сто раз  я мог вспылить... Не ел я  завтраков у миллиардеров! Чихал я на эти
завтраки... Могу не  хуже  сам заказать у  "Лаперуза"  и не буду выслушивать
оскорблений  уличной  девки... Предложить  Тыклинскому роль  сыщика!.. Сучья
дочь, шлюха!
     -- Э,  бросьте,  пан Стась,  вы не  знаете Зои,  -- она  баба  славная,
хороший товарищ. Ну, погорячилась...
     --  Видимо,  пани   Зоя   привыкла  иметь  дело  со  сволочью,   вашими
эмигрантами... Но  я -- поляк, прошу пана заметить,  --  Тыклинский  страшно
выпятил усы, -- я не позволю со мной говорить в подобном роде...
     --  Ну,  хорошо,  усами  потряс,  облегчил  душу,  --  после некоторого
молчания сказал ему Семенов, -- теперь слушай,  Стась, внимательно: нам дают
хорошие  деньги,  от  нас,  в  конце  концов,  ни черта не  требуют.  Работа
безопасная, даже приятная: шляйся по кабачкам да по кофейным... Я, например,
очень  удовлетворен"  сегодняшним разговором...  Ты  говоришь  --  сыщики...
Ерунда! А я говорю -- нам предложена благороднейшая роль контрразведчиков.
     У дверей, позади скамьи, где разговаривали Тыклинский и Семенов, стоял,
опираясь локтем  о медную штангу, тот,  кто однажды на бульваре Профсоюзов в
разговоре с Шельгой назвал себя ПьянковымПиткевичем. Воротник  его коверкота
был  поднят,  скрывая  нижнюю часть  лица,  шляпа  надвинута  на глаза. Стоя
небрежно и лениво, касаясь рта костяным набалдашником трости, он внимательно
выслушал  весь  разговор Семенова и Тыклинского, вежливо посторонился, когда
они  сорвались  с  места,  и вышел  из  вагона двумя  станциями позже --  на
Монмартре. В ближайшем почтовом отделении он подал телеграмму:
     "Ленинград. Угрозыск. Шельге. Четырехпалый здесь. События угрожающие".
     Из почтамта он поднялся на бульвар Клиши и пошел по теневой стороне.
     Здесь из  каждой двери, из  подвальных окон,  из-под  полосатых маркиз,
покрывающих  на  широких  тротуарах  мраморные столики и соломенные  стулья,
тянуло  кисловатым запахом ночных кабаков. Гарсоны в коротеньких смокингах и
белых  фартуках,  одутловатые,  с  набриллиантиненными  проборами,  посыпали
сырыми опилками кафельные полы  и тротуары  между столиками,  ставили свежие
охапки цветов, крутили бронзовые ручки, приподнимая маркизы.
     Днем бульвар Клиши казался  поблекшим,  как декорация после  карнавала.
Высокие,  некрасивые,  старые  дома  сплошь  заняты под рестораны,  кабачки,
кофейни, лавчонки с дребеденью для  уличных девчонок, под  ночные гостиницы.
Каркасы и жестяные сооружения реклам, облупленные крылья знаменитой мельницы
"Мулен-Руж", плакаты кино на тротуарах, два  ряда  чахлых  деревьев  посреди
бульвара,  писсуары, исписанные неприличными словами,  каменная мостовая, по
которой   прошумели,  прокатились  столетия,  ряды  балаганов  и  каруселей,
прикрытых  брезентами,  --  все  это  ожидало ночи,  когда зеваки  и  кутилы
потянутся снизу, из буржуазных кварталов Парижа.
     Тогда вспыхнут огни, засуетятся гарсоны,  засвистят паровыми  глотками,
закрутятся карусели; на  золотых  свиньях,  на быках  с  золотыми рогами,  в
лодках, кастрюлях, горшках -- кругом, кругом, кругом,  -- отражаясь в тысяче
зеркал, помчатся под звуки паровых оркестрионов девушки в юбчонках до колен,
удивленные  буржуа,  воры с великолепными усами, японские,  улыбающиеся, как
маски,  студенты,  мальчишки,  гомосексуалисты,  мрачные русские  эмигранты,
ожидающие падения большевиков.
     Закрутятся огненные  крылья  "Мулен-Руж".  Забегают  по  фасадам  домов
изломанные горящие стрелы. Вспыхнут надписи  всемирно известных  кабаков, из
их открытых окон на жаркий бульвар понесется дикая трескотня, барабанный бой
и гудки джаз-бандов.
     В толпе запищат картонные дудки, затрещат трещотки. Из-под земли начнут
вываливаться  новые толпы,  выброшенные  метрополитеном  и Норд-Зюйдом.  Это
Монмартр. Это горы Мартра,  сияющие всю ночь веселыми огнями над Парижем, --
самое  беззаботное  место на  свете.  Здесь есть где  оставить  деньги,  где
провести с хохочущими девчонками беспечную ночку.
     Веселый  Монмартр  --  это  бульвар  Клиши  между  двумя  круглыми, уже
окончательно веселыми площадями -- Пигаль  и Бланш. Налево от площади Пигаль
тянется  широкий и  тихий  бульвар  Батиньоль.  Направо  за  площадью  Бланш
начинается  Сент-Антуанское  предместье. Это -- места, где  живут  рабочие и
парижская  беднота. Отсюда -- с Батиньоля, с высот  Монмартра и Сент-Антуана
--  не раз  спускались вооруженные рабочие, чтобы овладеть  Парижем.  Четыре
раза их загоняли пушками обратно на высоты. И  нижний  город, раскинувший по
берегам  Сены банки,  конторы, пышные  магазины,  отели  для  миллионеров  и
казармы для тридцати тысяч полицейских, четыре раза переходил в наступление,
и в  сердце  рабочего города, на высотах, утвердил пылающими огнями  мировых
притонов  сексуальную печать нижнего  города  --  площадь Пигаль --  бульвар
Клиши-площадь Бланш.
     Дойдя до середины бульвара,  человек в  коверкотовом  пальто свернул  в
боковую узкую уличку,  ведущую  исхоженными ступенями на вершину  Монмартра,
внимательно оглянулся  по сторонам и  зашел  в  темный кабачок, где обычными
посетителями были  проститутки, шоферы,  полуголодные  сочинители куплетов и
неудачники,  еще  носящие по  старинному обычаю широкие штаны и  широкополую
шляпу.
     Он спросил газету, рюмку  портвейна и принялся за  чтение. За  цинковым
прилавком хозяин кабачка -- усатый, багровый француз, сто десять кило весом,
-- засучив по локоть волосатые руки,  мыл под краном посуду и  разговаривал,
-- хочешь -- слушай, хочешь -- нет.
     -- Что вы там ни говорите, а Россия нам наделала много хлопот (он знал,
что посетитель -- русский, звался мосье Пьер). Русские эмигранты не приносят
больше дохода. Выдохлись, о-ла-ла... Но мы  еще достаточно богаты,  мы можем
себе  позволить  роскошь дать приют нескольким тысячам  несчастных.  (Он был
уверен,  что  его   посетитель  промышлял  на  Монмартре  по  мелочам.)  Но,
разумеется, всему свой конец. Эмигрантам придется  вернуться домой. Увы!  Мы
вас помирим с вашим обширным отечеством, мы признаем  ваши Советы,  и  Париж
снова  станет добрым старым  Парижем. Мне надоела война, должен вам сказать.
Десять  лет  продолжается это  несварение желудка.  Советы выражают  желание
платить мелким держателям русских ценностей. Умно, очень умно  с их стороны.
Да  здравствуют  Советы!  Они  неплохо  ведут  политику. Они  большевизируют
Германию. Прекрасно! Аплодирую. Германия станет советской и разоружится сама
собой.  У  нас  не  будет  болеть  желудок   при  мысли   об  их  химической
промышленности. Глупцы в нашем квартале считают меня большевиком. О-ла-ла!..
У меня  правильный  расчет. Большевизация  нам  не  страшна. Подсчитайте  --
сколько в  Париже добрых буржуа  и сколько рабочих.  Ого! Мы, буржуа, сможем
защитить  свои сбережения... Я спокойно  смотрю, когда наши рабочие  кричат:
"Да здравствует Ленин!" -- и махают красными флагами. Рабочий -- это бочонок
с забродившим вином, его нельзя держать  закупоренным. Пусть его кричит: "Да
здравствуют  Советы!" -- я сам  кричал  на прошлой  неделе. У меня на восемь
тысяч  франков  русских  процентных бумаг. Нет,  вам нужно мириться с  вашим
правительством. Довольно глупостей. Франк падает.  Проклятые спекулянты, эти
вши, которые облепляют  каждую нацию,  где  начинает падать  валюта,  -- это
племя инфлянтов снова перекочевало из Германии в Париж.
     В  кабачок быстро  вошел  худощавый человек в  парусиновом балахоне,  с
непокрытой светловолосой головой.
     -- Здравствуй,  Гарин, -- сказал он тому, кто  читал газету,  -- можешь
меня поздравить... Удача...
     Гарин стремительно поднялся, стиснул ему руки:
     -- Виктор...
     -- Да,  да.  Я страшно доволен... Я  буду настаивать,  чтобы  мы  взяли
патент.
     -- Ни в коем случае... Идем.
     Они вышли из кабачка, поднялись по ступенчатой уличке, свернули направо
и  долго  шли  мимо  грязных  домов  предместья,  мимо  огороженных  колючей
проволокой пустырей, где трепалось жалкое белье на веревках,  мимо кустарных
заводиков и мастерских.
     День кончался.  Навстречу попадались кучки усталых  рабочих.  Здесь, на
горах, казалось, жило иное племя людей, иные  были у  них лица  --  твердые,
худощавые,  сильные.  Казалось,  французская  нация,  спасаясь от  ожирения,
сифилиса и дегенерации, поднялась на высоты над Парижем  и  здесь спокойно и
сурово ожидает часа, когда можно  будет очистить от скверны низовой  город и
снова повернуть кораблик Лютеции [1] в солнечный океан.
     -- Сюда, -- сказал Виктор, отворяя американским ключом дверь низенького
каменного сарая.
     Гарин  и  Виктор  Ленуар  подошли  к  небольшому  кирпичному  горну под
колпаком. Рядом на столе  лежали рядками пирамидки. На горне стояло на ребре
толстое бронзовое кольцо с двенадцатью фарфоровыми чашечками, расположенными
по  его окружности. Ленуар зажег  свечу и  со  странной усмешкой взглянул на
Гарина.
     -- Петр Петрович, мы знакомы  с вами лет  пятнадцать,  -- так? Съели не
один пуд соли. Вы могли  убедиться, что  я человек честный. Когда я удрал из
Советской России -- вы мне помогли... Из этого я заключаю, что вы относитесь
ко  мне неплохо.  Скажите -- какого черта вы скрываете от меня аппарат? Я же
знаю,  что  без   меня,   без  этих  пирамидок  --  вы  беспомощны.  Давайте
по-товарищески...
     Внимательно  рассматривая  бронзовое  кольцо  с фарфоровыми  чашечками,
Гарин спросил:
     -- Вы хотите, чтобы я открыл тайну?
     -- Да.
     -- Вы хотите стать участником в деле?
     -- Да.
     -- Если понадобится, а я  предполагаю, что в дальнейшем понадобится, вы
должны будете пойти на все для успеха дела...
     Не сводя  с  него  глаз, Ленуар  присел  на  край  горна, углы рта  его
задрожали.
     -- Да, -- твердо сказал он, -- согласен.
     Он потянул из кармана халата тряпочку и вытер лоб.
     -- Я вас не  вынуждаю, Петр Петрович. Я завел этот разговор потому, что
вы самый близкий мне  человек,  как это ни странно... Я был на первом курсе,
вы -- на втором. Еще с тех пор, ну, как  это сказать, я преклонялся, что ли,
перед вами... Вы страшно талантливы... блестящи... Вы страшно  смелы. Ваш ум
-- аналитический,  дерзкий, страшный. Вы  страшный человек. Вы  жестки, Петр
Петрович, как всякий крупный талант, вы недогадливы к людям. Вы  спросили --
готов ли я на все, чтобы работать с вами... Конечно, ну, конечно... Какой же
может  быть разговор? Терять мне нечего.  Без вас -- будничная работа, будни
до  конца жизни. С вами  --  праздник или гибель... Согласен ли  я на все?..
Смешно... Что же -- это "все"? Украсть, убить?
     Он остановился. Гарин глазами сказал "да". Ленуар усмехнулся.
     --  Я знаю французские  уголовные  законы... Согласен ли я  подвергнуть
себя  опасности  их  применения?  --   согласен...  Между  прочим,  я  видел
знаменитую  газовую  атаку  германцев  двадцать второго апреля  пятнадцатого
года. Из-под земли поднялось густое облако и поползло  на нас желто-зелеными
волнами, как  мираж, --  во сне  этого  не увидишь. Тысячи  людей бежали  по
полям, в  нестерпимом ужасе, бросая оружие. Облако настигало их.  У тех, кто
успел выскочить,  были темные, багровые лица, вывалившиеся  языки, выжженные
глаза... Какой позор "моральные понятия". Ого, мы -- не дети после воины.
     -- Одним словом, -- насмешливо сказал Гарин, -- вы наконец  поняли, что
буржуазная мораль -- один из самых ловких арапских номеров, и дураки те, кто
из-за  нее глотает  зеленый газ. По правде  сказать,  я мало задумывался над
этими проблемами... Итак... Я добровольно принимаю  вас товарищем в дело. Вы
беспрекословно подчинитесь моим распоряжениям. Но есть одно условие...
     -- Хорошо, согласен на всякое условие.
     -- Вы знаете, Виктор, что в Париж я попал с подложным паспортом, каждую
ночь я меняю гостиницу. Иногда мне приходится брать уличную девку, чтобы  не
возбуждать  подозрения. Вчера я  узнал, что  за  мною  следят. Поручена  эта
слежка русским. Видимо,  меня принимают за большевистского агента. Мне нужно
навести сыщиков на ложный след.
     -- Что я должен делать?
     --  Загримироваться  мной.  Если   вас  схватят,   вы  предъявите  ваши
документы. Я хочу раздвоиться. Мы с вами одного роста. Вы  покрасите волосы,
приклеите  фальшивую бородку, мы купим  одинаковые платья. Затем  сегодня же
вечером  вы переедете из вашей гостиницы в  другую часть города, где вас  не
знают, -- скажем -- в Латинский квартал. По рукам?
     Ленуар  соскочил  с горна, крепко пожал  Гарину руку. Затем он принялся
объяснять, как ему  удалось  приготовить пирамидки из смеси алюминия и окиси
железа (термита) с твердым маслом и желтым фосфором.
     Поставив на фарфоровые чашечки кольца двенадцать пирамидок, он зажег их
при  помощи  шнурка.  Столб  ослепительного  пламени  поднялся  над  горном.
Пришлось отойти в глубь сарая, -- так нестерпимы были свет и жар.
     -- Превосходно, -- сказал Гарин, -- надеюсь, -- никакой копоти?
     -- Сгорание полное, при  этой страшной температуре. Материалы химически
очищены.
     -- Хорошо. На этих  днях вы увидите  чудеса,  -- сказал  Гарин, -- идем
обедать.  За  вещами  в  гостиницу пошлем посыльного.  Переночуем  на  левом
берегу. А завтра в Париже окажется двое Гариных... У вас имеется второй ключ
от сарая?
     Здесь  не было ни блестящего  потока  автомобилей,  ни праздных  людей,
свертывающих себе  шею,  глядя  на  окна  магазинов,  ни  головокружительных
женщин, ни индустриальных королей.
     Штабели свежих досок, горы булыжника, посреди улицы отвалы синей  глины
и, разложенные  сбоку тротуара, как разрезанный  гигантский  червяк,  звенья
канализационных труб.
     Спартаковец Тарашкин  шел  не спеша на острова, в клуб. Он находился  в
самом приятном расположении духа. Внешнему наблюдателю он показался бы  даже
мрачным на  первый  взгляд,  но  это  происходило оттого,  что Тарашкин  был
человек  основательный,  уравновешенный  и  веселое  настроение  у  него  не
выражалось   каким-либо   внешним   признаком,   если  не  считать   легкого
посвистывания да спокойной походочки.
     Не доходя шагов ста до трамвая, он услышал возню и писк между штабелями
торцов.  Все происходящее в  городе,  разумеется,  непосредственно  касалось
Тарашкина.
     Он заглянул  за штабели и увидел  трех  мальчиков, в  штанах клешем и в
толстых куртках: они, сердито сопя, колотили четвертого  мальчика, меньше их
ростом,  -- босого, без шапки, одетого  в  ватную кофту, такую  рваную,  что
можно  было  удивиться.   Он  молча  защищался.  Худенькое  лицо  его   было
исцарапано, маленький рот плотно сжат, карие глаза -- как у волчонка.
     Тарашкин  сейчас  же  схватил двух  мальчишек и  за  шиворот  поднял на
воздух, третьему дал ногой леща, -- мальчишка взвыл и скрылся за торцами.
     Другие двое, болтаясь в  воздухе, начали грозиться ужасными словами. Но
Тарашкин тряхнул их посильней, и они успокоились.
     --  Это я не раз вижу  на  улице, -- сказал Тарашкин,  заглядывая  в их
сопящие  рыльца, --  маленьких обижать, шкеты? Чтобы этого у  меня больше не
было. Поняли?
     Вынужденные ответить в положительном смысле, мальчишки сказали угрюмо.
     -- Поняли.
     Тогда он их отпустил,  и  они,  ворча,  что, мол, попадись  нам теперь,
удалились, -- руки в карманы.
     Избитый маленький  мальчик  тоже  попытался  было скрыться,  но  только
повертелся на одном месте,  слабо застонал  и сел,  уйдя с головой в  рваную
кофту.
     Тарашкин наклонился над ним. Мальчик плакал.
     -- Эх, ты, -- сказал Тарашкин, -- ты где живешь-то?
     -- Нигде, -- из-под кофты ответил мальчик.
     -- То есть как это -- нигде? Мамка у тебя есть?
     -- Нету.
     -- И отца нет? Так. Беспризорный ребенок. Очень хорошо.
     Тарашкин стоял некоторое время, распустив морщины на носу. Мальчик, как
муха, жужжал под кофтой.
     -- Есть хочешь? -- спросил Тарашкин сердито.
     -- Хочу.
     -- Ну ладно, пойдем со мной в клуб.
     Мальчик попытался было встать, но не держали ноги. Тарашкин взял его на
руки, -- в мальчишке не было и пуда весу, -- и понес к трамваю. Ехали долго.
Во время пересадки Тарашкин купил булку, мальчишка с судорогой вонзил в  нее
зубы. До гребной  школы дошли пешком. Впуская мальчика  за калитку, Тарашкин
сказал:
     -- Смотри только, чтобы не воровать.
     -- Не, я хлеб только ворую.
     Мальчик  сонно  глядел  на  воду,  играющую  солнечными  зайчиками   на
лакированных лодках,  на  серебристозеленую иву, опрокинувшую  в  реке  свою
красу, на двухвесельные, четырехвесельные гички с мускулистыми и  загорелыми
гребцами.  Худенькое личико  его было равнодушное и усталое.  Когда Тарашкин
отвернулся, он залез под деревянный помост, соединяющий широкие ворота клуба
с бонами, и, должно быть, сейчас же уснул, свернувшись.
     Вечером Тарашкин вытащил его  из-под мостков, велел вымыть в речке лицо
и  руки  и повел  ужинать.  Мальчика посадили за  стол с гребцами.  Тарашкин
сказал товарищам:
     -- Этого  ребенка  можно  даже  при клубе оставить,  не  объест, к воде
приучим, нам расторопный мальчонка нужен.
     Товарищи согласились:  пускай живет. Мальчик  спокойно  все это слушал,
степенно  ел. Поужинав, молча полез с лавки. Его ничто не удивляло, -- видел
и не такие виды.
     Тарашкин повел его на боны, велел сесть и начал разговор.
     -- Как тебя зовут?
     -- Иваном.
     -- Ты откуда?
     -- Из Сибири. С Амура, с верху.
     -- Давно оттуда?
     -- Вчера приехал.
     -- Как же ты приехал?
     -- Где пешком плелся, где под вагоном в ящиках.
     -- Зачем тебя в Ленинград занесло?
     -- Ну, это мое дело, --  ответил мальчик и отвернулся, -- значит, надо,
если приехал.
     -- Расскажи, я тебе ничего не сделаю.
     Мальчик  не ответил и опять  понемногу стал уходить головой  в кофту. В
этот вечер Тарашкин ничего от него не добился.
     Двойка  -- двухвесельная распашная  гичка  из красного дерева, изящная,
как скрипка, -- узкой полоской едва  двигалась по  зеркальной реке. Обе пары
весел плашмя скользили по воде. Шельга и Тарашкин  в белых трусиках, по пояс
голые, с шершавыми от солнца спинами  и плечами,  сидели неподвижно,  подняв
колени.
     Рулевой, серьезный парень в  морском  картузе  и  в  шарфе,  обмотанном
вокруг шеи, глядел на секундомер.
     -- Гроза будет, -- сказал Шельга.
     На реке было жарко, ни один лист не шевелился на пышно-лесистом берегу.
Деревья  казались преувеличенно вытянутыми. Небо  до того  насыщено солнцем,
что  голубовато-хрустальный свет  его  словно  валился  грудами  кристаллов.
Ломило глаза, сжимало виски.
     -- Весла на воду! -- скомандовал рулевой.
     Гребцы  разом пригнулись  к  раздвинутым  коленям и, закинув,  погрузив
весла, откинулись, почти легли, вытянув ноги, откатываясь на сидениях.
     -- Ать-два!..
     Весла выгнулись, гичка, как лезвие, скользнула по реке.
     -- Ать-два, ать-два, ать-два! -- командовал рулевой.
     Мерно  и быстро,  в  такт  ударам сердца  --  вдыханию  и  выдыханию --
сжимались, нависая над  коленями, тела  гребцов, распрямлялись, как пружины.
Мерно, в ритм потоку крови, в горячем напряжении работали мускулы.
     Гичка летела мимо  прогулочных  лодок, где  люди в подтяжках беспомощно
барахтали веслами. Гребя, Шельга и Тарашкин прямо глядели перед собой, -- на
переносицу рулевого,  держа  глазами  линию  равновесия  С прогулочных лодок
успевали только крикнуть вслед:
     -- Ишь, черти!.. Вот дунули!..
     Вышли  на  взморье.  Опять  на  одну минуту неподвижно  легли  на воде.
Вытерли  пот  с  лица.  "Ать-два!"  Повернули  обратно  мимо  яхт-клуба, где
мертвыми полотнищами в хрустальном зное висели  огромные паруса гоночных яхт
ленинградских профсоюзов. Играла  музыка на веранде яхт-клуба. Не колыхались
протянутые  вдоль берега легкие пестрые значки и флаги. Со шлюпок в середину
реки бросались коричневые люди, взметая брызги.
     Проскользнув между купальщиками, гичка  пошла  по Невке, пролетела  под
мостом, несколько секунд  висела на  руле у  четырехвесельного  аутригера из
клуба "Стрела", обогнала его (рулевой через плечо спросил: "Может, на буксир
хотите? "), вошла в узкую, с пышными берегами, Крестовку, где в зеленой тени
серебристых  ив скользили красные  платочки  и голые  колени женской учебной
команды, и стала у бонов гребной школы.
     Шельга  и  Тарашкин выскочили  на  боны,  осторожно положили на покатый
помост длинные весла, нагнулись над гичкой и  по  команде рулевого выдернули
ее из воды, подняли на руках и внесли в широкие ворота, в сарай. Затем пошли
под  душ. Растерлись  докрасна  и,  как  полагается, выпили по стакану чаю с
лимоном. После этого  они почувствовали  себя  только  что рожденными в этом
прекрасном  мире,  который  стоит  того,  чтобы  принялись  наконец  за  его
благоустройство.
     На открытой веранде, на высоте этажа (где пили чай), Тарашкин рассказал
про вчерашнего мальчика.
     --  Расторопный, умница, ну, прелесть.  -- Он перегнулся через перила и
крикнул: -- Иван, поди-ка сюда.
     Сейчас же по лестнице  затопали босые  ноги. Иван появился  на веранде.
Рваную кофту он снял (По санитарным соображениям ее сожгли на кухне.) На нем
были гребные трусики и на голом теле суконный жилет, невероятно ветхий, весь
перевязанный веревочками.
     -- Вот,  -- сказал  Тарашкин, указывая  пальцем на мальчика, -- сколько
его ни уговариваю снять жилетку -- нипочем не хочет. Как ты купаться будешь,
я тебя спрашиваю? И была бы жилетка хорошая, а то -- грязь.
     -- Я купаться не могу, -- сказал Иван.
     -- Тебя в бане надо мыть, ты весь черный, чумазый.
     -- Не могу я в  бане мыться. Во, по сих пор -- могу, -- Иван показал на
пупок, помялся и придвинулся поближе к двери.
     Тарашкин,  деря  ногтями икры, на которых  по загару  оставались  белые
следы, крякнул с досады:
     -- Что хочешь с ним, то и делай.
     -- Ты что же, -- спросил Шельга, -- воды боишься?
     Мальчик посмотрел на него без улыбки:
     -- Нет, не боюсь.
     -- Чего же не хочешь купаться?
     Мальчик опустил голову, упрямо поджал губы.
     -- Боишься жилетку снимать, боишься -- украдут? -- спросил Шельга.
     Мальчик дернул плечиком, усмехнулся.
     -- Ну, вот что, Иван, не  хочешь купаться -- дело  твое. Но жилетку  мы
допустить не можем. Берем мою жилетку, раздевайся.
     Шельга  начал расстегивать на себе  жилет.  Иван  попятился. Зрачки его
беспокойно забегали.  Один раз,  умоляя,  он  взглянул  на  Тарашкина  и все
придвигался  бочком  к  стеклянной  двери,  раскрытой  на внутреннюю  темную
лестницу.
     -- Э, так мы  играть не  уговаривались.  --  Шельга встал, запер дверь,
вынул ключ и сел прямо против двери. -- Ну, снимай.
     Мальчик оглядывался,  как  зверек.  Стоял  он  теперь у самой двери  --
спиной к стеклам.  Брови  у него  сдвинулись. Вдруг решительно он  сбросил с
себя лохмотья и протянул Шельге:
     -- На, давай свою.
     Но Шельга с величайшим удивлением глядел уже не на мальчика, а на него,
подпирающего плечами дверные стекла.
     --  Давайте,  --  сердито  повторил  Иван,  --  чего  смеетесь?  --  не
маленькие.
     -- Ну  и чудак!  -- Шельга  громко рассмеялся. -- Повернись-ка  спиной.
(Мальчик, точно от толчка, ударился затылком в стекло.) Повернись, все равно
вижу, что у тебя на спине написано.
     Тарашкин  вскочил.  Мальчик легким  комочком  перелетел  через веранду,
перекатился через перила.  Тарашкин на лету едва успел схватить его. Острыми
зубами Иван впился ему в руку.
     -- Вот дурной. Брось кусаться!
     Тарашкин крепко прижал его к себе. Гладил по сизой обритой голове.
     -- Дикий совсем мальчишка. Как мышь, дрожит. Будет тебе, не обидим.
     Мальчик затих в руках у него, только сердце  билось. Вдруг он прошептал
ему в ухо:
     --  Не  велите ему, нельзя у меня  на спине  читать. Никому  не велено.
Убьют меня за это.
     -- Да не будем читать, нам не интересно, -- повторял Тарашкин, плача от
смеха. Шельга  все  это время стоял в другом конце террасы, -- кусал  ногти,
щурился, как человек,  отгадывающий  загадку. Вдруг он подскочил и, несмотря
на  сопротивление Тарашкина,  повернул  мальчика  к  себе спиной. Изумление,
почти ужас  изобразились на его лице. Чернильным карандашом ниже  лопаток на
худой спине  у мальчишки  было написано  расплывшимися  от пота полустертыми
буквами:
     "...  Петру  Гар...   Резуль...ы   самые  утешит...   глубину   оливина
предполагаю на пяти киломе. --  ах, продолж... изыскания, необх... помощь...
Голод... -- торопись экспедиц..."
     -- Гарин, это -- Гарин! -- закричал Шельга.
     В  это  время  на  двор  клуба,  треща  и  стреляя,  влетел  мотоциклет
уголовного розыска, и голос агента крикнул снизу:
     -- Товарищ Шельга, вам -- срочная...
     Это была  телеграмма  Гарина  из Парижа.  Золотой  карандашик  коснулся
блокнота:
     -- Ваша фамилия, сударь?
     -- Пьянков-Питкевич.
     -- Цель вашего посещения?..
     -- Передайте мистеру  Роллингу,  -- сказал  Гарин, --  что мне поручено
вести переговоры об известном ему аппарате инженера Гарина.
     
Продолжение романа

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА