Произведения российских поэтов и прозаиков содержащих описание природы на сайте «Целитель Природа». Баратынский Е.А. Брюсов В.Я. Есенин С.А. Лермонтов М..Ю. Майков А.Н. Никитин И.С. Пушкин А.С. Тютчев Ф.И. Фет А.А. Весна, лето, осень, снега. Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.


 

 

©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Даниэля Дефо

Краткая биография Даниэля Дефо

Дефо (Defoe) Даниель (около 1660, Криплгейт, — 26.4.1731, Мурфилдс), английский писатель и публицист. Окончил диссентерский колледж. Участвовал в восстании герцога Монмаута против Якова II, сочувствовал государственному перевороту 1688—89 (так называемая «Славная революция»). Литературную деятельность начал как автор «Опыта о проектах» (1697), предполагавших экономические и общественные реформы; брошюр в защиту гражданских свобод — печати и вероисповеданий; стихотворной сатиры «Чистокровный англичанин» (1701) — против аристократов, дискредитировавших короля Вильгельма III Оранского как «не англичанина»; памфлета в защиту веротерпимости «Кратчайший путь расправы с диссентерами» (1702), за что был приговорён к позорному столбу и тюремному заключению. Сын своего века, Дефо не был чужд предпринимательской деятельности и в последние годы жизни был вынужден скрываться от кредиторов.

  Книга Дефо «Жизнь и деяния Джонатана Уайльда» (1725) послужила основой для одного из сатирических романов Г. Филдинга. Из романов Дефо — «Записки кавалера» (1720), «Капитан Сингльтон» (1720), «История полковника Жака» (1722) и других, принадлежащих к приключенческому жанру, выделяются «Молль Флендерс» (1722, русский перевод 1896) — о бедной девушке, которую социальные условия толкнули на путь проституции и воровства, и особенно «Робинзон Крузо» (1719, русский перевод 1762—1764) — об английском купце, оказавшемся в результате кораблекрушения на необитаемом острове и своим трудом создавшем всё необходимое для жизни. Проникнутый пафосом трудолюбия и оптимизма, высоко оценённый Ж. Ж. Руссо и Л. Н. Толстым, роман о Робинзоне сохраняет воспитательное значение.

 

 

Робинзон Крузо

Главы - 1, 2, 3, 4

Главы - 5, 6, 7, 8

Главы  - 9 ,10 ,11 ,12

Главы  - 13, 14, 15, 16

Главы - 17, 18, 19, 20

Главы - 21, 22, 23, 24

Главы - 25, 26, 27, 28

Робинзон Крузо. Часть вторая

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

Новые проекты

Мой Петербург

Мир поэзии

Робинзон крузо. Даниэль дефо

 

  

ГЛАВА ПЯТАЯ

 
          Робинзон поселяется в Бразилии. 
Он  снова  уходит  в море. Корабль его терпит крушение
 
Предыдущая часть текста
 
     Капитан был великодушен и щедр не только на словах, но и на деле.  Он
добросовестно выполнил все свои обещания.  Он  приказал,  чтобы  никто  из
матросов не смел прикасаться к моему имуществу, затем  составил  подробный
список всех принадлежащих мне вещей, велел сложить  их  вместе  со  своими
вещами, а список вручил мне, чтобы по прибытии в Бразилию я  мог  получить
все сполна.
     Ему захотелось купить мою шлюпку. Шлюпка действительно  была  хороша.
Капитан сказал, что купит ее для своего корабля, и спросил, сколько я хочу
за нее.
     - Вы, - ответил я, - сделали мне столько  добра,  что  я  ни  в  коем
случае не считаю себя вправе назначать цену  за  шлюпку.  Сколько  дадите,
столько и возьму.
     Тогда он сказал, что выдаст мне письменное обязательство уплатить  за
мою шлюпку восемьдесят червонцев тотчас же по приезде в Бразилию, но, если
там найдется у меня  другой  покупатель,  который  предложит  мне  больше,
капитан заплатит мне столько же.
     Наш переезд до Бразилии совершился вполне  благополучно.  В  пути  мы
помогали матросам, и они подружились с  нами.  После  двадцатидвухдневного
плавания мы вошли в бухту Всех Святых. Тут  я  окончательно  почувствовал,
что бедствия мои позади, что я уже свободный человек, а не раб и что жизнь
моя начинается сызнова.
     Я  никогда  не  забуду,  как  великодушно  отнесся  ко  мне   капитан
португальского корабля.
     Он не взял с меня  ни  гроша  за  проезд;  он  в  полной  сохранности
возвратил мне все мои вещи, вплоть до трех глиняных кувшинов; он  дал  мне
сорок золотых за львиную шкуру и двадцать - за  шкуру  леопарда  и  вообще
купил все, что у меня было лишнего и что мне было удобно  продать,  в  том
числе ящик с винами, два ружья и оставшийся воск (часть которого  пошла  у
нас на свечи). Одним словом, когда  я  продал  ему  большую  часть  своего
имущества и сошел на берег Бразилии, в кармане у меня было двести двадцать
золотых.
     Мне не хотелось расставаться с моим спутником  Ксури:  он  был  таким
верным и надежным товарищем, он помог мне добыть свободу. Но  у  меня  ему
было нечего делать; к тому же  я  не  был  уверен,  что  мне  удастся  его
прокормить. Поэтому я очень обрадовался, когда капитан заявил мне, что ему
нравится этот мальчишка, что он охотно возьмет его к  себе  на  корабль  и
сделает моряком.
     Вскоре по приезде в Бразилию мой друг капитан ввел меня в дом  одного
своего  знакомого.  То  был  владелец  плантации  сахарного  тростника   и
сахарного завода. Я прожил у него довольно долгое время и благодаря  этому
мог изучить сахарное производство.
     Видя, как  хорошо  живется  здешним  плантаторам  и  как  быстро  они
богатеют, я решил поселиться в  Бразилии  и  тоже  заняться  производством
сахара. На все свои наличные деньги я взял в аренду участок земли  и  стал
составлять план моей будущей плантации и усадьбы.
     У меня был сосед по плантации, приехавший сюда  из  Лиссабона.  Звали
его Уэллс. Родом он был англичанин, но давно уже перешел  в  португальское
подданство. Мы с ним скоро сошлись и были в самых приятельских отношениях.
Первые два года мы оба еле могли прокормиться нашими урожаями. Но по  мере
того как земля разрабатывалась, мы становились богаче.
     Прожив в Бразилии года четыре и постепенно  расширяя  свое  дело,  я,
само собою разумеется, не только изучил испанский язык, но и  познакомился
со всеми соседями, а равно и с купцами из Сан-Сальвадора, ближайшего к нам
приморского города.  Многие  из  них  стали  моими  друзьями.  Мы  нередко
встречались, и, конечно, я зачастую рассказывал им о двух моих поездках  к
Гвинейскому берегу, о том, как ведется торговля с тамошними неграми и  как
легко там за какие-нибудь безделушки - за бусы, ножи, ножницы, топоры  или
зеркальца - приобрести золотой песок и слоновую кость.
     Они всегда слушали меня с большим интересом и подолгу  обсуждали  то,
что я рассказывал им.
     Однажды пришли ко мне трое из них и, взяв с меня слово, что весь  наш
разговор останется в тайне, сказали:
     - Вы говорите, что там, где вы были, можно легко достать целые  груды
золотого песку и других  драгоценностей.  Мы  хотим  снарядить  корабль  в
Гвинею за золотом. Согласны ли  вы  поехать  в  Гвинею?  Вам  не  придется
вкладывать в это предприятие ни гроша: мы дадим вам  все,  что  нужно  для
обмена. За ваш труд вы получите свою долю прибыли, такую же, как и  каждый
из нас.
     Мне  следовало  бы  отказаться  и  надолго  остаться  в   плодородной
Бразилии, но, повторяю, я всегда был виновником собственных несчастий. Мне
страстно захотелось испытать новые морские приключения, и  голова  у  меня
закружилась от радости.
     В юности я был не в силах побороть свою любовь к  путешествиям  и  не
послушал добрых советов отца.  Так  и  теперь  я  не  мог  устоять  против
соблазнительного предложения моих бразильских друзей.
     Я ответил им, что охотно поеду в Гвинею,  с  тем,  однако,  условием,
чтобы во время моего путешествия они присмотрели  за  моими  владениями  и
распорядились ими по моим указаниям в случае, если я не вернусь.
     Они торжественно обещали  выполнить  мои  пожелания  и  скрепили  наш
договор  письменным  обязательством.  Я  же,  со  своей  стороны,   сделал
завещание на случай смерти: все свое движимое  и  недвижимое  имущество  я
завещал португальскому капитану, который спас мне жизнь.  Но  при  этом  я
сделал  оговорку,  чтобы  часть  капитала  он  отправил  в   Англию   моим
престарелым родителям.
     Корабль был снаряжен, и мои компаньоны, согласно  условию,  нагрузили
его товаром.
     И вот еще раз - в недобрый час! - 1 сентября 1659 года  я  ступил  на
палубу корабля. Это был тот самый день,  в  который  восемь  лет  назад  я
убежал из отцовского дома и так безумно загубил свою молодость.
     На двенадцатый день нашего плавания мы пересекли экватор и находились
под семью градусами двадцатью двумя минутами северной широты, когда на нас
неожиданно налетел бешеный шквал. Он налетел  с  юго-востока,  потом  стал
дуть в противоположную сторону и, наконец, подул с  северо-востока  -  дул
непрерывно с такой ужасающей силой, что  в  течение  двенадцати  дней  нам
пришлось, отдавшись во власть урагана, плыть, куда гнали нас волны.
     Нечего говорить, что  все  эти  двенадцать  дней  я  ежеминутно  ждал
смерти, да и никто из нас не думал, что останется в живых.
     Однажды ранним утром (ветер все еще дул  с  прежней  силой)  один  из
матросов крикнул:
     - Земля!
     Но не успели мы выбежать из кают, чтобы узнать,  мимо  каких  берегов
несется наше несчастное судно, как почувствовали, что оно село на мель.  В
тот же миг от внезапной остановки всю нашу палубу окатило такой  неистовой
и могучей волной, что мы принуждены были тотчас же скрыться в каютах.
     Корабль так глубоко засел в песке, что нечего было и  думать  стащить
его с мели. Нам  оставалось  одно:  позаботиться  о  спасении  собственной
жизни. У нас были две шлюпки. Одна висела за кормой; во  время  шторма  ее
разбило и унесло в море. Оставалась другая, но никто не знал,  удастся  ли
спустить ее на воду. А между тем  размышлять  было  некогда:  корабль  мог
каждую минуту расколоться надвое.
     Помощник капитана бросился к шлюпке и с помощью  матросов  перебросил
ее через борт. Мы все, одиннадцать человек, вошли в шлюпку и  отдались  на
волю бушующих волн, так как, хотя шторм  уже  поутих,  все-таки  на  берег
набегали громадные волны и море по всей справедливости могло быть  названо
бешеным.
     Наше положение стало еще более страшным: мы видели ясно,  что  шлюпку
сейчас захлестнет и что нам невозможно спастись. Паруса у нас не  было,  а
если б и был, он оказался бы совершенно бесполезным для нас. Мы  гребли  к
берегу с отчаянием в сердце, как люди, которых  ведут  на  казнь.  Мы  все
понимали, что, едва только шлюпка подойдет ближе к земле, прибой тотчас же
разнесет  ее  в  щепки.  Подгоняемые  ветром,   мы   налегли   на   весла,
собственноручно приближая свою гибель.
     Так несло нас мили четыре, и  вдруг  разъяренный  вал,  высокий,  как
гора, набежал с кормы на нашу шлюпку. Это был последний, смертельный удар.
Шлюпка перевернулась. В тот же миг мы очутились под  водой.  Буря  в  одну
секунду раскидала нас в разные стороны.
     Невозможно описать то смятение чувств и мыслей,  которые  я  испытал,
когда меня накрыла волна. Я очень хорошо плаваю, но у  меня  не  было  сил
сразу вынырнуть из этой пучины, чтобы  перевести  дыхание,  и  я  чуть  не
задохся.  Волна  подхватила  меня,  протащила  по  направлению  к   земле,
разбилась  и  отхлынула  прочь,  оставив  меня  полумертвым,  так  как   я
наглотался воды. Я перевел дух и немного пришел в себя. Увидев, что  земля
так близко  (гораздо  ближе,  чем  я  ожидал),  я  вскочил  на  ноги  и  с
чрезвычайной поспешностью направился к берегу.  Я  надеялся  достичь  его,
прежде чем набежит и подхватит меня другая волна, но скоро понял, что  мне
от нее не уйти: море шло на меня, как большая гора; оно нагоняло меня, как
свирепый враг, с которым невозможно бороться. Я  и  не  сопротивлялся  тем
волнам, которые несли меня к берегу; но чуть только,  отхлынув  от  земли,
они уходили назад, я всячески барахтался и бился, чтобы они не унесли меня
обратно в море.
     Следующая волна была огромна: не меньше двадцати или  тридцати  футов
вышиной. Она похоронила меня глубоко под собою. Затем меня подхватило и  с
необыкновенной быстротой помчало к земле. Долго я плыл по течению, помогая
ему изо всех сил, и чуть не задохся в воде, как  вдруг  почувствовал,  что
меня несет куда-то вверх. Вскоре, к моему величайшему счастью, мои руки  и
голова оказались над поверхностью воды, и хотя секунды через две  на  меня
налетела другая волна, но все же эта краткая передышка придала мне силы  и
бодрости.
     Новая волна опять накрыла меня с головою, но на этот раз я пробыл под
водой не так долго. Когда волна разбилась и отхлынула, я  не  поддался  ее
натиску, а поплыл к берегу и вскоре снова почувствовал,  что  у  меня  под
ногами земля.
     Я постоял две-три секунды, вздохнул всей грудью и  из  последних  сил
бросился бежать к берегу.
     Но и теперь я не ушел от разъяренного моря: оно  снова  пустилось  за
мной вдогонку. Еще два раза волны настигали меня и несли к берегу, который
в этом месте был очень отлогим.
     Последняя волна с такой силой швырнула меня о скалу,  что  я  потерял
сознание.
     Некоторое время я был совершенно беспомощен, и, если бы в  ту  минуту
море снова успело налететь на меня, я непременно захлебнулся бы в воде.
     К счастью, ко мне вовремя вернулось сознание. Увидев, что сейчас меня
снова накроет волна,  я  крепко  уцепился  за  выступ  утеса  и,  задержав
дыхание, старался переждать, пока она схлынет.
     Здесь, ближе к земле,  волны  были  не  такие  огромные.  Когда  вода
схлынула, я опять побежал вперед и очутился настолько близко к берегу, что
следующая волна хоть и окатила меня всего, с  головой,  но  уже  не  могла
унести в море.
     Я пробежал еще несколько шагов и почувствовал с радостью, что стою на
твердой земле. Я стал карабкаться по прибрежным скалам  и,  добравшись  до
высокого бугра, упал на траву. Здесь я был в безопасности: вода  не  могла
доплеснуть до меня.
     Я думаю, не существует таких слов, которыми можно было бы  изобразить
радостные чувства человека, восставшего, так сказать,  из  гроба!  Я  стал
бегать и прыгать, я размахивал руками,  я  даже  пел  и  плясал.  Все  мое
существо,  если  можно  так  выразиться,  было  охвачено  мыслями  о  моем
счастливом спасении.
     Но тут я внезапно подумал о своих утонувших товарищах. Мне стало жаль
их, потому что во время плавания я успел привязаться ко многим из  них.  Я
вспоминал их лица, имена. Увы, никого из них я больше не видел; от  них  и
следов не осталось, кроме трех принадлежавших им шляп, одного  колпака  да
двух непарных башмаков, выброшенных морем на сушу.
     Посмотрев туда, где стоял наш корабль, я еле разглядел его за  грядою
высоких волн - так он был далеко! И я сказал  себе:  "Какое  это  счастье,
великое счастье, что я добрался в такую бурю до этого далекого берега!"
     Выразив такими словами свою горячую радость по случаю  избавления  от
смертельной опасности, я вспомнил, что земля может быть  так  же  страшна,
как и море, что я не знаю, куда я попал, и  что  мне  необходимо  в  самом
непродолжительном времени тщательно осмотреть незнакомую местность.
     Как только я подумал об этом, мои восторги тотчас же остыли: я понял,
что хоть я и спас свою жизнь, но не спасся от несчастий, лишений и ужасов.
Вся одежда моя промокла насквозь, а переодеться было не во что. У меня  не
было ни пищи, ни пресной воды, чтобы подкрепить свои силы.  Какое  будущее
ожидало меня? Либо я умру от голода, либо меня растерзают лютые звери.  И,
что всего печальнее, я не мог охотиться за дичью, не  мог  обороняться  от
зверей, так как при мне  не  было  никакого  оружия.  Вообще  при  мне  не
оказалось ничего, кроме ножа да жестянки с табаком.
     Это привело меня в такое отчаяние, что я стал бегать по берегу взад и
вперед как безумный.
     Приближалась ночь, и я с тоской спрашивал себя:  "Что  ожидает  меня,
если в этой местности водятся хищные звери? Ведь  они  всегда  выходят  на
охоту по ночам".
     Неподалеку стояло широкое, ветвистое дерево. Я  решил  взобраться  на
него и просидеть среди его  ветвей  до  утра.  Ничего  другого  не  мог  я
придумать, чтобы спастись от зверей. "А когда  придет  утро,  -  сказал  я
себе, - я успею поразмыслить о том, какой  смертью  мне  суждено  умереть,
потому что жить в этих пустынных местах невозможно".
     Меня мучила жажда. Я пошел посмотреть, нет ли где поблизости  пресной
воды, и, отойдя на четверть  мили  от  берега,  к  великой  моей  радости,
отыскал ручеек.
     Напившись и положив себе в  рот  табаку,  чтобы  заглушить  голод,  я
воротился к дереву, влез на него и устроился в его ветвях  таким  образом,
чтобы не свалиться во сне. Затем  срезал  недлинный  сук  и,  сделав  себе
дубинку на  случай  нападения  врагов,  уселся  поудобнее  и  от  страшной
усталости крепко уснул.
     Спал я сладко, как не многим спалось бы на столь неудобной постели, и
вряд ли кто-нибудь после такого ночлега просыпался таким свежим и бодрым.
 
 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 
          Робинзон на необитаемом острове. 
Он добывает вещи  с корабля и строит себе жилье
 
 
     Проснулся я поздно. Погода была ясная,  ветер  утих,  море  перестало
бесноваться.
     Я взглянул на покинутый нами корабль и с удивлением  увидел,  что  на
прежнем месте его уже нет. Теперь его прибило ближе к берегу. Он  очутился
неподалеку от той самой скалы, о которую меня  чуть  не  расшибло  волной.
Должно быть, ночью его приподнял прилив, сдвинул с мели  и  пригнал  сюда.
Теперь он стоял не дальше мили  от  того  места,  где  я  ночевал.  Волны,
очевидно, не разбили его: он держался на воде почти прямо.
     Я тотчас же решил пробраться на корабль, чтобы запастись провизией  и
разными другими вещами.
     Спустившись с дерева, я еще раз  осмотрелся  кругом.  Первое,  что  я
увидел, была наша шлюпка, лежавшая по правую руку, на берегу, в двух милях
отсюда - там, куда ее швырнул ураган. Я пошел было в том  направлении,  но
оказалось, что прямой дорогой туда не пройдешь: в берег глубоко  врезалась
бухта, шириною в полмили, и преграждала путь. Я повернул назад, потому что
мне было гораздо важнее попасть на корабль: я надеялся найти там еду.
     После полудня волны совсем улеглись, и отлив был такой  сильный,  что
четверть мили до корабля я прошел по сухому дну.
     Тут снова у меня заныло сердце: мне стало ясно,  что  все  мы  теперь
были бы живы, если бы не испугались бури и не покинули свой корабль. Нужно
было только выждать, чтобы шторм прошел, и мы благополучно добрались бы до
берега, и я не  был  бы  теперь  вынужден  бедствовать  в  этой  безлюдной
пустыне.
     При мысли о своем одиночестве я заплакал,  но,  вспомнив,  что  слезы
никогда не прекращают несчастий, решил продолжать свой путь и во что бы то
ни стало добраться до разбитого  судна.  Раздевшись,  я  вошел  в  воду  и
поплыл.
     Но самое трудное было еще впереди: взобраться на корабль я не мог. Он
стоял на  мелком  месте,  так  что  почти  целиком  выступал  из  воды,  а
ухватиться было не за что. Я долго плавал  вокруг  него  и  вдруг  заметил
корабельный канат (удивляюсь, как он сразу  не  бросился  мне  в  глаза!).
Канат свешивался из люка, и конец его приходился так высоко над водой, что
мне с величайшим трудом удалось поймать  его.  Я  поднялся  по  канату  до
кубрика. Подводная часть корабля была пробита, и трюм был наполнен  водой.
Корабль стоял на твердой песчаной отмели, корма его сильно приподнялась, а
нос почти касался воды. Таким образом, вода не попала в корму, и  ни  одна
из вещей, находившихся там, не подмокла. Я  поспешил  туда,  так  как  мне
раньше всего хотелось узнать, какие вещи испортились, а какие уцелели.
     Оказалось, что весь запас  корабельной  провизии  остался  совершенно
сухим. А так как меня мучил голод, то я первым  делом  пошел  в  кладовую,
набрал сухарей и, продолжая осмотр корабля, ел на ходу,  чтобы  не  терять
времени. В кают-компании я нашел бутылку рома и отхлебнул из нее несколько
хороших глотков, так как очень нуждался в подкреплении сил для предстоящей
работы.
     Прежде всего мне нужна была лодка, чтобы перевезти на берег те  вещи,
которые могли мне понадобиться. Но лодку было  неоткуда  взять,  а  желать
невозможного  бесполезно.  Нужно  было  придумать  что-нибудь  другое.  На
корабле были запасные мачты, стеньги и реи. Из  этого  материала  я  решил
построить плот и горячо принялся за работу. Кубрик-помещение для  матросов
в носовой части корабля.
     Выбрав несколько бревен полегче,  я  выбросил  их  за  борт,  обвязав
предварительно  каждое  бревно  канатом,  чтобы  их  не  унесло.  Затем  я
спустился с корабля, притянул к себе четыре бревна,  крепко  связал  их  с
обоих концов, скрепив еще сверху двумя или  тремя  дощечками,  положенными
накрест, и у меня вышло нечто вроде плота.
     Меня этот плот отлично выдерживал,  но  для  большого  груза  он  был
слишком легок и мал.
     Пришлось мне снова взбираться на корабль. Там разыскал я пилу  нашего
корабельного плотника и распилил запасную мачту на три бревна,  которые  и
приладил к плоту. Плот стал шире и гораздо устойчивее. Эта  работа  стоила
мне огромных усилий, но  желание  запастись  всем  необходимым  для  жизни
поддерживало меня, и я сделал то, на что при обыкновенных  обстоятельствах
у меня не хватило бы сил.
     Теперь мой плот был широк и крепок,  он  мог  выдержать  значительный
груз.
     Чем же нагрузить  этот  плот  и  что  сделать,  чтобы  его  не  смыло
приливом? Долго раздумывать было некогда, нужно было торопиться.
     Раньше всего я уложил на плоту все доски, какие нашлись  на  корабле;
потом взял три сундука, принадлежавших нашим  матросам,  взломал  замки  и
выбросил  все  содержимое.  Потом  я  отобрал  те  вещи,   которые   могли
понадобиться мне больше всего, и наполнил ими  все  три  сундука.  В  один
сундук я сложил съестные припасы:  рис,  сухари,  три  круга  голландского
сыру, пять больших кусков вяленой  козлятины,  служившей  нам  на  корабле
главной мясной пищей, и остатки ячменя, который мы  везли  из  Европы  для
бывших на судне кур; кур мы давно уже съели,  а  немного  зерна  осталось.
Этот ячмень был перемешан с пшеницей; он очень пригодился бы  мне,  но,  к
сожалению, как потом оказалось, был сильно попорчен крысами. Кроме того, я
нашел  несколько  ящиков  вина  и  до  шести   галлонов   рисовой   водки,
принадлежавших нашему капитану.
     Эти ящики я тоже поставил на плот, рядом с сундуками.
     Между тем, покуда я был  занят  погрузкой,  начался  прилив,  и  я  с
огорчением увидел, что мой кафтан, рубашку и камзол, оставленные  мной  на
берегу, унесло в море.
     Теперь у меня остались только чулки да штаны (полотняные, короткие до
колен), которые я не снял,  когда  плыл  к  кораблю.  Это  заставило  меня
подумать о том, чтобы запастись не только едой, но и одеждой.  На  корабле
было достаточное количество курток и брюк, но  я  взял  пока  одну  только
пару, потому что меня гораздо больше соблазняло многое  другое,  и  прежде
всего рабочие инструменты.
     После долгих поисков я нашел ящик нашего плотника,  и  это  была  для
меня поистине драгоценная находка, которой я не отдал бы  в  то  время  за
целый корабль, наполненный золотом. Я поставил на плот этот ящик, даже  не
заглянув в него, так как мне  было  отлично  известно,  какие  инструменты
находятся в нем.
     Теперь мне оставалось запастись оружием и зарядами. В каюте  я  нашел
два хороших охотничьих ружья и два пистолета, которые я  уложил  на  плоту
вместе с пороховницей,  мешочком  дроби  и  двумя  старыми,  заржавленными
шпагами. Я знал, что у нас на корабле было три бочонка пороху, но не знал,
где они хранятся. Однако после тщательных поисков все три бочонка нашлись.
Один оказался подмоченным, а два были сухи,  и  я  перетащил  их  на  плот
вместе с ружьями и шпагами. Теперь мой плот  был  достаточно  нагружен,  и
надо было отправляться в путь. Добраться до берега на  плоту  без  паруса,
без руля - нелегкая задача: довольно было самого слабого встречного ветра,
чтобы все мое сооружение опрокинулось.
     К счастью, море было спокойно. Начинался прилив, который  должен  был
погнать меня к  берегу.  Кроме  того,  поднялся  небольшой  ветерок,  тоже
попутный. Поэтому, захватив с собою сломанные весла от корабельной шлюпки,
я спешил в обратный путь. Вскоре мне удалось высмотреть маленькую бухту, к
которой я и направил свой плот. С большим  трудом  провел  я  его  поперек
течения и наконец вошел в эту бухту, упершись в дно веслом, так как  здесь
было мелко; едва начался отлив, мой плот со всем грузом оказался на  сухом
берегу.
     Теперь мне предстояло осмотреть окрестности и  выбрать  себе  удобное
местечко для жизни - такое, где я мог бы сложить все  свое  имущество,  не
боясь, что оно погибнет. Я все еще не знал, куда я попал: на  материк  или
на остров. Живут ли здесь люди? Водятся ли здесь хищные звери? В  полумиле
от меня или немного дальше  виднелся  холм,  крутой  и  высокий.  Я  решил
подняться на него,  чтобы  осмотреться  кругом.  Взяв  ружье,  пистолет  и
пороховницу, я отправился на разведку.
     Взбираться  на  вершину  холма  было  трудно.  Когда  же  я   наконец
взобрался, я увидел, какая горькая участь выпала мне на  долю:  я  был  на
острове! Кругом со всех сторон расстилалось море, за которым нигде не было
видно земли, если не считать торчавших в  отдалении  нескольких  рифов  да
двух островков, лежавших милях  в  девяти  к  западу.  Эти  островки  были
маленькие, гораздо меньше моего.
     Я сделал и другое открытие: растительность  на  острове  была  дикая,
нигде не было видно ни клочка возделанной земли! Значит, людей здесь  и  в
самом деле не было!
     Хищные звери здесь тоже как будто не водились, по крайней мере  я  не
приметил ни  одного.  Зато  птицы  водились  во  множестве,  все  каких-то
неизвестных мне пород, так что  потом,  когда  мне  случалось  подстрелить
птицу, я никогда не мог определить по виду, годится в  пищу  ее  мясо  или
нет.
     Спускаясь с холма, я подстрелил одну птицу, очень большую: она сидела
на дереве у опушки леса.
     Я думаю, это был первый выстрел, раздавшийся в этих диких местах.  Не
успел я выстрелить, как над лесом взвилась туча птиц.  Каждая  кричала  на
свой лад, но ни один из этих криков не походил на крики знакомых мне птиц.
     Убитая мною птица напоминала нашего европейского ястреба  и  окраской
перьев, и формой клюва. Только когти у нее были гораздо  короче.  Мясо  ее
отдавало падалью, и я не мог его есть.
     Таковы были открытия,  которые  я  сделал  в  первый  день.  Потом  я
воротился к плоту и принялся перетаскивать вещи на  берег.  Это  заняло  у
меня весь остаток дня.
     К вечеру я снова стал думать, как и где мне устроиться на ночь.
     Лечь прямо  на  землю  я  боялся:  что,  если  мне  грозит  нападение
какого-нибудь хищного зверя? Поэтому выбрав на берегу удобное местечко для
ночлега, я загородил его со всех сторон сундуками и ящиками, а внутри этой
ограды соорудил из досок нечто вроде шалаша.
     Беспокоил меня также вопрос, как я буду добывать себе пищу,  когда  у
меня выйдут запасы: кроме птиц да двух  каких-то  зверьков,  вроде  нашего
зайца, выскочивших из лесу при звуке моего выстрела, никаких живых существ
я здесь не видел.
     Впрочем, в настоящее время меня гораздо  больше  занимало  другое.  Я
увез с корабля далеко не все, что можно было  взять;  там  осталось  много
вещей, которые могли мне пригодиться, и  прежде  всего  паруса  и  канаты.
Поэтому я решил, если мне ничто не помешает, снова побывать на корабле.  Я
был уверен, что при первой же  буре  его  разобьет  в  щепки.  Нужно  было
отложить все другие  дела  и  спешно  заняться  разгрузкой  судна.  Нельзя
успокаиваться, пока я не свезу на берег все вещи, до последнего гвоздика.
     Придя к такому решению, я стал думать, ехать  ли  мне  на  плоту  или
отправиться вплавь, как в первый раз. Я  решил,  что  удобнее  отправиться
вплавь. Только на этот раз я разделся в шалаше, оставшись в  одной  нижней
клетчатой сорочке, в полотняных штанах и кожаных туфлях на босу ногу.
     Как и в первый раз, я взобрался на корабль по канату, затем  сколотил
новый плот и перевез на нем много полезных вещей.  Во-первых,  я  захватил
все, что нашлось в чуланчике нашего плотника, а именно: два или три  мешка
с гвоздями (большими и мелкими), отвертку, дюжины две топоров, а главное -
такую полезную вещь, как точило.
     Потом я прихватил несколько вещей, найденных мною у нашего  канонира:
три железных лома, два бочонка с ружейными пулями и немного пороху.  Потом
я разыскал на корабле целый ворох всевозможного платья  да  прихватил  еще
запасный парус, гамак, несколько тюфяков и подушек. Все это  я  сложил  на
плоту и, к великому моему удовольствию, доставил на берег в целости.
     Отправляясь на корабль, я боялся, как бы в мое отсутствие на провизию
не напали какие-нибудь хищники. К счастью, этого не случилось.
     Только какой-то зверек прибежал из лесу и уселся  на  одном  из  моих
сундуков. Увидав  меня,  он  отбежал  немного  в  сторону,  но  тотчас  же
остановился, встал на задние  лапы  и  с  невозмутимым  спокойствием,  без
всякого страха поглядел мне в глаза, словно хотел познакомиться со мной.
     Зверек был красивый, похожий на дикую кошку. Я прицелился в  него  из
ружья, но он, не догадываясь об угрожавшей ему опасности, даже не тронулся
с места. Тогда я бросил ему кусок сухаря, хотя это  было  с  моей  стороны
неразумно, так как сухарей у меня было мало и мне следовало их беречь. Все
же зверек так понравился мне, что я  уделил  ему  этот  кусок  сухаря.  Он
подбежал, обнюхал сухарь, съел его и облизнулся с  большим  удовольствием.
Видно было, что он ждет продолжения. Но больше я не  дал  ему  ничего.  Он
посидел немного и ушел.
     После этого я принялся строить себе палатку. Я сделал ее из паруса  и
жердей, которые нарезал в  лесу.  В  палатку  я  перенес  все,  что  могло
испортиться от солнца  и  дождя,  а  вокруг  нагромоздил  пустые  ящики  и
сундуки, на случай внезапного нападения людей или диких зверей.
     Вход в палатку я загородил снаружи  большим  сундуком,  поставив  его
боком, а изнутри загородился досками. Затем я разостлал на земле  постель,
положил у изголовья два пистолета, рядом с постелью - ружье и лег.
     После кораблекрушения это  была  первая  ночь,  которую  я  провел  в
постели. Я крепко проспал до утра, так как в предыдущую  ночь  спал  очень
мало, а весь день работал без отдыха: сперва  грузил  вещи  с  корабля  на
плот, а потом переправлял их на берег.
     Ни у кого, я думаю, не было такого огромного склада вещей, какой  был
теперь у меня. Но мне все казалось мало. Корабль был  цел,  и,  покуда  не
отнесло его в сторону, покуда на нем оставалась хоть одна вещь, которой  я
мог воспользоваться, я считал необходимым свезти оттуда на берег все,  что
возможно. Поэтому каждый  день  я  отправлялся  туда  во  время  отлива  и
привозил с собою все новые и новые вещи.
     Особенно успешным было третье мое путешествие. Я разобрал все  снасти
и взял с собой все веревки. В этот же раз я привез большой кусок  запасной
парусины, служившей у нас для  починки  парусов,  и  бочонок  с  подмокшим
порохом, который я было оставил на корабле. В конце концов я переправил на
берег все паруса; только пришлось разрезать их на  куски  и  перевезти  по
частям. Впрочем, я не жалел об этом: паруса были нужны мне отнюдь  не  для
мореплавания, и вся их  ценность  заключалась  для  меня  в  парусине,  из
которой они были сшиты.
     Теперь с корабля было взято решительно  все,  что  под  силу  поднять
одному человеку. Остались только громоздкие вещи, за которые я и  принялся
в следующий рейс. Я начал с канатов. Каждый  канат  я  разрезал  на  куски
такой величины, чтобы мне не было слишком трудно управляться с ними, и  по
кускам перевез три каната. Кроме того,  я  взял  с  корабля  все  железные
части, какие мог отодрать при помощи топора. Затем, обрубив все оставшиеся
реи, я построил из них плот побольше, погрузил на него все эти  тяжести  и
пустился в обратный путь.
     Но на этот  раз  счастье  изменило  мне:  мой  плот  был  так  тяжело
нагружен, что мне было очень трудно им управлять.
     Когда, войдя в бухточку,  я  подходил  к  берегу,  где  было  сложено
остальное мое имущество, плот опрокинулся, и я упал в воду  со  всем  моим
грузом. Утонуть я не мог, так как это произошло неподалеку от  берега,  но
почти весь мой груз очутился под водой; главное, затонуло железо,  которым
я так дорожил.
     Правда, когда начался отлив, я  вытащил  на  берег  почти  все  куски
каната и несколько кусков железа, но  мне  приходилось  нырять  за  каждым
куском, и это очень утомило меня.
     Мои поездки на корабль продолжались изо дня в день, и  каждый  раз  я
привозил что-нибудь новое.
     Уже тринадцать дней я жил на  острове  и  за  это  время  побывал  на
корабле  одиннадцать  раз,  перетащив  на  берег  решительно  все,  что  в
состоянии поднять пара человеческих рук. Не сомневаюсь, что, если бы тихая
погода продержалась дольше, я перевез бы по частям весь корабль.
     Делая приготовления к двенадцатому рейсу, я заметил, что  поднимается
ветер. Тем не менее, дождавшись отлива, я отправился на корабль. Во  время
прежних своих посещений я так основательно обшарил  нашу  каюту,  что  мне
казалось, будто там уж ничего невозможно найти. Но вдруг  мне  бросился  в
глаза маленький шкаф с двумя ящиками: в одном я нашел три бритвы,  ножницы
и около дюжины хороших вилок и ножей; в  другом  ящике  оказались  деньги,
частью европейской, частью бразильской серебряной  и  золотой  монетой,  -
всего до тридцати шести фунтов стерлингов.
     Я усмехнулся при виде этих денег.
     - Негодный мусор, - проговорил я, - на что ты мне  теперь?  Всю  кучу
золота я охотно отдал бы за любой из этих грошовых ножей. Мне некуда  тебя
девать. Так отправляйся же на дно морское.  Если  бы  ты  лежал  на  полу,
право, не стоило бы труда нагибаться, чтобы поднять тебя.
     Но, поразмыслив немного, я все же завернул деньги в кусок парусины  и
прихватил, их с собой.
     Море бушевало всю ночь, и, когда поутру я выглянул из своей  палатки,
от корабля не осталось и следа. Теперь я мог  всецело  заняться  вопросом,
который тревожил меня с первого дня: что мне  делать,  чтобы  на  меня  не
напали ни хищные звери, ни дикие люди? Какое жилье мне устроить?  Выкопать
пещеру или поставить палатку?
     В конце концов я решил сделать и то и другое.
     К этому времени мне стало ясно, что выбранное мною место на берегу не
годится для постройки жилища: это  было  болотистое,  низменное  место,  у
самого моря. Жить в подобных местах очень вредно. К тому же поблизости  не
было пресной воды. Я решил найти другой клочок земли, более пригодный  для
жилья. Мне было нужно, чтобы жилье мое было защищено и от солнечного  зноя
и от хищников; чтобы оно стояло в таком  месте,  где  нет  сырости;  чтобы
вблизи была пресная вода. Кроме того, мне непременно  хотелось,  чтобы  из
моего дома было видно море.
     "Может случиться, что  неподалеку  от  острова  появится  корабль,  -
говорил я себе, - а если я не буду видеть моря,  я  могу  пропустить  этот
случай".
     Как видите, мне все еще не хотелось расставаться с надеждой.
     После долгих поисков я нашел наконец подходящий участок для постройки
жилища. Это была небольшая гладкая полянка на  скате  высокого  холма.  От
вершины до самой полянки холм спускался отвесной стеной, так что я мог  не
опасаться нападения сверху. В этой стене у самой  полянки  было  небольшое
углубление, как будто вход в  пещеру,  но  никакой  пещеры  не  было.  Вот
тут-то, прямо против этого  углубления,  на  зеленой  полянке  я  и  решил
разбить палатку.
     Место это находилось на северо-западном склоне холма, так  что  почти
до самого вечера оно оставалось  в  тени.  А  перед  вечером  его  озаряло
заходящее солнце.
     Прежде чем ставить палатку, я взял заостренную палку и  описал  перед
самым углублением  полукруг  ярдов  десяти  в  диаметре.  Затем  по  всему
полукругу я вбил в землю два ряда крепких высоких кольев,  заостренных  на
верхних концах. Между двумя рядами кольев я оставил небольшой промежуток и
заполнил его до самого верха обрезками канатов, взятых с корабля. Я сложил
их рядами, один на другой, а изнутри  укрепил  ограду  подпорками.  Ограда
вышла у меня на славу: ни пролезть сквозь нее, ни перелезть через  нее  не
мог ни человек, ни зверь. Эта работа потребовала много  времени  и  труда.
Особенно трудно было  нарубить  в  лесу  жердей,  перенести  их  на  место
постройки, обтесать и вбить в землю.
     Забор был сплошной, двери не было. Для входа в мое жилище мне служила
лестница. Я приставлял ее к частоколу всякий раз,  когда  мне  нужно  было
войти или выйти.
 
 
 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 
 Робинзон на новоселье. Коза и козленок
 
 
     Трудно  мне  было  перетаскивать  в  крепость  все  мои  богатства  -
провизию, оружие и другие вещи. Еле справился я с этой работой.  И  сейчас
же пришлось взяться за новую: разбить большую, прочную палатку.
     В тропических странах дожди, как известно, бывают чрезвычайно обильны
и  в  определенное  время  года  льют  без  перерыва  много  дней.   Чтобы
предохранить себя от сырости, я сделал двойную палатку,  то  есть  сначала
поставил одну палатку, поменьше, а над нею -  другую,  побольше.  Наружную
палатку я накрыл брезентом, захваченным мною на корабле вместе с парусами.
     Теперь я спал уже не на подстилке, брошенной  прямо  на  землю,  а  в
очень удобном гамаке, принадлежавшем помощнику нашего капитана.
     Я перенес в палатку все съестные припасы и прочие вещи, которые могли
испортиться от дождей. Когда все это было внесено внутрь ограды, я наглухо
заделал отверстие, временно  служившее  мне  дверью,  и  стал  входить  по
приставной лестнице, о которой уже сказано выше. Таким образом, я жил, как
в укрепленном  замке,  огражденный  от  всяких  опасностей,  и  мог  спать
совершенно спокойно.
     Заделав ограду,  я  принялся  копать  пещеру,  углубляя  естественную
впадину в горе. Пещера приходилась как  раз  за  палаткой  и  служила  мне
погребом. Выкопанные камни я уносил через палатку во дворик и складывал  у
ограды с внутренней стороны. Туда же ссыпал я и землю, так  что  почва  во
дворике поднялась фута на полтора.
     Немало времени отняли у меня эти работы.  Впрочем,  в  ту  пору  меня
занимали многие другие дела и случилось несколько  таких  происшествий,  о
которых я хочу рассказать.
     Как-то раз, еще в то время, когда я только готовился ставить  палатку
и рыть пещеру, набежала вдруг черная туча и хлынул проливной дождь.  Потом
блеснула молния, раздался страшный удар грома.
     В этом, конечно, не было ничего необыкновенного, и меня  испугала  не
столько  самая  молния,  сколько  одна  мысль,  которая   быстрее   молнии
промелькнула у меня в уме: "Мой порох!"
     У меня замерло сердце. Я с ужасом  думал:  "Один  удар  молнии  может
уничтожить весь мой порох! А без него я буду лишен возможности обороняться
от хищных зверей и добывать себе пищу". Странное дело: в то время  я  даже
не подумал о том, что при взрыве раньше всего могу погибнуть я сам.
     Этот случай произвел на меня  такое  сильное  впечатление,  что,  как
только гроза прошла, я отложил на время все свои работы  по  устройству  и
укреплению жилища и принялся за столярное ремесло и шитье: я шил мешочки и
делал ящички для пороха. Нужно было разделить порох на несколько частей  и
каждую часть хранить отдельно, чтобы они не могли вспыхнуть все сразу.
     На эту работу у меня ушло почти две недели. Всего пороху у меня  было
до двухсот сорока фунтов. Я разложил все  это  количество  по  мешочкам  и
ящичкам, разделив его по крайней мере на сто частей.
     Мешочки и ящички я запрятал в расселины горы, в таких местах, куда не
могла проникнуть сырость, и тщательно отметил каждое место. За  бочонок  с
подмоченным порохом я не боялся - этот порох и без того  был  плохой  -  и
потому поставил его, как он был, в пещеру,  или  в  свою  "кухню",  как  я
мысленно называл ее.
     Все это время я раз в день, а иногда и чаще, выходил из дому с ружьем
- для прогулки, а также для того, чтобы ознакомиться с местной природой и,
если удастся, подстрелить какую-нибудь дичь.
     В первый же  раз  как  я  отправился  в  такую  экскурсию,  я  сделал
открытие, что на острове водятся козы.  Я  очень  обрадовался,  но  вскоре
оказалось, что козы необычайно проворны и чутки, так что подкрасться к ним
нет  ни  малейшей  возможности.  Впрочем,  это  не  смутило  меня:  я   не
сомневался, что рано или поздно научусь охотиться за ними.
     Вскоре я подметил одно любопытное явление: когда козы были на вершине
горы, а я появлялся в долине, все стадо тотчас же убегало от  меня  прочь;
но если козы были в долине, а я на горе, тогда они, казалось, не  замечали
меня. Из этого я сделал вывод, что глаза у них устроены особенным образом:
они не видят того, что находится наверху. С тех пор я стал охотиться  так:
взбирался на какой-нибудь холм и стрелял в коз с вершины.
     Первым же выстрелом я убил молодую козу, при которой был сосунок. Мне
от души было жаль козленка. Когда мать упала, он продолжал  смирно  стоять
возле нее и доверчиво глядел на меня. Мало того, когда я подошел к  убитой
козе, взвалил ее на плечи и понес домой, козленок побежал за мной. Так  мы
дошли до самого дома. Я положил козу на землю, взял козленка и спустил его
через ограду во двор. Я думал, что мне удастся вырастить его и  приручить,
но он еще не умел есть траву, и я был принужден его зарезать. Мне  надолго
хватило мяса  этих  двух  животных.  Ел  я  вообще  немного,  стараясь  по
возможности беречь свои запасы, в особенности сухари.
     После того как я окончательно устроился в  своем  новом  жилище,  мне
пришлось задуматься над тем, как бы  мне  скорее  сложить  себе  печь  или
вообще какой-нибудь очаг. Необходимо было также запастись дровами.
     Как я справился с этой задачей,  как  я  увеличил  свой  погреб,  как
постепенно окружил себя некоторыми удобствами жизни, я  подробно  расскажу
на дальнейших страницах.
 
 
 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

 
          Календарь Робинзона. Робинзон устраивает свое жилье
 
 
     - Вскоре после того, как я поселился на острове, мне вдруг  пришло  в
голову, что я потеряю счет времени и даже перестану  отличать  воскресенья
от будней, если не заведу календаря.
     Календарь я устроил так: обтесал топором большое бревно и вбил его  в
песок на берегу, на том самом месте, куда меня выбросило бурей, и прибил к
этому столбу перекладину, на которой вырезал крупными буквами такие слова:
 
                              ЗДЕСЬ Я ВПЕРВЫЕ
                           СТУПИЛ НА ЭТОТ ОСТРОВ
                           30 СЕНТЯБРЯ 1659 ГОДА
 
     С тех пор я каждый день делал на своем столбе зарубку в виде короткой
черточки. Через шесть  черточек  я  делал  одну  длиннее  -  это  означало
воскресенье; зарубки же, обозначающие первое число каждого месяца, я делал
еще длиннее. Таким образом я  вел  мой  календарь,  отмечая  дни,  недели,
месяцы и годы.
     Перечисляя вещи, перевезенные мною с корабля, как уже было сказано, в
одиннадцать приемов, я не упомянул о многих мелочах, хотя  и  не  особенно
ценных, но сослуживших мне тем не менее большую службу. Так,  например,  в
каютах капитана и его помощника я нашел чернила, перья и бумагу,  три  или
четыре  компаса,  некоторые  астрономические  приборы,  подзорные   трубы,
географические карты и корабельный журнал. Все это  я  сложил  в  один  из
сундуков на всякий случай, не зная даже, понадобится ли мне что-нибудь  из
этих вещей. Затем мне попалось несколько книг на  португальском  языке.  Я
подобрал и их.
     Были у нас на корабле две кошки и собака. Кошек я перевез на берег на
плоту; собака же еще во время моей первой поездки сама спрыгнула в воду  и
поплыла за мной. Много лет она была мне надежным помощником,  служила  мне
верой и правдой. Она почти заменяла мне человеческое общество,  только  не
могла говорить. О, как бы дорого я дал, чтобы она заговорила!
     Чернила, перья и бумагу я старался всячески беречь. Пока у меня  были
чернила, я подробно записывал все, что случалось со  мной;  когда  же  они
иссякли, пришлось прекратить записи, так как я не умел делать чернила и не
мог придумать, чем их заменить.
     Вообще, хотя у меня был такой обширный склад всевозможных вещей, мне,
кроме чернил, недоставало еще очень многого: у меня не было ни лопаты,  ни
заступа, ни кирки - ни одного инструмента для земляных работ. Не  было  ни
иголок, ни ниток. Мое белье  пришло  в  полную  негодность,  но  вскоре  я
научился обходиться совсем без белья, не испытывая большого лишения.
     Так как мне не хватало нужных инструментов, всякая работа шла у  меня
очень медленно и давалась с большим трудом. Над тем частоколом, которым  я
обвел мое жилище, я работал чуть не целый год.  Нарубить  в  лесу  толстые
жерди, вытесать из них колья, перетащить эти колья к палатке - на все  это
нужно было много времени. Колья были очень тяжелые, так что я мог  поднять
не более одного зараз, и порою у меня уходило два дня лишь  на  то,  чтобы
вытесать кол и принести его домой, а третий  день  -  чтобы  вбить  его  в
землю.
     Вбивая колья в землю, я употреблял сначала тяжелую дубину, но потом я
вспомнил, что у меня есть железные ломы, которые я  привез  с  корабля.  Я
стал работать ломом, хотя не скажу, чтобы это сильно облегчило  мой  труд.
Вообще вбивание кольев  было  для  меня  одной  из  самых  утомительных  и
неприятных работ. Но мне ли было этим смущаться? Ведь все равно я не знал,
куда мне девать мое время, и другого дела у меня не было,  кроме  скитаний
по острову в поисках пищи; этим делом я  занимался  аккуратно  изо  дня  в
день.
     Порою на меня нападало отчаяние, я испытывал смертельную тоску, чтобы
побороть эти горькие чувства,  я  взял  перо  и  попытался  доказать  себе
самому, что в моем бедственном положении есть все же немало хорошего.
     Я  разделил  страницу  пополам  и  написал  слева  "худо",  а  справа
"хорошо", и вот что у меня получилось:
 
       ХУДО                                    ХОРОШО
 
   Я  заброшен  на  унылый,                Но я остался в живых, хо-
 необитаемый  остров,  и  у              тя мог бы утонуть,  как все
 меня нет  никакой  надежды              мои спутники.
 спастись.
 
   Я удален от всего  чело-                Но я не умер с  голоду  и
 вечества; я пустынник, из-              не погиб в этой пустыне.
 гнанный навсегда  из  мира
 людей.
 
   У меня  мало  одежды,  и                Но климат  здесь  жаркий,
 скоро мне нечем будет при-              и можно обойтись без  одеж-
 крыть наготу.                           ды.
 
   Я не могу защитить себя,                Но здесь нет ни людей, ни
 если на меня нападут  злые              зверей. И  я  могу  считать
 люди или дикие звери.                   себя счастливым,  что  меня
                                         не выбросило на  берег  Аф-
                                         рики, где столько  свирепых
                                         хищников.
 
    Мне не  с  кем  перемол-                Но  я   успел  запастись
  виться словом, некому обо-             всем необходимым для  жизни
  дрить и утешить меня.                  и обеспечить себе  пропита-
                                         ние до конца своих дней.
 
 
     Эти размышления оказали мне большую поддержку. Я увидел, что  мне  не
следует унывать и отчаиваться, так как в самых тяжелых  горестях  можно  и
должно найти утешение.
     Я успокоился и стал гораздо бодрее. До той поры я только и думал, как
бы мне покинуть этот остров; целыми часами я вглядывался в морскую даль  -
не  покажется  ли  где-нибудь  корабль.  Теперь  же,  покончив  с  пустыми
надеждами, я стал думать о том, как бы мне получше наладить мою  жизнь  на
острове.
     Я уже описывал свое жилище. Это была палатка, разбитая на склоне горы
и обнесенная крепким двойным частоколом. Но теперь мою ограду  можно  было
назвать стеной или валом,  потому  что  вплотную  к  ней,  с  наружной  ее
стороны, я вывел земляную насыпь в два фута толщиной.
     Спустя еще некоторое время (года через полтора)  я  положил  на  свою
насыпь жерди, прислонив их к откосу горы, а сверху сделал настил из  веток
и длинных широких листьев. Таким образом, мой дворик оказался под  крышей,
и я мог не бояться дождей, которые, как  я  уже  говорил,  в  определенное
время года беспощадно поливали мой остров.
     Читатель уже знает, что все имущество я перенес  в  свою  крепость  -
сначала только в ограду, а затем и в пещеру, которую я вырыл  в  холме  за
палаткой. Но я должен сознаться, что первое время мои вещи были свалены  в
кучу, как попало, и загромождали весь двор. Я постоянно натыкался на  них,
и мне буквально негде было повернуться. Чтобы  уложить  все  как  следует,
пришлось расширить пещеру.
     После того как я заделал вход в ограду и, следовательно, мог  считать
себя в безопасности от нападения хищных зверей,  я  принялся  расширять  и
удлинять мою пещеру.  К  счастью,  гора  состояла  из  рыхлого  песчаника.
Прокопав землю вправо, сколько было нужно по моему расчету, я повернул еще
правее и вывел ход наружу, за ограду.
     Этот сквозной подземный ход - черный ход моего  жилища  -  не  только
давал мне возможность свободно уходить со двора и возвращаться домой, но и
значительно увеличивал площадь моей кладовой.
     Покончив с этой работой, я  принялся  мастерить  себе  мебель.  Всего
нужнее были  мне  стол  и  стул:  без  стола  и  стула  я  не  мог  вполне
наслаждаться даже теми скромными удобствами, какие  были  доступны  мне  в
моем одиночестве, - не мог ни есть по-человечески, ни писать, ни читать.
     И вот я стал столяром.
     Ни разу в жизни до той поры я не брал в руки столярного  инструмента,
и тем не менее благодаря природной сообразительности и упорству в труде  я
мало-помалу  приобрел  такой  опыт,  что,  будь у  меня  все   необходимые
инструменты, мог бы сколотить любую мебель.
     Но даже и без инструментов или почти без инструментов, с одним только
топором да рубанком, я сделал множество вещей, хотя, вероятно,  никто  еще
не делал их столь первобытным способом и не затрачивал при этом так  много
труда. Только для того чтобы сделать доску, я должен был  срубить  дерево,
очистить ствол от ветвей и обтесывать с обеих сторон до тех пор,  пока  он
не превратится в какое-то подобие доски.  Способ  был  неудобный  и  очень
невыгодный, так как из целого дерева выходила лишь одна доска.  Но  ничего
не поделаешь, приходилось терпеть. К тому же мое время и мой  труд  стоили
очень дешево, так не все ли равно, куда и на что они шли?
     Итак, прежде всего я сделал себе стол и  стул.  Я  употребил  на  это
короткие доски, взятые с корабля. Затем  я  натесал  длинных  досок  своим
первобытным способом и приладил в моем погребе несколько полок,  одну  над
другой, фута по полтора шириной. Я  сложил  на  них  инструменты,  гвозди,
обломки железа и прочую мелочь - словом, разложил все  по  местам,  чтобы,
когда понадобится, я мог легко найти каждую вещь.
     Кроме того, я вбил в стену моего погреба колышки и  развесил  на  них
ружья, пистолеты и прочие вещи.
     Кто увидел бы после этого мою пещеру, наверное принял бы ее за  склад
всевозможных хозяйственных  принадлежностей.  И  для  меня  было  истинным
удовольствием заглядывать в этот склад - так много было там всякого добра,
в таком порядке были разложены и развешаны все вещи, и каждая мелочь  была
у меня под рукой.
     С этих-то пор я и начал вести свой  дневник,  записывая  все,  что  я
сделал в течение дня. Первое время мне было не до записей: я  был  слишком
завален работой; к тому же меня удручали тогда такие мрачные мысли, что  я
боялся, как бы они не отразились в моем дневнике.
     Но теперь, когда мне  наконец  удалось  совладать  со  своей  тоской,
когда, перестав баюкать себя бесплодными мечтами и  надеждами,  я  занялся
устройством своего  жилья,  привел  в  порядок  свое  домашнее  хозяйство,
смастерил себе стол и стул,  вообще  устроился  по  возможности  удобно  и
уютно, я принялся за дневник. Привожу  его  здесь  целиком,  хотя  большая
часть описанных в нем событий уже известна читателю  из  предыдущих  глав.
Повторяю, я вел мой дневник аккуратно, пока у меня были чернила. Когда  же
чернила вышли, дневник поневоле пришлось прекратить. Прежде всего я сделал
себе стол и стул.
 
Продолжение.

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА