На сайте «Целитель Природа» представлены художественные произведения известных авторов, события в представленных произведениях происходили на природе.


 

 

©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Даниэля Дефо

Краткая биография Даниэля Дефо

Дефо (Defoe) Даниель (около 1660, Криплгейт, — 26.4.1731, Мурфилдс), английский писатель и публицист. Окончил диссентерский колледж. Участвовал в восстании герцога Монмаута против Якова II, сочувствовал государственному перевороту 1688—89 (так называемая «Славная революция»). Литературную деятельность начал как автор «Опыта о проектах» (1697), предполагавших экономические и общественные реформы; брошюр в защиту гражданских свобод — печати и вероисповеданий; стихотворной сатиры «Чистокровный англичанин» (1701) — против аристократов, дискредитировавших короля Вильгельма III Оранского как «не англичанина»; памфлета в защиту веротерпимости «Кратчайший путь расправы с диссентерами» (1702), за что был приговорён к позорному столбу и тюремному заключению. Сын своего века, Дефо не был чужд предпринимательской деятельности и в последние годы жизни был вынужден скрываться от кредиторов.

  Книга Дефо «Жизнь и деяния Джонатана Уайльда» (1725) послужила основой для одного из сатирических романов Г. Филдинга. Из романов Дефо — «Записки кавалера» (1720), «Капитан Сингльтон» (1720), «История полковника Жака» (1722) и других, принадлежащих к приключенческому жанру, выделяются «Молль Флендерс» (1722, русский перевод 1896) — о бедной девушке, которую социальные условия толкнули на путь проституции и воровства, и особенно «Робинзон Крузо» (1719, русский перевод 1762—1764) — об английском купце, оказавшемся в результате кораблекрушения на необитаемом острове и своим трудом создавшем всё необходимое для жизни. Проникнутый пафосом трудолюбия и оптимизма, высоко оценённый Ж. Ж. Руссо и Л. Н. Толстым, роман о Робинзоне сохраняет воспитательное значение.

 

 

Робинзон Крузо

Главы - 1, 2, 3, 4

Главы - 5, 6, 7, 8

Главы  - 9 ,10 ,11 ,12

Главы  - 13, 14, 15, 16

Главы - 17, 18, 19, 20

Главы - 21, 22, 23, 24

Главы - 25, 26, 27, 28

Робинзон Крузо. Часть вторая

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

Новые проекты

Мой Петербург

Мир поэзии

 

 

 

Робинзон Крузо. Часть Вторая. Даниэль Дефо

 

Дальнейшие приключения Робинзона Крузо, составляющие вторую и последнюю часть его жизни, и захватывающее изложение его путешествий по трем частям света, написанные им самим

 



     

Когда испанцы приехали на остров, дело кой как уладилось. Испанцы стали
было убеждать  трех  англичан  принять  к  себе  земляков,  чтобы,  как  они
выражались, жить всем одной семьей, но те  не  хотели  и  слышать  об  этом:
бедным малым пришлось жить одним и на опыте  изведать,  что  только  труд  и
прилежание могли сделать для них жизнь сносною.
     Они поставили свои палатки на северном берегу острова, ближе к  западу,
чтобы  не  подвергаться  опасности  со   стороны   дикарей,   высаживавшихся
обыкновенно на восточном берегу, и построили себе здесь две хижины; в  одной
они хотели жить сами, другая  должна  была  служить  им  сараем  и  амбаром.
Испанцы дали им зерна для посева и поделились с ними горохом из оставленного
мною запаса; они вскопали участок земли, засеяли его, огородили, по  образцу
моего, и зажили весьма недурно. Первая жатва не  заставила  себя  ждать,  и,
хотя они засеяли для начала лишь небольшой участок земли, -  у  них  ведь  и
времени  было  немного,  -  все  же  собранного  было  достаточно,  чтоб  им
прокормиться до нового урожая; к  тому  же,  один  из  них  был  на  корабле
помощником повара и оказался большим  мастером  готовить  супы,  пудинги  и
другие кушанья из рису, молока и  того  небольшого  количества  мяса,  какое
можно было достать на острове.
     Так они жили в скромном достатке,  как  вдруг  однажды  трое  бездушных
негодяев, их земляков, пришли к ним и просто, ради потехи  и  чтобы  обидеть
их, принялись хвастать, что остров принадлежит им, так  как  губернатор  (то
есть я) отдал им его во владение и никто, кроме них, не имеет здесь права на
землю; следовательно, нельзя строить на ней и домов, если только не  платить
за них аренды.
     Сначала  те  думали,  что  они  шутят,  и   пригласили   их   войти   и
присесть-посмотреть, какие чудесные дома  они  себе  выстроили,  и  сказать,
сколько же за них надо платить. Один из хозяев шутливо сказал, что  раз  уже
они считают себя землевладельцами и хотят отдавать свою землю в  аренду,  он
надеется, что они, по примеру всех  землевладельцев,  согласятся  отдать  им
этот участок в долгосрочную аренду, в виду  сделанных  ими  улучшений,  -  и
попросил их сходить за  нотариусом  и  составить  контракт.  Тогда  один  из
пришедших с бранью и проклятиями объявил, что они вовсе не шутят и он сейчас
им это докажет. Неподалеку в укромном местечке бедняги развели огонь,  чтобы
сварить себе обед; негодяй побежал туда, схватил пылающую головню и принялся
бить ею о стенки хижины, при чем дерево, конечно, загорелось, и в  несколько
минут вся хижина превратилась бы в пепел, если бы один из хозяев во время не
оттолкнул неприятеля и не затоптал ногами огонь,  что  удалось  ему  не  без
труда.
     Негодяй так разозлился на земляка за то, чтр  тот  оттолкнул  его,  что
кинулся на него с колом, выхваченным из изгороди, и, если бы  тот  не  сумел
ловко избежать удара и не спрятался бы в хижину, он был бы убит  тут  же  на
месте. Его товарищ, видя, какая опасность грозит  им  обоим,  последовал  за
ним, и через минуту они вышли из хижины уже с мушкетами, в руках. Затем  тот
англичанин, на которого незваный гость бросился  с  колом,  ударом  приклада
сшиб с ног обидчика, прежде чем другие два подоспели к нему на помощь; когда
те подбежали, они оба повернули к ним ружья дулами вперед и посоветовали  им
держаться подальше.
     У тех тоже было  с  собой  огнестрельное  оружие,  но  один  из  хозяев
похрабрее товарища и доведенный до отчаяния  опасностью,  крикнул  им,  что,
если только они пошевелятся, они  пропали,  и  смело  потребовал,  чтоб  они
сложили оружие. Оружие они, положим, не сложили, но  видя,  что  он  намерен
действовать решительно, вступили с ним  в  переговоры  и  согласились  уйти,
забрав с собой  своего  раненого  товарища,  который,  по-видимому,  довольно
сильно пострадал от удара. Как бы там ни  было,  обиженные  сделали  большую
ошибку, не  воспользовавшись  выгодами  своего  положения  и  не  обезоружив
обидчиков на самом деле: им следовало отобрать у тех оружие, что  они  легко
могли сделать, а потом пойти  к  испанцам  и  рассказать,  как  эти  негодяи
обошлись с ними; ибо теперь все трое только и думали, что о мести, и  каждый
день чем нибудь доказывали это.
     Не  стану  загромождать  свой  рассказ  перечислением   разных   мелких
пакостей, какие они устраивали  своим  землякам  -  например,  вытоптали  их
посевы, застрелили трех козлят и козу,  прирученную  англичанами  для  того,
чтобы пользоваться ее молоком, вообще докучали им всячески и днем и ночью  и
довели бедняков до такого отчаяния, что те  решили  при  первом  же  удобном
случае открыто напасть на обидчиков, хотя их было всего двое, а тех трое.  С
этой целью они решили отправиться в замок, т. е. в мое прежнее  жилище,  где
забияки жили вместе с испанцами, и вызвать их на  честный  бой,  а  испанцев
попросить присутствовать при этом и следить,  чтобы  бой  был  действительно
честным. Пришли они туда рано утром,  еще  до  рассвета  и  стали  выкликать
англичан по именам, а когда отозвался испанец, сказали ему, что  они  желают
говорить со своими земляками.
     Случилось, что накануне двое испанцев, будучи  в  лесу,  встретились  с
одним из этих англичан, которых  я,  в  отличие  от  других,  буду  называть
честными, и тот стал горько жаловаться им на варварское отношение к  ним  их
земляков и рассказал им, как те разорили их плантацию,  вытоптали  их  хлеб,
вырощенный с таким трудом, убили дойную козу и  трех  козлят,  -  прибавляя,
что, если испанцы не  помогут  им  снова,  им  придется  умереть  с  голоду.
Вернувшись домой, за ужином один из  этих  испанцев  стал  очень  вежливо  и
кротко выговаривать англичанам и спрашивать, как они могут быть так  жестоки
к своим землякам, безобидным и смирным людям, которые так много  потрудились
над своей землей и только  что  устроились  так,  чтобы  существовать  своим
трудом.
     Один из англичан резко  возразил:  "А  чего  им  тут  делать?  Они  без
позволения начальства съехали на берег, так и нечего им здесь ни  сеять,  ни
строить: это земля не ихняя". "Позвольте, сеньор Инглеза",  спокойно  оказал
испанец: "не умирать же  им  с  голоду!"  На  что  англичанин  отрезал,  как
настоящий грубиян-матрос: "Пусть дохнут, коли хотят, а строить и сеять здесь
мы им не позволим!" "Но что же им в таком случае делать, сеньор?"  "Как  что
делать? - работать!" воскликнул другой негодяй: "пусть служат нам и работают
на нас". "Как вы можете ожидать этого от них? Ведь они не рабы, купленные на
ваши деньги, и вы не имеете права заставлять их служить себе". "Остров наш",
сказал англичанин, "потому что губернатор нам его отдал, и  никто  здесь  не
смеет хозяйничать, кроме нас самих". И он поклялся  страшной  клятвой,  что,
если его земляки выстроят себе новые хижины, он и те  сожжет,  чтоб  они  не
строились на чужой земле.
     "Но позвольте, сеньор", стали говорить испанцы, "если  так  рассуждать,
то и мы все значит должны служить вам?" "Разумеется, да  оно  так  и  будет,
пока мы совсем не избавимся от вас".  И  для  пущей  убедительности  дерзкий
ввернул еще два-три крепких словца. Испанцы  только  улыбнулись  и  даже  не
удостоили его ответом. Но все таки этот маленький спор  разгорячил  англичан
и, встав из за стола, один из них, если не  ошибаюсь,  тот,  которого  звали
Вилли Аткинсом - сказал другому: "Пойдем, Джэк, схватимся с  ними  еще  раз:
ручаюсь тебе, что мы разорим в свое время и этот замок, нечего им  разводить
колонии в наших владениях".
     И они все трое вышли, захватив с собой каждый  по  ружью,  пистолету  и
сабле и бормоча себе под нос угрозы - как они зададут и испанцам, только  бы
представился к тому случай; но испанцы,  по-видимому,  не  вполне  поняли  их
намерения, поняли только, что негодяи собираются жестоко отомстить им за то,
что они приняли сторону двух честных англичан
     Куда они направились и как провели вечер, этого испанцы не  знали;  но,
повидимому, они до поздней ночи бродили по  острову,  а  потом,  утомившись,
улеглись в моей даче, как я ее называл, и крепко уснули. Дело было так:  они
решили дождаться полуночи, чтобы захватить земляков  сонными  и  поджечь  их
хижины с тем, чтобы - как они сами признались после - или сжечь  их  живьем,
или умертвить их,  если  они  выйдут.  И  странно,  как  это  злоумышленники
проспали: коварство редко спит крепким сном.
     Как бы там ни  было,  у  двух  честных  англичан  были  свои  намерения
относительно их, хотя и гораздо более благородные, так как тут не было  речи
ни о поджоге, ни об убийстве - и, к счастью для всех, случилось так, что они
встали и ушли из дому еще задолго до того, как кровожадные негодяи добрались
до их хижин.
     Придя на место и не застав хозяев, Аткинс,  повидимому,  бывший  у  них
коноводом, крикнул товарищу: "Эге, Джэк, гнездо здесь, а птички то улетели!"
Они стали соображать, с чего бы это их  землякам  вздумалось  подняться  так
рано, и решили, что,  наверное,  испанцы  предупредили  их,  и,  решив  это,
поклялись друг другу, что они отомстят испанцам.  Затем  они  накинулись  на
жилище бедных своих земляков, - жечь  не  жгли,  но  растащили  его  все  по
кускам, так что от хижин не  осталось  и  следа,  даже  палки  ни  одной  не
осталось, которая бы указывала на то, что здесь было человеческое жилье: они
растащили также весь их домашний скарб и разбросали в  равные  стороны,  так
что иные вещи бедняки находили потом за милю от своего обиталища.
     Сделав это, они повыдергали  все  молоденькие  деревца,  посаженные  их
земляками; растащили по кольям забор,  выведенный  теми  для  охраны  своего
скота и полей: словом все разграбили и опустошили, словно орда татар.
     В это время те двое пошли их разыскивать и решили  схватиться  с  ними,
где бы они их ни встретили, хотя их было всего двое против троих; - и если б
они встретились, непременно произошло бы кровопролитие, потому что  надо  им
отдать справедливость, все они были молодцы, рослые, смелые и решительные.
     Но, видно, провидение больше заботилось о том, чтоб они не столкнулись,
чем они о том, чтоб сошлись, ибо,  выслеживая  друг  друга,  они  все  время
расходились в разные стороны: когда те трое пришли разорять  их  жилье,  эти
двое были у замка, а пока эти успели вернуться, те уже были дома. Мы  сейчас
увидим, насколько различно было их поведение. Трое разбойников вошли в такой
раж, опустошая плантацию, что прибежали в  замок,  как  бешеные,  сейчас  же
кинулись к испанцам и рассказали им, что они сделали, прямо  таки  хвастаясь
этим и показывая, что им на всех наплевать. При этом  один  сорвал  шляпу  у
одного из испанцев, словно расшалившийся мальчишка, и,  повертев  ею,  нагло
захохотал ему прямо в лицо, говоря: "И тебе, сеньор испанец,  будет  то  же,
если ты не исправишься". Испанец, хоть и вежливый человек, был вместе с  тем
храбр, как подобает  мужчине,  да  и  силой  его  бог  не  обидел  он  долго
пристально смотрел на обидчика, потом, не спеша подошел к нему  и,  так  как
оружия при нем не было, размахнуться, да как хватит его кулаком! - тот так и
свалился на земь, словно бык от обуха. Другой негодяй, такой же наглый,  как
и первый, видя это, моментально выхватил пистолет  и  выстрелил  в  испанца.
Правда, попасть, как следует, он не попал, ибо пули прошли через волосы,  но
все же одна из них задела кончик уха, и кровь полилась в изобилии. При  виде
крови испанец подумал, что он ранен серьезнее, чем это было на самом деле, и
взволновался; до тех пор он был совершенно спокоен,  но  тут  решил  довести
дело до конца, нагнулся, поднял мушкет первого англичанина, которого он сшиб
с ног, и уже прицелился в другого, который стрелял в него; но тут из  пещеры
выбежали остальные испанцы и, крикнув ему, чтоб он не стрелял,  кинулись  на
двух англичан и отобрали у них оружие.
     Оставшись таким образом без оружия и сообразив,  что  они  восстановили
против себя всех испанцев, равно  как  и  своих  земляков,  забияки  немного
поостыли и уже вежливее стали просить испанцев, чтоб им отдали назад оружие;
но испанцы, помня, какая распря идет между ними и другими двумя англичанами,
и зная, что это лучшее средство предупредить  столкновение,  возразили,  что
они не сделают им (англичанам) никакого вреда - и даже, если те будут  вести
себя смирно, попрежнему будут охотно помогать им, - но о возвращении  оружия
не может быть и речи, так как они (англичане) открыто похвалялись, что убьют
своих земляков, и даже всех испанцев грозились обратить в рабство
     Вразумить негодяев оказалось так же трудно, как и ждать от них разумных
поступков; получив отказ, оной пришли в страшную ярость и, жестикулируя, как
безумные, стали грозиться, что они и без оружия сумеют отплатить за себя. Но
испанцы посоветовали им быть осторожнее  и  не  вредить  ни  плантациям,  ни
скоту, потому что при первой же попытке их пристрелят, как бешеных собак,  а
если они живыми попадутся в руки, им не миновать виселицы. Но и тут  они  не
унялись, а продолжали ругаться и неистовствовать, словно фурии.  Только  они
ушли, прибежали двое других англичан, тоже страшно взволнованные и вне  себя
от ярости, хотя у них, конечно, было на то больше оснований, ибо они  допели
побывать дома и увидать, какое там опустошение. Не успели они  рассказать  о
своей горькой обиде, как испанцы, перебивая друг друга,  стели  рассказывать
им о своей: даже странно, что три человека могли так безнаказанно издеваться
над двенадцатью.
     Это происходило оттого, что испанцы относились к  ним  пренебрежительно
и, в особенности теперь, когда они были обезоружены, только смеялись над  их
угрозами; но двое англичан решили разыскать обидчиков во что бы то ни  стало
и расправиться с ними.
     Однакоже,  испанцы  и  тут  вмешались,  объявив,  что   у   тех   троих
бездельников  оружие  отнято  и  что  они  (испанцы)  не   могут   позволить
преследовать безоружных с оружием в руках.  "Но  если  вы  предоставите  это
нам", - прибавил степенный испанец, их набольший, - "мы попытаемся заставить
их вознаградить вас. Когда досада их поуляжется, они, без сомнения, придут к
нам опять, потому что без нашей помощи им не прожить, и вот тогда мы обещаем
вам не мириться с ними,  пока  они  не  дадут  вам  полного  удовлетворения.
Надеюсь, что на таких условиях и вы обещаете нам не употреблять  против  них
насилия иначе как для самозащиты".
     Обиженные англичане согласились на это неохотно и не сразу, но  испанцы
уверили их, что они хотят  только  предотвратить  кровопролитие  и  наладить
отношения. "Нас", говорили они, "не так уж много, и места для всех довольно,
и это большая жалость, что мы все не можем  жить  дружно".  В  конце  концов
англичане уступили, и пока что стали жить с испанцами, так  как  собственное
их жилье было разрушено.
     Дней через пять трое бродяг, утомленные бесплодными  скитаниями  и  еле
живые от голода, подошли  к  опушке  рощи,  что  возле  замка,  и,  встретив
несколько испанцев, в том числе моего, т. е. набольшего,  стали  униженно  и
смиренно просить, чтоб их  приняли  снова  в  семью.  Испанцы  очень  учтиво
ответили, что они так бесчеловечно поступили со своими земляками и так грубо
обошлись с ними самими (испанцами), что они  ничего  не  могут  сказать,  не
посоветовавшись с остальными товарищами и с двумя англичанами;  но  что  они
сейчас же пойдут и созовут всех на  совет,  а  ответ  дадут  через  полчаса.
Нетрудно было догадаться, что положение их бедственное, раз они  согласились
на это. В ожидании ответа они умоляли испанцев выслать им немного хлеба;  те
согласились и вместе с хлебом прислали им  большой  кусок  козы  и  вареного
попугая. Буяны съели все с большим аппетитом, настолько они были голодны.
     Через полчаса их позвали  в  дом,  и  тут  произошло  объяснение  между
обиженными и обидчиками; первые обвиняли вторых в том,  что  они  уничтожили
все плоды их трудов и хотели умертвить их, те уже раньше сознались в этом и,
следовательно, не могли отрицать этого и теперь. Тогда вступились испанцы  в
качестве примирителей и,  как  раньше  они  потребовали  от  двух  обиженных
англичан; чтобы они не мстили обидчикам, пока те безоружны и  беззащитны,  -
так теперь они  потребовали,  чтобы  виновные  отстроили  хижины  для  своих
земляков - одну таких же размеров, как прежние, а другую побольше, - а также
обнесли их землю  вновь  изгородью,  вместо  той,  которую  они  уничтожили;
насадили деревьев на место вырванных; вскопали землю под новый посев на  том
месте, где вытоптали прежний - словом, привели все в тот же вид, в каком они
застали его, конечно, насколько это было возможно.  Целиком  поправить  дело
было уже нельзя, так как время было пропущено и посаженные вновь деревья  не
могли приняться так скоро.
     Виновные покорились и, так как  их  все  время  кормили  досыта,  стали
работать исправно; но никакими убеждениями нельзя было заставить их  сделать
что нибудь для себя; если им и случалось иногда приниматься за дело, то лишь
изредка и не надолго, пока хватало охоты. Прожив таким  образом  месяца  два
все вместе тихо и мирно, испанцы  вернули  провинившимся  оружие  и  свободу
уходить когда угодно и куда угодно. Не прошло и  недели,  как  неблагодарные
стали  попрежнему  наглы  и  дерзки;  но  тут  случилось  нечто,   грозившее
опасностью жизни всех, так что пришлось отложить личные счеты  в  сторону  и
сообща позаботиться об охране маленькой колонии.
     Однажды ночью набольший испанец, как  я  называю  его,  -  т.  е.  тот,
которому я спас жизнь и который был у них  теперь  за  капитана  или  вождя,
словом за старшего, - ни с того, ни с сего вдруг начал тревожиться  и  никак
не мог уснуть: он чувствовал себя совершенно здоровым физически, но на  душе
у него было неспокойно: ему все представлялись вооруженные  люди,  убивающие
друг друга; беспокойство его все росло, и он, наконец, решил встать.  Встал,
вышел за дверь - ночь темная, ничего  не  видать  или  почти  ничего,  да  и
деревья, посаженные мной вокруг замка и  теперь  густо  разросшиеся,  мешали
видеть; поднял голову - небо ясное и звездное; шума никакого не  слышно;  он
вернулся и снова лег.
     Но все таки он никак не мог успокоиться: сон бежал от его глаз, и мысли
были все такие тревожные, а почему - он и сам не знал.
     Его шаги, стук отворившейся и  затворившейся  двери  разбудили  другого
испанца, и тот опросил: "Кто здесь ходит?"  Первый  испанец  назвал  себя  и
объяснил, почему он не может уснуть. "Знаете", оказал  ему  другой  испанец,
"такими вещами не следует пренебрегать; раз у вас такие мысли,  значит,  что
поблизости творится что то недоброе. А где англичане?" "В своих хижинах;  их
бояться нечего".
     Надо заметить, что после той истории испанцы завладели главным  жильем,
поместив англичан отдельно, чтобы те не могли добраться до них  ночью.  "Да,
это не спроста, я это знаю по опыту; я убежден, что наши души могут вступать
в общение с бесплотными душами, обитателями невидимого мира, и  получать  от
них предостережения; эти дружеские  знаки  даются  для  нашего  блага,  надо
только уметь ими пользоваться. Пойдем ка, осмотрим все  кругом  и.  если  не
найдем ничего, что бы оправдывало наши предчувствия,  я  расскажу  вам  одну
историю, которая убедит вас в справедливости моего предположения".
     И вот они пошли на вершину холма, того самого, на  который  и  я  часто
ходил, чтобы взглянуть на море; но так как их было несколько, а не  один,  и
они   чувствовали   себя   сильными,   то   они   и   не   принимали   таких
предосторожностей, какие принимал я, и не взбирались по лестнице,  втаскивая
ее потом за собою, а пошли кругом через рощу, ничего не боясь  и  не  ожидая
никакой опасности, как вдруг увидали невдалеке огонь и услышали человеческие
голоса - притом не одного или двух человек, а целой толпы людей.
     Почему дикарей явилось на этот  раз  такое  множество  -  было  ли  это
последствием бегства во время нашей последней стычки трех дикарей, спасшихся
в лодке, и сбылись ли мои опасения, что они  вернутся  и  приведут  с  собою
других, или же они приехали случайно и не подозревая,  что  остров  населен,
для своего обычного кровавого пира - испанцы, по-видимому, выяснить не могли.
Как бы там ни было, им следовало напасть на дикарей врасплох и  перебить  их
всех так, чтобы ни один не уцелел, а для этого надо было загородить им  путь
к лодкам; но у них не хватило на это присутствия духа, и,  благодаря  этому,
их душевный покой был нарушен надолго.
     Увидав огонь и вокруг  него  дикарей,  набольший  испанец  с  товарищем
побежали назад и подняли на ноги всю колонию вестью о грозящей им  неминучей
гибели; те мигом оделись, но их невозможно было убедить сидеть смирно  дома;
каждому непременно хотелось самому посмотреть, как обстоит дело.
     Пока было темно, это не представляло большой опасности, и они  могли  в
течение нескольких часов вдоволь насмотреться  на  дикарей  при  свете  трех
костров, разложенных на некотором расстоянии один  от  другого.  Что  делали
дикари, испанцы не знали и не знали также, что  предпринять  им  самим,  так
как, во первых, врагов было слишком много во вторых, они  держались  не  все
вместе, но разбились на группы и расположились на берегу в разных местах.
     Зрелище это повергло испанцев  в  большое  уныние,  и  так  как  дикари
рыскали по всему берегу, то они не сомневались, что в конце концов пришельцы
наткнутся на замок или по каким ни будь признакам жилья догадаются, что здесь
есть люди. Очень они боялись также за свое стадо; если  бы  дикари  перебили
или увели их коз, им грозила бы опасность умереть с голоду.  Поэтому  первым
Делом они порешили послать до рассвета трех человек: двух испанцев и  одного
англичанина, чтобы те загнали коз в большую долину, где находилась пещера, а
в крайности - в самую пещеру.
     Если бы дикари собрались все вместе  и  главное  где  ни будь  вдали  от
лодок, то испанцы напали бы. на них, будь их хоть сотня, но этого невозможно
было ожидать: два главных отряда их находились на расстоянии двух миль  один
от другого я, как оказалось потом, принадлежали к двум различным племенам.
     Долго они судили и рядили, как  быть  и  что  предпринять  и,  наконец,
порешили, пользуясь темнотою,  послать  старого  дикаря  (отца  Пятницы)  на
разводки и узнать,  если  будет  возможно,  зачем  они  сюда  приехали,  что
намерены делать здесь и т. д. Старик не колебался ни  минуты  и,  раздевшись
до-гола, - так как большинство дикарей были голые - направился к  ним.  Часа
через два он вернулся и рассказал, что все  время  бродил  среди  диких,  не
возбуждая никаких подозрений, и узнал, что их приехало два отряда,  из  двух
различных племен, воюющих между  собою;  что  недавно  у  них  было  большое
сражение, и обе стороны, набрав пленных, случайно съехались на одном  и  том
же острове с целью повеселиться и полакомиться человеческим  мясом,  но  что
эта случайная встреча отравила им  все  веселье;  что  оба  племени  страшно
разъярены одно прошв другого и расположились так близко друг от друга,  что,
как только рассветет, они, наверное, подерутся; но что ни  одно  из  племен,
повидимому, не подозревает, что на острове есть люди кроме диких.  Не  успел
он окончить свой рассказ, как  поднялся  страшный  шум,  из  чего  колонисты
заключили, что две маленькие армии вступили в кровавый бой.
     Отец Пятницы истощил все доводы, убеждая белых засесть  в  замке  и  не
показываться, он говорил что их безопасность зависит  от  этого  что  дикари
сами перебьют друг друга, а уцелевшие уберутся восвояси; точь в точь  так  и
вышло, но не мог убедить их - любопытство перевешивало в  них  благоразумие,
особенно в англичанах, им непременно хотелось посмотреть как дерутся  дикие.
Тем не менее они все таки приняли некоторые меры предосторожности, а именно:
расположились не возле своего жилища, а пошли дальше в лес  и  помести  чись
так, чтобы видеть битву, не подвергаясь опасности  и,  как  они  думали,  не
будучи видимыми; но, должно быть, дикари все же заметили их, как  мы  увидим
впоследствии
     Бой был жаркий, и если верить англичанам, то среди  дикарей  были  люди
высокой храбрости и непобедимого мужества, весьма умело руководившие  битвой
В течение двух часов по  словам  англичан,  нельзя  было  определить,  какая
сторона одержит победу; потом тот отряд, что  был  поближе  к  нашему  дому,
начал заметно ослабевать, и, некоторое время спустя, часть его обратилась  в
бегство. Это опять таки повергло наших в жестокий страх - как бы кто  ни будь
из беглецов не вздумал искать убежища в роще, что возле замка, при  этом  он
невольно открыл бы жилье, а вслед за  ним  и  его  преследователи.  Тут  они
решили укрыться с оружием в руках за оградой и чуть дикари покажутся в  роще
перебить по возможности всех, чтобы ни один не вернулся к своим рассказать о
виденном. Они уговорились также бить холодным оружием или прикладами, но  не
стрелять, чтобы выстрелами не привлечь дикарей.
     Как они думали, так  и  вышло  трое  дикарей  из  побежденного  племени
забежали в рощу, вовсе не предполагая, что в ней есть жилье,  а  просто  ища
убежища в чаще. Часовой, поставленный караулить на  опушке,  тотчас  же  дал
знать об этом, прибавив, к великому удовольствию наших, что  беглецов  никто
не преследует  и  что  победители  даже  не  видели,  в  какую  сторону  они
направились. Узнав  это,  набольший  испанец,  человек  очень  гуманный,  не
позволил убивать беглецов, но велел троим испанцам обогнуть холм, напасть на
них с тылу врасплох и взять их в  плен  -  что  и  было  исполнено.  Остатки
побежденной армии  бросились  к  челнокам  и  уехали;  победители  почти  не
преследовали их, но, собравшись  все  вместе,  дважды  издали  пронзительный
клич, видимо торжествуя победу. Таким образом кончился бой; в тот  же  день,
часов около трех пополудни, и они  сели  в  свои  челноки  и  уехали.  Таким
образом, испанцы снова остались хозяевами острова и несколько лет  потом  не
видели дикарей.
     Когда все уехали, испанцы вышли из своей засады и, обойдя  поле  битвы,
нашли на нем тридцать два трупа, но ни одного раненного; у дикарей такой  уж
обычай - они или избивают врагов всех до последнего (из луков  или  тяжелыми
деревянными мечами), или уносят с собой всех раненых и недобитых.
     После этого происшествия англичане надолго  присмирели.  Зрелище  битвы
заполняло ужасом их сердца; еще  страшнее  казались  им  ее  последствия,  в
особенности предположение, что когда ни будь они сами могут  попасть  в  руки
этих чудовищ, которые убили бы их не только как  врагов,  но  и  просто  для
того, чтобы съесть их, как мы убиваем скот. Такая опасность, как я  говорил,
укротила даже наших буйных молодцов, и долго после того они были послушны  и
довольно добросовестно работали вместе с другими на  всю  общину  -  садили,
сеяли, жали и совсем привыкли ж острову и условиям жизни на нем; но, немного
времени спустя, они пустились в одно предприятие, которое наделало им  много
хлопот.
     Я уже говорил, что наши взяли в плен трех дикарей, и так как  все  трое
были дюжие, рослые молодцы, испанцы обратили их в слуг и заставили  работать
на себя; из них вышли недурные невольники. Но они не поступали с  ними  так,
как я с моим Пятницей - не вселяли в них убеждения, что они спасли им жизнь,
не учили их постепенно разумным правилам  жизни  и  тем  более  религии,  не
приручали их постепенно и не укрощали природной дикости  их  нрава  ласковым
обхождением и ласковыми беседами. Правда, они кормили их ежедневно, но  зато
и заставляли их работать с утра до вечера в поте  лица;  но  невольники  эти
никогда не стали бы помогать им и сражаться за них, как мой Пятница, который
был так верен и предан мне, словно был моим телом.
     Но пора вернуться к рассказу. Итак, наши всей семьей  (я  уже  говорил,
что  общая  опасность  всех  примирила)  стали  совещаться,  что  им  теперь
предпринять, и первым делом обсуждать вопрос, не лучше ли им перенести  свое
жилье на другое место, так  как  дикари  посещали  исключительно  эту  часть
острова, а в глубине его, дальше от моря, были места, более глухие,  но  где
они могли бы безопаснее хранить зерно и скот.
     После долгих споров решено было не переносить жилья,  так  как  они  не
теряли еще надежды получить весточку от своего губернатора (т. е. от меня) и
рассчитывали так: если я кого ни будь пошлю за ними,  то,  конечно,  направлю
его на эту сторону острова, и если мои послы не найдут  на  указанном  месте
дома, они подумают, что дикари перебили всех поселенцев, и  уедут,  и  таким
образом исчезнет последняя надежда выбраться отсюда.
     Зато поля и скот они постановили перенести в долину, где находилась моя
пещера, где земля была удобна и для хлебопашества и для пастбищ, да и  земли
было вдоволь; но, пораздумав,  изменили  наполовину  и  этот  план,  положив
перевести туда  только  часть  скота  и  часть  посевов,  так  что,  если  б
неприятель уничтожил одну половину, по крайней мере, другая бы уцелела.  Это
было очень благоразумно с  их  стороны  и  еще  благоразумнее,  что  они  не
доверились взятым ими в плен дикарям  и  ничего  им  не  рассказывали  ни  о
плантации, разведенной ими в долине, ни о помещенном там стаде, ни тем менее
о пещере, которую они приберегали на случай, если им понадобится надежное  и
безопасное убежище; в эту же пещеру  они  перенесли  и  посланные  мною  при
отъезде два боченка пороху.
     Итак, они решили оставить замок на прежнем месте, но  как  я  тщательно
укрыл его сначала валом, потом деревьями, разросшимися в целую рощу, - так и
они - видя, что они могут считать себя в безопасности, только будучи  хорошо
спрятаны, в чем они теперь окончательно убедились, - принялись за  работу  с
целью лучше прежнего укрыть свое жилье от постороннего взора.
     Возвращаюсь к прерванному  рассказу.  В  течение  двух  лет  наши  жили
совершенно спокойно и не видели дикарей. Правда, однажды  утром  они  сильно
переполошились, ибо несколько испанцев, отправившись рано утром на  западную
сторону или, вернее, на западный конец острова - кстати  сказать,  я  именно
этого конца всегда избегал из  боязни  быть  замеченным  дикарями  -  видели
больше двадцати челноков с индейцами, подъезжавших к берегу.
     Они со всех ног бросились домой и подняли тревогу.  Весь  этот  день  и
следующий наши просидели взаперти, только ночью выходя на  разведки;  но  на
этот раз им повезло: куда ехали  дикари  -  неизвестно,  но  они  совсем  не
приставали к берегу, и наши ошиблись в своих ожиданиях.
     Вскоре у них опять вышла ссора с тремя англичанами, и вот из  за  чего.
Один из этих последних, разозлившись на одного из невольников за то, что тот
не исполнил какого-то его приказа  или  сделал  не  так,  как  он  велел,  и
неохотно слушал его указания, вытащил из-за пояса топор и кинулся на бедного
дикаря, не для того, чтобы поучить, его, но  чтобы  убить.  Испанец,  бывший
неподалеку, увидав, как тот нанес дикарю жестокую рану, - он метил в голову,
но попал в плечо, - подумал, что он отсек бедняку руку, подбежал  и,  умоляя
ею не убивать несчастного, заслонил собою дикаря, чтобы предотвратить беду.
     Драчун еще пуще взбесился и замахнулся топором уже на испанца,  божась,
что он угостит его так же, как хотел угостить дикаря; испанец успел во время
уклониться от удара и сам сшиб с ног негодяя заступом, который держал в руке
(они все работали в поле). Другой англичанин, прибежавший на помощь первому,
в свою очередь сшиб с ног испанца; двое испанцев кинулись выручать товарища,
а третий англичанин напал на них. Огнестрельного оружия ни у кого из них  не
было при себе; да и вообще, не было иного оружия,  кроме  топоров  и  лопат;
только у третьего англичанина оказался  мой  старый  заржавленный  тесак,  с
которым он накинулся на двух испанцев, прибежавших последними,  и  ранил  их
обоих. На шум прибежали все  остальные  испанцы  и  связали  трех  англичан.
Теперь надо было решить, что с ними делать. Все трос  так  часто  бунтовали,
были такие свирепые и бесшабашные головорезы, ни во что  не  ставящие  жизнь
человека, и притом  же  такие  лентяи,  что  жить  с  ними  было  далеко  не
безопасно; и бедные испанцы положительно не знали, как поступить.
     Их набольший напрямик объявил англичанам, что будь они его земляки,  он
их всех бы повесил - ибо все законы и правители существуют для  того,  чтобы
охранять общество, и люди, опасные для общества, должны быть изъяты из него,
- но так как они англичане, а все находящиеся здесь  испанцы  обязаны  своим
освобождением из плена и жизнью великодушию и доброте англичанина, он  готов
оказать им всевозможное снисхождение и отдать их на суд их же земляков.
     Один из двух честных англичан, бывший при этом, возразил от лица обоих,
что  им  это  было  бы  вовсе нежелательно, так как им пришлось бы отправить
своих  земляков на виселицу. И он рассказал, как Вилль Аткинс предлагал всем
пяти англичанам соединиться и, захватив испанцев спящими, всех их умертвить.
     Услыхав это, набольший испанец обратился к Биллю Аткинсу: "Как!  сеньор
Аткинс, вы хотели нас умертвить? Что вы на это скажете?" Закоренелый негодяй
не только не отрицал этого, но напрямик объявил, что это сущая правда и  что
это еще от них не ушло. "Хорошо, сеньор Аткинс, но за что же вы хотите убить
нас? Что мы вам сделали? И если б вы умертвили нас, какая была бы  от  этого
польза? И что  же  нам  надо  делать  для  того,  чтобы  предотвратить  это?
Умертвить вас, чтобы вы нас не перебили? Зачем вы  хотите  принудить  нас  к
этому, сеньор Аткинс?"
     Испанец говорил все это  совершенно  спокойно  и  улыбаясь,  но  сеньор
Аткинс до того рассвирепел, - зачем тот обратил все это в шутку - что,  если
б его не держали трое зараз да будь у него  оружие,  он  бы,  кажется,  убил
испанца тут же на месте, на глазах у всех. Такая отчаянность заставила  всех
призадуматься - как тут быть. После долгих  препирательств  (испанец  и  два
честных англичанина, вступившихся за дикаря, стояли за  то,  чтобы  повесить
одного из негодяев для острастки других,  старый  же  испанец  настаивал  на
более мягком отношении, так как преступники принадлежали к той же нации, что
и его спаситель) решено было, во первых, отобрать у виновных оружие и ни под
каким видом не давать им ни ружей, ни  пороху  и  патронов,  ни  сабель  или
ножей; затем изгнать их из общины и предоставить им жить, где  им  угодно  и
как угодно за свой собственный счет и риск,  но  чтобы  при  этом  никто  из
остальных членов общины, испанцев или англичан, не ходил к ним и не  говорил
с ними, словом, не имел с ними никакого  дела;  а  для  этого  запретить  им
подходить ближе, чем на известное, расстояние, к жилью остальных; а если они
как нибудь напроказят - подожгут  дом,  разорят  плантацию,  вытопчут  поле,
разнесут по кусочкам изгородь или начнут  убивать  скот  -  казнить  их  без
милосердия.
     Набольший испанец, человек очень гуманный и добрый, поразмыслив об этом
приговоре, обернулся к двум честным англичанам и сказал:  "Послушайте,  надо
же принять в расчет, что пройдет много времени, прежде чем у них будет  свой
собственный хлеб и скот; не умирать же им с голоду, - надо будет снабдить их
провизией". И он предложил выдать изгнанным семян на посев и зерна  столько,
чтобы хватило на восемь месяцев, предполагая, что через восемь  месяцев  они
уже успеют снять жатву с собственного поля; кроме того, дать им шесть дойных
коз,  четырех  козлов  и  шесть  козлят,  а  также  снабдить  их   орудиями,
необходимыми для полевых работ - топорами, секирой, пилой и  т.  д.;  но  не
давать ни орудий, ни хлеба, пока они  торжественно  не  поклянутся,  что  не
станут вредить ни испанцам, ни своим землякам.
     Таким образом,  бунтовщики  были  изгнаны  из  общины  и  предоставлены
собственной участи. Ушли они угрюмо и неохотно, как  будто  им  нежелательно
было ни уйти ни остаться; но делать было нечего,  приходилось  итти,  и  они
пошли, заявив, что выберут место, где поселиться, отдельно  от  других.  Как
было  сказано,  их  снабдили  запасом  провианта,  но  не  дали  им  оружия.
Поселились они на северо-восточном конце острова, недалеко  от  места,  куда
меня прибило на берег после  моей  несчастной  попытки  обогнуть  остров  на
лодке. Место, где они обосновались, было похоже на место, выбранное мной для
жилища: у крутого склона холма, защищенное с трех сторон деревьями.
     Так они жили особняком целых шесть месяцев и собрали первую жатву,  но,
когда наступило время дождей, им негде было спрятать зерно от  сырости,  так
как у них не было ни погреба ни пещеры, и они пришли с поклоном к  испанцам,
прося их помочь. Те охотно согласились и в четыре дня выкопали большую  нору
в склоне холма, где можно было укрыть  от  дождя  и  собранный  хлеб  и  все
другое.
     Месяцев через девять  после  разрыва  бунтари  придумали  новую  затею,
которая, вместе с первой гнусностью, совершенной  ими,  навлекла  на  их  же
головы кучу напастей и чуть было не погубила всей колонии.  По-видимому,  они
начали  тяготиться  трудовой  жизнью  и,  потеряв  надежду   улучшить   свое
положение, вздумали совершить поездку  на  континент,  откуда  приезжали  на
остров дикари, и попытаться захватить нескольких  туземцев,  обратить  их  в
рабство и заставить работать на себя.
     Однажды утром они все  трое  пришли  к  испанцам  и  смиренно  выразили
желание переговорить с ними. Те охотно согласились их выслушать.  Тогда  они
заявили, что устали жить так, как они живут, что они плохие работники и не в
силах доставить себе все необходимое, так  что  без  посторонней  помощи  им
придется умереть с голоду; но если испанцы позволят им взять одну из  лодок,
в которых они приехали, и снабдят их оружием  и  зарядами,  они  (англичане)
отправятся на материк искать счастья и, таким образом, избавят остальных  от
хлопот и необходимости оказывать им поддержку.
     После тщетных уговоров испанцы очень любезно ответили, что раз  уж  они
решили ехать, их, - конечно, не отпустят голыми и безоружными; что оружия  у
них (испанцев) и у самих мало, так что многого они дать не могут, но все  же
дадут им два мушкета, пистолет, кортик и  каждому  по  топору;  -  этого  им
казалось достаточно. Одним словом, предложение было принято.
     Отъезжающим дали хлеба на месяц и столько козлятины,  чтобы  они  могли
есть вдоволь, пока мясо будет свежо, дали  им  еще  большую  корзину  изюму,
кувшин воды для питья  и  живого  козленка;  забрав  все  это,  они  отважно
пустились в челноке через море, которое в этом месте было, по крайней  мере,
в сорок миль шириной. Лодка их, положим, была большая  и  могла  бы  поднять
даже пятнадцать или двадцать человек, но именно потому  им  было  трудновато
управлять ею, зато ветер и прилив им благоприятствовали,  и  дело  пошло  на
лад. Из длинного шеста они сделали  себе  мачту,  а  из  четырех  высушенных
козьих шкур большого размера, сшитых или связанных шнурками вместе -  парус,
и весело отправились в путь. Испанцы  крикнули  им  вслед:  "Buen  viage"  -
(счастливой дороги), и  никто  из  оставшихся  на  острове  не  чаял  больше
свидеться с ними.
     Однако,  через  двадцать  два  дня  один  из  двух  честных   англичан,
работавших на плантации, увидал подходивших  к  нему  троих  странного  вида
людей; у двоих из них за плечами были  ружья.  Англичанин  бросил  работу  и
убежал со всех ног, словно от нечистой силы, прибежал страшно перепуганный к
набольшему испанцу и говорит ему, что они все пропали,  так  как  на  остров
приехали чужие люди, а какие - он не может сказать. Испанец и  говорит  ему:
"То есть как же это не можете сказать?  Дикари,  конечно!"  "Нет,  нет,  это
одетые люди и с ружьями". "Но в таком случае, чего же  вы  испугались?  Если
это не дикари, значит, друзья, ибо к какой  бы  христианской  нации  они  ни
принадлежали, они могут сделать нам скорее добро, чем вред".
     Пока они разговаривали, трое англичан пришли в  лесок,  недавно  только
посаженный около замка, и стали  вызывать  испанцев.  Их  тотчас  узнали  по
голосу, так что на этот счет всякие  опасения  рассеялись;  но  теперь  наши
стали дивиться другому -  что  могло  случиться  с  тремя  бродягами  и  что
заставило их вернуться?
     Их тотчас впустили в дом, стали расспрашивать, и они в  кратких  словах
рассказали о своем  путешествии.  За  два  дня  или  даже  меньше  того  они
добрались до земли, но, видя,  что  население  встревожено  их  прибытием  и
готовится встретить их с луками и стрелами в руках, они не посмели  пристать
к берегу, а поплыли дальше на север и так плыли часов шесть или  семь,  пока
не вышли в открытое море; тут они  увидали,  что  земля,  видимая  с  нашего
острова, не материк, но также остров; по правую руку к северу  они  заметили
еще остров, а на западе целую группу островов, и так как им  нужно  же  было
пристать где ни будь, они подъехали к одному  из  этих  западных  островов  и
смело  вышли  на  берег.  Здесь  жители  обошлись  с  ними  очень  учтиво  и
дружественно, дали им съедобных корней и сушеной рыбы  и,  по-видимому,  рады
были их приезду; женщины, на перебой с мужчинами, спешили их наделить всякой
едой, какую только могли добыть, и приносили ее издалека на головах.
     Здесь они прожили четыре дня, расспрашивая, как умели, знаками, что  за
народы живут направо и налево от этого острова, и узнали,  что  почти  везде
вокруг живут свирепые и жестокие племена питающиеся человеческим мясом.  Что
касается самих островитян, они объяснили знаками, что не едят ни мужчин,  ни
женщин, кроме тех, которых возьмут в плен  на  войне,  но  в  таких  случаях
устраивают большой пир и съедают пленных.
     Англичане спросили, когда у них в последний раз был такой пир, и дикари
ответили: два месяца назад, указав сначала на луну, потом на два  пальца;  и
еще объяснили, что их великий царь забрал на войне двести человек в плен,  и
теперь их всех откармливают для следующего пира. Англичанам очень захотелось
взглянуть на этих пленных, и они попробовали выразить это: а  дикари  поняли
их в том смысле, что они хотят увезти несколько человек с собой и съесть  их
дома, и закивали утвердительно головами, указывая сначала на закат, потом на
восход; это значило, что на следующий день на рассвете они  приведут  гостям
нескольких человек. И действительно на  следующее  утро  англичанам  кривели
пять женщин и одиннадцать мужчин для того, чтобы они взяли их с  собой,  как
приводят на пристань быков и коров для продовольствия судна.
     Как ни были бесчеловечны трое парней, предложение это возмутило их.  Но
отказаться от подарка было бы жестокой обидой для дикарей - а что  делать  с
пленными, англичане не знали. Тем не менее, посоветовавшись и поспорив между
собой, они решили принять дар и  взамен  его  дали  дикарям  один  из  своих
топоров, старый ключ, нож и шесть или семь пуль, - назначения которых дикари
не понимали, но, по-видимому, остались довольны. После этого,  связав  бедным
пленникам руки за спиной, дикари втащили их в  лодку,  на  которой  приехали
англичане.
     Теперь англичанам оставалось только немедленно уехать,  так  как  иначе
дикари, предложив им такой великолепный подарок, наверное  рассчитывали  бы,
что их гости убьют поутру двух или трех пленных  и  пригласят  дарителей  на
пиршество.
     Поэтому, простившись  с  гостеприимными  дикарями  и  выразив  им  свое
почтение и признательность,  насколько  это  возможно  выразить,  когда  обе
стороны совершенно не понимают друг  друга,  англичане  отчалили  и  поплыли
обратно к первому острову,  а  прибыв  туда,  выпустили  восемь  пленных  на
свободу, так как их было слишком много.
     Во время пути они пытались как ни будь объясниться со своими  пленниками
но тем невозможно было ничего втолковать, - что ни говорили им англичане, что
ни давали, что ни делали для них, - те все ждали, что белые вот вот умертвят
их. Первым делом  их  развязали,  но  бедняки  стали  кричать  и  вопить,  в
особенности женщины, как будто им приставили нож к горлу; они сейчас  вывели
заключение, что их развязали для того, чтобы убить.
     Дали им есть - опять то же: они вообразили, что  их  кормят  для  того,
чтобы они не спали с тела и не сделались негодными в пищу;  стоило  на  кого
нибудь пристально посмотреть - все остальные решали, что тот или та, на кого
смотрят, кажется жирнее других, следовательно, будет  первой  жертвой.  Даже
спустя несколько дней, несмотря на доброе и ласковое обхождение  с  ними  их
новых господ, они все ждали, что те, не  нынче,  так  завтра,  заколют  кого
ни будь из них на обед или на ужин.
     Выслушав эту необыкновенную историю, испанцы спросили, где же  помещены
эти пленные. "и, узнав, что они уже привезены на остров и находятся в  одной
из хижин и что англичане пришли просить провизии для  них,  испанцы  и  двое
других англичан - т.  е.,  иными  словами,  все  поселенцы  -  решили  пойти
взглянуть на них, и пошли, и отец Пятницы с ними.
     Пленные сидели  в  хижине  связанные:  по  выходе  на  берег  англичане
скрутили им руки, чтобы они не удрали  в  лодке.  Все  они  были  совершенно
нагие. Трое мужчин, видные, рослые, хорошо сложенные, имели от  тридцати  до
тридцати пяти лет от  роду;  из  пяти  женщин  две  были  в  возрасте  между
тридцатью и сорока годами, две лет 24-х  или  25;  пятой,  красивой  статной
девушке, было не больше семнадцати лет. Все женщины были довольно красивы  и
телом и лицом, только смуглы: две из них, будь они белые, могли бы  прослыть
красавицами  и  в  Лондоне;  они   выделялись   среди   других   чрезвычайно
привлекательной внешностью и  скромным  обхождением,  в  особенности  потом,
когда их одели и "нарядили", как они выражались, хотя наряды эти были весьма
убогие.
     Первым  делом  наши  послали  к  ним  старого  индейца,  отца  Пятницы,
посмотреть, не узнает ли он кого нибудь и не сумеет ли  поговорить  с  ними.
Войдя в хижину, старик долго внимательно вглядывался в их лица, но не  нашел
ни одного знакомого, и, кроме одной женщины, никто из пленных не понимал  ни
его знаков, ни его  слов.  Но  и  этого  было  достаточно,  чтобы  объяснить
пленным, что они в руках христиан, которые не едят ни мужчин ни  женщин,  и,
следовательно, могут не бояться за свою жизнь: убивать их  никто  не  будет.
Убедившись в этом, пленные стали на всякие лады выражать  свою  радость  так
неуклюже  и  своеобразно,   что   невозможно   описать;   они,   повидимому,
принадлежали к нескольким различным племенам.
     Через женщину, служившую им переводчицей, наши  спросили  -  желают  ли
дикари служить им и работать на людей, которые увезли их из плена  и  спасли
им жизнь? При этом вопросе они пустились в пляс, потом  стали  хватать,  что
попадалось под руку и класть себе на плечи, в  знак  того,  что  они  охотно
готовы работать.
     Набольший испанец, находивший, что присутствие женщин в их среде  может
повести  к  недоразумениям,  ссорам  и  даже  кровопролитью,  спросил   трех
англичан, как они намерены поступить с женщинами и в качестве чего  оставить
их у себя - в качестве служанок или жен? Один из англичан,  не  задумываясь,
отрезал: "И тех и других". На это набольший испанец сказал:  "Я  не  намерен
стеснять вас относительно этого вы сами себе господа; но  я  полагаю,  будет
только справедливо, если каждый из вас обяжется не брать себе в  жены  более
одной женщины, и надеюсь, что, во избежание беспорядков и ссор  между  вами,
вы исполните мое  требование".  Это  требование  показалось  всем  настолько
справедливым, что все охотно согласились подчиниться ему.
     Затем англичане спросили испанцев, желает ли  кто  либо  из  них  взять
жену, но все испанцы ответили отрицательно. Некоторые  сказали,  что  у  них
дома остались жены; другие, что им неприятно иметь дело не с христианками, и
все единодушно заявили, что они не тронут ни одной  из  женщин;  -  подобной
добродетели за все свои путешествия я еще не встречал. Зато пятеро  англичан
взяли себе каждый по жене, я хочу сказать -  временной  жене,  и  зажили  по
новому. Испанцы и отец Пятницы остались  жить  в  моем  замке,  который  они
значительно расширили внутри; с ними жили и трое  слуг,  захваченных  ими  в
последней битве с дикарями; все вместе они оставляли главное  ядро  колонии,
снабжавшее остальных пищей и помогавшее им во всем по мере сил и надобности.
     Но самое удивительное в этой истории то, как эти драчуны и забияки  без
спора поделили между собой женщин, как, например, двое  не  остановили  свой
выбор на одной и той же,  тем  более,  что  две  или  три  из  пленниц  были
несравненно  привлекательнее  других.  Но  они  придумали   хороший   способ
предупредить ссору: поместили всех пятерых женщин в  одной  хижине,  а  сами
пошли в другую и бросили жребий, кому первому выбирать.
     Тот, кому досталась первая очередь, вошел один в хижину, где находились
бедняжки, и, выбрав себе ту, которая ему  полюбилась,  вывел  ее  на  улицу.
Любопытно, что именно первый выбиравший взял  себе  в  жены  из  пяти  самую
старую и некрасивую, чему немало  смеялись  не  только  англичане,  но  даже
степенные испанцы; однако, расчет малого был далеко  неглуп:  он  сообразил,
что ему нужна не столько красивая, сколько сметливая и работящая женщина - и
его жена оказалась лучшей из всех.
     Поделив между собой женщин, новоприбывшие принялись за работу;  испанцы
помогали им, и через несколько часов для каждой отдельной семьи была  готова
новая  хижина  или  шалаш.  Две  прежние  хижины  были  обращены  в   склады
земледельческих орудий, домашней утвари и провизии. Трое бродят выбрали себе
место для жилья подальше от замка; двое честных англичан, наоборот,  поближе
к нему, но те и другие поселились в северной части острова. Таким образом на
моем острове явилось уже три  населенных  пункта,  или,  если  угодно,  были
заложены три города.
     Здесь не мешает заметить, что, как это часто  бывает  на  свете  (какую
роль играют в таком порядке вещей мудрость и  воля  провидения,  сказать  не
сумею), двум честным англичанам достались худшие жены; а троим  висельникам,
ни на что негодным и неспособным сделать что либо путное даже  и  для  самих
себя, а уж для других и подавно, - этим троим  достались  умные,  работящие,
заботливые и ловкие жены. Не то, чтобы первые  две  были  дурными  женами  в
смысле характера или нрава - все пять были покладистые, спокойные и покорные
создания, скорее рабыни, чем жены; я хочу сказать только, что они были менее
понятливы, способны и  трудолюбивы,  чем  другие,  и,  кроме  того,  не  так
опрятны.
     Что касается троих висельников, как я справедливо их называю, они  хоть
и очень укротились, сравнительно с прежним, и не  заводили  теперь  ссор  на
каждом шагу, - впрочем, теперь у них и поводов к тому было меньше, - но  все
же не могли избавиться от одного из пороков, присущих низким людям, и именно
- от лености. Правда, они сеяли ячмень и делали изгороди,  но  к  ним  можно
было вполне применить слова Соломона: "Шел я мимо виноградника  празднолюбца
и видел, что весь он зарос тернием". Так и испанцы, когда пришли  посмотреть
их всходы, местами не видели злаков, так  они  заросли  сорными  травами;  в
изгороди были дыры, через которые на поле проникали  дикие  козы  и  съедали
всходы; правда, потом эти дыры  были  заложены  хворостом,  но  что  значило
запирать дверь в конюшню уже после того, как украдена лошадь.  Наоборот,  на
хозяйстве  двух  других  англичан  всюду  лежал   отпечаток   трудолюбия   и
заботливости, на их полях не было сорных трав,  глушивших  всходы,  не  было
отверстий в изгородях; они, с  своей  стороны,  оправдывали  слова  того  же
Соломона, сказанные в другом месте: "Прилежная рука творит богатство", у них
все росло и цвело, и дом у них был полная чаша; у них и ручного  скота  было
больше, чем у других, и орудий, и всякого домашнего скарба, да и развлечений
тоже.
     Правда, жены  троих  бездельников  были  очень  ловки  и  опрятны.  Они
научились поваренному искусству у одного из честных англичан, который, как я
уже упоминал, был поваренком на корабле, и  отлично  стряпали  своим  мужьям
английские блюда, в то время как их подруги никогда не могли  постичь  тайны
этого искусства; бывшему  поваренку  самому  приходилось  стряпать.  Что  же
касается мужей трех  трудолюбивых  женщин,  то  они  лодырничали,  доставали
черепашьи яйца, ловили рыбу и птиц. Словом, всячески отлынивали  от  работы,
отчего страдало их хозяйство. Прилежные жили хорошо и в достатке;  лодыри  в
нужде и лишениях; так, я думаю, всегда бывает на свете.
     Теперь расскажу об одном случае, подобного которому еще не бывало ни  с
ними, ни со мной. Однажды, рано утром, к берегу  подъехали  пять  или  шесть
челноков с  индейцами  или  дикими,  называйте  как  хотите;  приехали  они,
конечно, с тою же целью, как и прежде,  т.е.  чтобы  покушать  человеческого
мяса; это было уже не в диковинку испанцам, да и моим землякам тоже, так что
они теперь уже не пугались, зная, что если дикари не заметят их, то спокойно
уберутся восвояси (о  том,  что  на  острове  есть  жители,  диким  не  было
известно)  они  дали  наказ  всем  трем  поселкам  смирно  сидеть  дома,  не
показываясь, и только  в  удобных  местах  выставлять  часовых,  которые  бы
оповещали, когда лодки диких отъедут от берега.
     Так, без сомнения, и нужно было поступать, но  в  этот  раз  несчастная
случайность испортила все дело и выдала диким  тайну  населенности  острова,
что повергло в крайнее уныние всех поселенцев. Когда лодки  диких  отчалили,
испанцы пошли на разведки, и один из них, из любопытства, предложил пойти на
то место, где пировали дикари, и посмотреть, что они там делали. К  великому
моему удивлению, они нашли там трех дикарей,  лежащих  на  земле  и  спавших
крепким сном. Испанцы совершенно  растерялись  при  виде  их,  не  зная  что
делать. Посоветовавшись между собой, они решили притаиться еще на  время  и,
если возможно, дождаться, когда и  эти  трое  уедут;  но  набольший  испанец
вспомнил, что у дикарей не было лодки и, следовательно, уехать они не могли,
а если им позволить бродить по острову, они, без сомнения, откроют жилье,  и
тогда колонисты все равно пропали. Поэтому  они  вернулись  через  некоторое
время и, застав дикарей по-прежнему спящими, решили разбудить их  и  взять  в
плен. Так и сделали и отвели пленных, к счастью, не в замок,  а  сначала  на
мою дачу, потом в жилище двух англичан. Здесь их  приставили  к  делу,  хотя
делать им, собственно, было почти нечего, и уж не знаю,  по  небрежности  ли
сторожей, или потому, что они думали, что дикарям все равно некуда  деваться
и они сами не уйдут, но только один из них убежал, скрылся в лесу, и  больше
о нем не слыхали.
     Было большое основание думать, что он вскоре вернулся домой, ибо недели
три спустя после его бегства на остров опять  приезжали  дикари,  попировали
два дня и уехали; должно быть, и он уехал вместе с ними. Эта  мысль  страшно
пугала их; они думали, и не без основания,  что,  если  беглец  благополучно
возвратился домой к своим, он, конечно, рассказал им, что  на  острове  есть
люди и что этих людей мало и,  значит,  они  слабы,  хотя,  к  счастью,  ему
никогда не говорили, сколько всех колонистов, не стреляли при нем из ружей и
не показывали укромных мест, вроде моей пещеры.
     Вскоре явилось и доказательство тому, что вышло  именно  так,  как  они
предполагали: около двух месяцев спустя, с час после восхода  солнца,  шесть
индейских пирог; в которых сидели по семи, восьми и даже  десяти  человек  в
каждой, подъехали на веслах к  северному  берегу  острова,  где  они  раньше
никогда не приставали, и высадились приблизительно за  милю  от  жилья  двух
англичан, где помещался беглец.
     Колонисты страшно перепугались, спрятали в укромном месте своих  жен  и
пожитки и велели невольнику, случайно в это время, зашедшему к ним, - одному
из трех, приехавших вместе с женщинами, - бежать со  всех  ног  к  испанцам,
поднять тревогу и просить скорой помощи; а сами тем временем, захватив  свое
оружие и какие у них были боевые снаряды, отступили к тому месту в лесу, где
укрылись их жены, и стали ждать.
     Они находились довольно далеко от своих  хижин,  но  все  же  на  таком
расстоянии, чтобы по возможности видеть, куда направятся дикари.
     С пригорка, на котором они стояли, видно  было,  как  небольшое  войско
дикарей направилось прямо к их жилью, и через  минуту  их  хижины  и  скирды
запылали, к великому их ужасу и отчаянию - потеря была очень велика  и  даже
невознаградима, по крайней  мере,  в  течение  некоторого  времени.  Немного
погодя, индейцы, как дикие звери, рассыпались по плантации,  все  разоряя  и
обшаривая все утолки, в поисках добычи и, главное,  людей,  о  существовании
которых они, по-видимому, были хорошо осведомлены.
     Англичане видя это, сочли за лучшее отойти на полмили дальше,  полагая,
что для них выгоднее, чтобы дикари рассеялись в равные  стороны,  разбившись
на отдельные маленькие кучки. Теперь они остановились в самой чаще леса, где
забрались в дупло огромного старого дерева и стали ждать, что будет  дальше.
Не успели они залезть туда,  как  увидали,  что  прямо  на  них  бегут  двое
дикарей, а немного подальше еще трое, потом пятеро, и все  в  одну  сторону;
кроме того, вдали они увидали человек восемь бежавших в другом  направлении;
словом, дикари рыскали по всему лесу, как охотники за дичью.
     Бедняки были в большом затруднении,  как  поступить:  оставаться  ли  в
дупле или бежать, но долго думать было некогда: дикари, разбредясь по  лесу,
легко могли открыть убежище, где были спрятаны их семьи, и, если  помощь  не
подоспеет, тогда все пропало; поэтому они решили остановить врагов,  а  если
их набежит слишком много, вскарабкаться на дерево и стрелять по ним  сверху;
они были уверены, что так они продержатся, пока хватит снарядов, если только
дикари не подожгут дерево снизу.
     Далее они стали обсуждать, стрелять  ли  им  в  двух  дикарей,  бегущих
впереди или подождать следущих трех  и  таким  образом  напасть  на  среднюю
партию, разъединив группы из двух и  пяти  человек,  и  решили  первых  двух
пропустить, если только они сами не заметят их  и  не  нападут  на  них.  Да
первые два дикаря и сами свернули в сторону;  зато  вторая  кучка  и  третья
бежали прямо к дереву, словно зная, что там англичане.
     Когда дикари подбежали ближе, наши разглядели, что один из них  и  есть
беглый невольник, и решили во что бы то ни стало  убить  его,  хотя  бы  для
этого пришлось стрелять им обоим: один выстрелил, а  другой  уже  нацелился,
чтобы, в случае, если дикарь не упадет  от  первого  выстрела,  свалить  его
вторым.
     Но первый англичанин был слишком хороший стрелок, чтобы промахнуться, а
так как дикари бежали гуськом и близко друг к дружке, то его  выстрел  задел
сразу двоих первый был убит наповал,  пуля  угодила  ему  в  голову;  второй
беглец тоже упал, раненный на  вылет,  но  не  мертвый;  третьему  оцарапало
плечо, может быть, той самой пулей, которая прошла через тело второго.  Этот
страшно перепугался,  хотя  был  задет  слегка,  и  сел  на  землю,  издавая
пронзительные вопли и стоны.
     Пятеро, бежавшие  позади,  скорее  испугавшись  выстрелов,  чем  почуяв
опасность, сначала остановились, как вкопанные, - надо сказать  что  в  лесу
гулкое эхо, перекатываясь, разносит звук далеко кругом, и он кажется гораздо
громче, чем есть в действительности.
     К тому же, выстрел переполошил множество птиц, которые с криками  стали
носиться взад и вперед, совсем как в момент моего первого выстрела, когда на
острове впервые раздался этот звук.
     Когда же все опять смолкло, дикари, не зная, что это было, и ничего  не
опасаясь,  подошли  к  тому  месту,   где   лежали   их   товарищи.   Бедные
невежественные создания не подозревали, что и им  грозит  та  же  участь,  и
потому столпились все возле раненого; очевидно, спрашивая, что такое  с  ним
приключилось
     Тем временем первый англичанин успел снова зарядить свое ружье, и  оба,
видя, что неприятель  в  их  власти,  решили  стрелять  разом,  сговорившись
предварительно, кому в кого целить.  Грянули  выстрелы  и  четверо  дикарей,
убитые  или  тяжело  раненные,  упали,  да  пятый,  вовсе  не  задетый,   но
перепуганный до смерти, повалился на землю вместе с остальными.
     Думая, что все враги перебиты, наши смело вылезли из дупла, не  зарядив
ружей - что было большой ошибкой с их стороны - и, придя на  место,  не  без
удивления увидали, что целых четверо живы и из них двое ранены очень  легко,
а третий совсем не ранен. Тут уж им пришлось пустить в ход приклады;  прежде
всего они добили беглого невольника, бывшего  причиной  всей  этой  напасти,
потом другого, раненного в колено, положив  конец  его  страданиям.  А  тот,
который вовсе не был ранен, бросился на колени и, протягивая к ним  руки,  с
жалобными стонами, жестами и знаками умолял пощадить его жизнь.
     Ему знаком указали сесть на землю возле соседнего  дерева,  и  один  из
англичан веревкой, случайно оказавшейся у него в кармане, крепко скрутил ему
ноги и руки за спиной и привязал его к дереву; затем они оставили его и, что
было силы, побежали в погоню за первыми двумя дикарями, боясь,  как  бы  эта
или какая нибудь другая партия не добралась до укромного  местечка  в  лесу,
где были спрятаны их жены и  немногие  их  пожитки.  Раз  они  увидали  двух
дикарей, но только издали: зато видели, как эти дикари бежали через  равнину
к морю, совсем в противоположную сторону. Обрадовавшись этому, они вернулись
к дереву, где оставили пленника, но уже не нашли его, а веревка, которой  он
был связан, лежала у подножия дерева: должно быть его освободили товарищи.
     Тут они  опять  пришли  в  недоумение,  не  зная,  как  близок  от  них
неприятель и как велики его силы, и решили сходить  в  то  место,  где  были
спрятаны их жены, и узнать, все ли там благополучно. Оказалось,  что  дикари
были в этой части леса и даже очень близко от убежища, но не нашли  его,  и,
действительно, оно было почти недоступно; деревья росли здесь  такою  чащей,
что  только  знающий  человек  мог  найти  в  ней   дорогу.   Все   обстояло
благополучно, только женщины, знавшие о  жестокости  дикарей,  были  страшно
перепуганы.
     Здесь англичане дождались  испанцев,  явившихся  к  ним  на  помощь,  в
количестве семи человек; другие десять, со слугами и старым Пятницей, т.  е.
отцом Пятницы, пошли целым скопом защищать свою дачу и находящиеся  при  ней
поля и скот, но дикари не забрались  так  далеко  вглубь  острова.  С  семью
испанцами был еще один из  дикарей-невольнижов,  взятых  ими  в  плен  после
сражения двух враждебных племен на острове, и тот дикарь, которого англичане
привязали за руки и за ноги к  дереву;  испанцы  шли  мимо  и,  увидав  семь
человек убитых, развязали восьмого и привели его с собой.
     Впрочем, они были принуждены снова связать его посадить вместе с  двумя
товарищами беглеца в дальнюю пещеру под присмотром двух испанцев.
     Двое англичан теперь набрались такой храбрости, что не могли усидеть на
месте, но, взяв с собой пятерых испанцев и вооружившись четырьмя  мушкетами,
пистолетом и двумя толстыми дубинами, отправились разыскивать дикарей.
     Прежде всего они  пошли  к  тому  дереву,  возле  которого  происходило
побоище. Здесь, очевидно, уже побывала новая партия  дикарей:  они  пытались
унести трупы и два из них оттащили довольно далеко, но потом бросили. Отсюда
наши пошли на пригорок, с которого раньше смотрели, как дикари  разоряли  их
хижины и поля; над пожарищем и теперь еще был виден дым. Отсюда  они  решили
итти на плантацию, но, еще  не  доходя  до  нее,  увидали  море  и  дикарей,
садившихся в лодки; им  так  и  не  удалось  угостить  уезжающих  прощальным
залпом.
     Бедные англичане были теперь совершенно разорены; все их труды  пропали
даром. Однако  остальные  колонисты  согласились  помочь  им  отстроиться  и
снабдить их всем необходимым. Даже их земляки, до тех пор не  обнаруживавшие
никаких добрых побуждений, узнав об их несчастии, немедленно предложили свою
помощь и содействие, усердно работали на постройке и вообще отнеслись к  ним
очень дружественно. Таким образом, бедняки в скором времени вновь  стали  на
ноги.
     С полгода прошло спокойно; затем однажды утром к острову подъехал целый
флот: двадцать восемь лодок, битком набитых  дикарями  с  луками,  стрелами,
палицами, деревянными мечами и тому подобным  оружием;  и  всего  этого  они
навезли такое множество, что повергли  в  ужас  наших  колонистов.  Так  как
дикари высадились на берег вечером и притом  в  самой  отдаленной  восточной
части острова. то наши могли посвятить целую ночь  обсуждению  вопроса,  как
встретить неприятеля. Зная, что наилучшей  гарантией  безопасности  является
уничтожение всех видимых следов своего присутствия на острове, они  порешили
прежде всего снести недавно отстроенные хижины двух англичан и угнать ко?  в
дальнюю  пещеру.  Ибо  колонисты  были  уверены,  что  дикари  с   рассветом
направятся прямо туда на охоту за старой дичью, хотя теперь  они  высадились
не менее чем в шести милях от плантации англичан.
     Как они предполагали, так  и  случилось:  дикари  направились  прямо  к
плантации двух англичан, их было, - насколько наши  могли  судить,  -  около
двухсот пятидесяти человек. Наших было, в сравнении с ними, страшно мало, и,
что хуже всего, у них даже и на это маленькое войско не хватало оружия.
     Их было всего, не считая женщин:

     испанцев ........................................................... 17
     англичан ...........................................................  5
     старый дикарь, отец Пятницы ........................................  1
     невольников, приехавших вместе с женщинами (люди испытанной верности) 3
     других невольников, взятых в плен и живших вместе с испанцами ....... 3
                                                           -----------------
                                                           Итого ........ 29

     А оружия у них было:

     мушкетов ........................................................... 17
     пистолетов .........................................................  5
     охотничьих ружей ...................................................  1
     мушкетов или охотничьих ружей, отнятых мною у взбунтовавшихся моряков 5
     сабель .............................................................  2
     старых алебард .....................................................  3
                                                           -----------------
                                                           Итого ........ 29

     На невольников не хватило ружей, пришлось дать им по алебарде - длинной
палке, вроде дубинки, с двумя железными наконечниками - и по топору: и  наши
все, помимо ружей, вооружились топорами. Из женщин  две  умоляли,  чтобы  им
позволили тоже сражаться; им дали луки и стрелы, захваченные испанцами после
первой битвы двух индейских племен между собою.
     Командовал войском набольший  испанец,  а  его  помощником  был  Вильям
Аткинс, человек свирепый и жестокий, но  зато  смелый  до  дерзости.  Дикари
наступали, как львы, и у наших не было решительно никаких преимуществ  перед
ними даже в смысле позиции, что было всего хуже, если не считать  того,  что
Вилль  Аткинс,  оказавшийся  весьма  полезным  человеком,  засел  с   шестью
человеками в маленькой рощице, в качестве авангарда, он и его люди  получили
приказ, пропустив первую партию дикарей, стрелять в самую  толпу,  а  затем,
дав залп, отступить в обход лесом и зайти в тыл испанцам,  тоже  залегшим  в
чаще.
     Дикари рассыпались в разные стороны  отдельными  кучками,  не  соблюдая
никакого порядка. Вилль Аткинс пропустил мимо себя человек пятьдесят, затем,
видя, что остальные идут  густой  толпой,  приказал  троим  из  своих  людей
стрелять; мушкеты их были заряжены шестью-семью  пулями  каждый,  такими  же
большими, как пистолетные. Сколько человек они убили или  ранили,  разобрать
было трудно и еще труднее описать ужас и удивление дикарей: они перепугались
до последней степени, слыша грохот выстрелов и видя, что их товарищи  падают
замертво, а иные ранены, и не понимая, откуда  на  них  свалилась  беда.  Не
успели они опомниться, как Вилль Аткинс с другими  тремя  дали  еще  залп  в
самую гущу: а тем временем первые  снова  зарядили  свои  ружья  и,  немного
погодя, дали третий залп.
     Если бы Вилль Аткинс после этого тотчас же отступил со своими людьми, а
другая партия наших была тут же и  могла  бы  стрелять  непрерывно,  дикари,
наверное, обратились бы в бегство, ибо страх их происходил  главным  образом
от того, что они не видели, кто в них стреляет,  и  воображали,  будто  сами
боги казнят их громом и молнией. Но пока вторая смена с  Аткинсом  во  главе
заряжала ружья, дым рассеялся, и дикари поняли  свою  ошибку;  а  часть  их,
высмотрев, где скрывались белые, зашли с тылу, ранили самого Аткинса и убили
своими стрелами одного из бывших с ним англичан; позже  был  убит  еще  один
испанец и один из  индейцев  невольников,  приехавших  вместе  с  женщинами.
Теснимый таким образом, наш авангард отступил дальше в лес, вверх по  склону
холма; испанцы, дав три залпа по неприятелю, также  отступили;  ибо  дикарей
было такое множество, что, хотя человек пятьдесят их было  убито  и  столько
же, если не больше, ранено, они лезли прямо на наших, презирая опасность,  и
осыпали их тучами стрел. Следует заметить, что их раненые - если они не были
выведены из строя - сражались с особенным ожесточением, как бешеные.
     Отступив, наши оставили убитых испанца и англичанина на поле  сражения.
Дикари самым варварским образом изуродовали  трупы  палицами  и  деревянными
мечами. Они не преследовали отступавших, но, собравшись в кружок,  -  таков,
по-видимому, их обычай - дважды огласили воздух победными криками.
     Когда испанец-главнокомандующий собрал  весь  отряд  на  возвышенности,
Аткинс, несмотря на  свою  рану,  настаивал  на  том,  чтобы  теперь,  когда
англичане соединились с испанцами, они все вместе двинулись дальше и  напали
на дикарей. Но испанец сказал; "Вы видите, сеньор  Аткинс,  как  дерутся  их
раненые - не хуже здоровых; подождем до завтра; к завтрему они  ослабеют  от
потери крови и боли; тогда у нас будет меньше врагов". Совет был  хорош,  но
Вилль Аткинс весело возразил: "Это правда, сеньор, они ослабеют, но ведь и я
ослабеют оттого я и хочу драться, пока не остыл". "Полноте,  сеньор  Аткинс.
вы уже доказали свою храбрость;  вы  свое  дело  сделали;  теперь  мы  будем
сражаться за вас; а все таки, по моему, лучше подождать до утра". Так они  и
сделали.
     Но так как ночь была светлая,  лунная,  а  дикари  рассыпались  во  все
стороны, хлопоча около своих мертвых и раненных, спеша унести одних и помочь
другим, наши потом изменили решение и постановили  напасть  ночью.  Один  из
двух англичан, возле поселка которых начался бой, повел их в обход  лесом  и
берегом; сначала они шли к  западу,  потом  круто  повернули  на  юг  и  так
бесшумно подкрались к тому месту, где залегла самая  густая  толпа  дикарей,
что прежде, чем те их увидели или услышали, восемь человек  наших  уже  дали
залп, произведший  страшные  опустошения.  Полминуты  спустя  другие  восемь
человек дали еще залп, которым снова множество дикарей были убиты и  ранены;
при этом они не (видели, где неприятель и в какую сторону надо бежать.
     Испанцы поспешили вновь зарядить свои ружья; затем  наши  разбились  на
три отряда, чтобы напасть на неприятеля разом с трех сторон.  Дикари,  слыша
выстрелы отовсюду, сбились все в кучу, в полном смятении; они бы сами  стали
стрелять из луков, если б видели куда, но наши, не дав им  опомниться,  дали
еще три залпа, потом врезались в  самую  гущу  и  стали  бить  их  ружейными
прикладами, саблями, дубинками и топорами, и так хорошо их угостили, что  те
с оглушительным криком и воем кинулись спасать свою жизнь - кто куда.
     Наши были жестоко утомлены - я неудивительно: в двух схватках они убили
или смертельно ранили более ста восьмидесяти дикарей. Остальные, обезумевшие
от испуга, мчались через лес и холмы так быстро, как только могли  нести  их
резвые ноги, привычные к бегу, и все разом прибежали на берег моря, где  они
высадились и где стояли их челноки. Но с моря дул  сильный  ветер,  так  что
пуститься сейчас же в обратный путь  было  немыслимо.  Кроме  того,  сильным
прибоем челноки вынесло так далеко на берег, что спустить их вновь  на  воду
можно было лишь с величайшим трудом; некоторые из них даже разбились в куски
о берег или друг о друга.
     Наши, хотя и рады  были  победе,  не  дали  себе  отдыха  в  эту  ночь,
подкрепившись немного, они направились в ту часть острова куда бежали дикари
Дойдя до места, где за легли остатки разбитой армии, они увядали  еще  около
сотни диких; большинство их сидело на земле,  скорчившись  положив  руки  на
колени и голову на руки, так что колени их касались подбородка
     Когда наши были на расстоянии двух ружейных выстрелов, испанец приказал
дать два холостых выстрела - для  пробы,  чтобы  посмотреть,  как  настроены
дикари готовы ли  еще  драться  или  же  до  того  убиты  и  удручены  своим
поражением, что совсем упали духом, - и сообразно этому действовать.
     Хитрость удалась;  заслышав  выстрелы,  дикари  повскакали  на  ноги  в
страшном смятении, и, как только наши  показались  из  за  деревьев,  они  с
криком и воем бросились бежать и скоро скрылись из виду за холмами
     Наши вначале досадовали, что погода не позволяет дикарям сесть в  лодки
и уехать, опасаясь, как бы те не рассыпались по острову и не стали  разорять
их плантаций и разгонять коз, но  Вить  Аткинс  оказался  предусмотрительнее
других и дал добрый  совет  -  воспользоваться  выгодами  своего  положения,
отрезать дикарей от лодок и лишить  их  возможности  когда  бы  то  ни  было
вернуться на остров. Он говорил, что лучше иметь дело с сотней людей, чем  с
сотней племен, и что необходимо не только уничтожить лодки,  но  и  перебить
дикарей, иначе те их самих истребят. Его доводы были  так  убедительны,  что
все согласились с ним и  принялись  сначала  за  лодки.  Набрав  целую  кучу
хворосту, наши стали поджигать их, но дерево  так  намокло,  что  не  хотело
гореть. Тем не менее, верхние части обуглились, и лодки уже не годились  для
плавания по морю. Когда индейцы увидели, что делают наши, некоторые  из  них
выбежали из лесу и, приблизившись к нашим, упали на колени,  стали  кричать:
"Оа, оа, Варамока" и другие непонятные слова и жестами умоляли  пощадить  их
лодки и дать им уехать с тем, чтобы уже никогда не возвращаться.
     Но наши уже убедились, что им нет иного способа спастись самим и спасти
колонию, как  именно  не  дать  дикарям  вернуться.  А  потому,  предупредив
дикарей, что пощады не будет, они снова принялись за лодки  и  разрушили  их
все, кроме тех, которые еще раньше были разбиты бурей. Увидав это, дикари  в
лесу издали такой громкий и страшный крик, что наши слышали  его  совершенно
явственно, и, как безумные, заметались по острову.
     При всем своем благоразумии, испанцы  не  сообразили,  что,  приводя  в
такое отчаяние дикарей, им следовало в то же время хорошенько  стеречь  свои
плантации. Правда, дикари не добрались до  главных  убежищ,  т.  е.  старого
замка у холма и дальней пещеры, но все же отыскали мою  дачу  и  все  крутом
опустошили - повыдергали колья из  изгороди  и  молодые  деревца,  вытоптали
поля, оборвали весь виноград, уже совершенно  зрелый,  -  словом,  причинили
нашим огромные убытки, без всякой пользы для самих себя.
     Наши  готовы  были  сражаться  с  дикарями  при  всяких  условиях,   но
преследовать их не могли, даже когда они попадались в одиночку:  во  первых,
дикари слишком быстро бегают для того,  чтобы  их  можно  было  догнать,  во
вторых, наши боялись пуститься в погоню за которым ни будь одним, чтобы их  в
это время не окружили с тылу другие.
     Обсудив свое положение, наши первым долгом решили, если возможно будет,
загнать дикарей в самый  дальний  угол  острова,  юго-восточный,  для  того,
чтобы, если на берег высадятся еще дикари, они не могли найти друг друга;  а
затем ежедневно охотиться за ними и убивать их, по скольку  придется,  чтобы
уменьшить их число, и, наконец, если удастся, приручить их, дать  им  зерна,
научить возделывать землю и жить своим трудом.
     Для достижения этой цели наши стали преследовать дикарей и так запугали
их, что через несколько дней стоило кому либо из них выстрелить из  ружья  в
индейца, как тот, даже и не раненный, валился наземь  от  страха.  Они  так
смертельно боялись белых, которые каждый день  охотились  за  ними  и  почти
каждый день кого ни будь убивали или ранили, что уходили все дальше и дальше,
скрывались в лесах и лощинах  и  страшно  бедствовали  от  недостатка  пищи;
многих потом находили мертвыми в лесу, без малейших повреждений на теле, они
погибли просто с голоду.
     Узнав об этом, наши смягчились и прониклись к  ним  жалостью,  особенно
набольший испанец -  удивительно  добрый  и  великодушный  человек,  другого
такого я не встречал; - и вот он предложил, если возможно  будет,  захватить
которого нибудь из  индейцев  живым  и  объяснить  ему  намерение  белых  по
отношению  к  нему  и  его  единоплеменникам,  так  чтобы  он  мог   служить
переводчиком; а затем попытаться поставить дикарей в  такие  условия,  чтобы
они и сами могли жить и нам не вредили.
     Долго никто из индейцев не попадался, но, наконец, одного,  ослабевшего
и еле живого от голода, удалось захватить в плен. К нему  направили  старого
Пятницу (т. е. отца Пятницы). и тот объяснил ему, что белые хотят оказать им
милость и не только пощадить их жизнь, но и дать им кусок  земли,  зерна  на
посев и хлеба для пропитания,  под  условием,  что  они,  с  своей  стороны,
обязуются не выходить из отведенных им пределов, не приближаться к владениям
белых и не вредить им.  Старый  Пятница  велел  индейцу  вернуться  к  своим
единоплеменникам и переговорить  с  ними,  предупредив,  что,  если  они  не
согласятся, их всех перебьют.
     Бедняки, совершенно присмиревшие - да и оставалось  их  немного,  всего
около двадцати семи человек - согласились с первого слова и  попросили  дать
им  поесть  чего  ни будь.  Тогда  двенадцать  испанцев  и   двое   англичан,
вооружившись и взяв с собой трех  индейцев-невольников  и  старого  Пятницу,
отправились к ним. Три индейца невольника снесли им большой  запас  хлеба  и
вареного рису, высушенного на солнце; и кроме того отвели к  ним  трех  коз.
Затем им было ведено отойти на склон холма, где они уселись  на  землю  и  с
благодарностью уничтожили данную им провизию. Впоследствии дикари эти  свято
держали  свое  обещание  и  никогда  не  приближались  к  жилью  белых,   за
исключением тех случаев,  когда  приходили  просить  съестных  припасов  или
указаний. Так они и жили на своем участке,  когда  я  приехал  на  остров  и
посетил их.
     Их научили сеять и жать, печь хлебы, приручать и доить коз;  теперь  им
не хватало только жен, чтобы разрастись  в  целое  племя.  Наши  научили  их
делать деревянные заступы - вроде того, какой я себе сделал, дали им  дюжину
топоров и три или четыре ножа; все  они  оказались  удивительно  кроткими  и
наивными, как малые дети.
     С этих пор и до моего  приезда,  т.  е.  в  течение  двух  лет,  дикари
совершенно не тревожили нашей колонии. Правда, время  от  времени  к  берегу
подъезжало  несколько  челноков,  и  дикари   справляли   на   берегу   свои
бесчеловечные праздники; но, так как они принадлежали к различным племенам и
может быть даже не слыхивали о том, что сюда приезжало большое войско,  и  о
том, зачем оно сюда приезжало, - то и не разыскивали своих земляков, да если
бы и стали разыскивать, найти их было не так то легко.
     Итак, я дал, как мне окажется, полный отчет обо всем, что случилось  на
острове до моего  возвращения,  по  крайней  мере,  обо  всем  заслуживающем
внимании.
     Дикари,  или  индейцы,  очень   скоро   цивилизовались   под   влиянием
колонистов, и последние часто посещали их, но индейцам  под  страхом  смерти
был запрещен вход во владения белых; они боялись, как бы те снова не предали
их. Замечательно, что дикари оказались наиболее искусными по части  плетения
корзин и скоро превзошли своих учителей.
     Мой приезд очень облегчил положение дикарей, ибо я снабдил  их  ножами,
ножницами, заступами, лопатами, кирками и всякими нужными для них  орудиями.
С помощью этих орудий они изловчились устроить  очень  красивые  хижины  или
дома, обнесенные крутом плетнем или же с плетеными, как у  корзин,  стенами.
Это было очень остроумно, и хотя постройки имели странный  вид,  но  служили
прекрасной зашитой как от жары, так и от всяких зверей и насекомых.  И  наши
были  так  довольны  этими  хижинами,  что  приглашали  к  себе  дикарей   и
приказывали выстроить для себя  такие  же.  Когда  я  отправился  посмотреть
английские поселки, то мне  издали  показалось,  что  передо  много  большие
пчелиные ульи. А Вилль Аткинс, сделавшийся теперь очень работящим,  полезным
и трезвым малым, выстроил себе такую плетеную хижину, какой, я думаю,  и  не
бывало на свете. Этот человек  обнаружил  вообще  большую  изобретательность
даже в таких вещах, о которых он раньше не имел  никакого  понятия:  он  сам
устроил себе кузницу, с двумя деревянными мехами для  раздувания  огня,  сам
нажег себе угля для кузницы и  сделал  из  железного  лома  наковальню.  При
помощи этих  приспособлений  он  выковал  много  различных  вещей:  особенно
крючков, гвоздей, скоб, болтов и петель. Никто в мире не видел  должно  быть
таких прекрасных плетеных построек, какие  были  у  него.  В  этом  огромном
пчелином улье жили три семьи: Вилль  Аткинс,  его  товарищ  и  жена  убитого
третьего англичанина с тремя детьми (третьим она была беременна, когда погиб
ее муж). Товарищи ее мужа охотно делились с нею хлебом, молоком, виноградом,
а также дикими козлятами и черепахами, если им случалось убить или найти их.
Так все они жили согласно, хотя и не в таком достатке, как семьи двух других
англичан, как было уже упомянуто мною.
     Что касается религии, то я не знаю,  право  было  ли  у  них  что  либо
подобное, хотя они часто напоминали друг другу о  существовании  бога  очень
распространенным у моряков способом, т. е. клянясь его именем. И их  бедные,
невежественные дикарки-жены немного выиграли от того, что  были  замужем  за
христианами, как мы должны их называть. Они и сами очень мало знали о боге и
потому были совершенно неспособны беседовать  со  своими  женами  о  боге  и
вообще о религии.
     Чему жены действительно научились от них, так это  сносно  говорить  по-английски, и все их дети, которых было  в  общем  около  двадцати,  с  самых
ранних лет начинали говорить по-английски, хотя в первое  время  и  говорили
ломаным языком, подобно своим матерям. Во  время  моего  приезда  на  остров
старшим из этих ребят было лет по  шести.  Матери  их  были  рассудительные,
спокойные, работящие женщины, скромные и учтивые; они охотно  помогали  друг
другу, были очень внимательны к своим  господам  -  не  решаюсь  назвать  их
мужьями - и покорны им. Оставалось только просветить их светом  христианской
веры и узаконить их браки.
     Рассказав о колонии вообще и о пяти англичанах-бунтарях, в частности, я
должен теперь сказать несколько слов об испанцах,  которые  составляли  ядро
всей этой семьи и  в  жизни  которых  тоже  было  много  достопримечательных
событий.
     Я часто  беседовал  с  ними  о  том,  как  им  жилось  у  дикарей.  Они
признавались мне,  что  за  все  время  плена  они  ни  в  чем  не  проявили
находчивости и изобретательности; что в плену они представляли собой  горсть
бедных, несчастных отверженцев, и, если бы даже у  них  явилась  возможность
улучшать свое положение, они не сумели бы им  воспользоваться,  ибо  они  до
такой степени предались отчаянию и  так  ослабели  духом  под  гнетом  своих
несчастий, что не ждали уже ничего, кроме  голодной  смерти.  Один  из  них,
серьезный и умный человек, сказал  мне,  что  теперь  он  убедился  в  своей
неправоте и понял, что людям  мудрым  не  подобает  предаваться  отчаянию  и
всегда  нужно  обращаться  к  помощи  разума  для  облегчения  настоящего  и
обеспечения  лучшего  будущего.  Он  оказал  мне,  что  уныние  есть   самое
безрассудное чувство, ибо оно направлено на прошлое, которого невозможно  ни
вернуть,  ни  поправить,  и  пренебрегает  будущим,  убивает  охоту   искать
улучшения нашей участи. Тут он  привел  одну  испанскую  поговорку,  которую
можно перевести так: "сокрушаться в горе значит увеличивать его вдвое".
     Он восхищался моим трудолюбием и изобретательностью, проявленной мной в
положении, казалось, безвыходном, заметив, что по его наблюдениям  англичане
обнаруживают в затруднительных случаях несравненно больше присутствия  духа,
чем какая либо другая нация. Зато его несчастные  соотечественники,  да  еще
португальцы, совершенно не приспособлены к  борьбе  с  невзгодами,  ибо  при
всякой опасности, после первого же усилия, если  оно  закончилось  неудачей,
они тотчас же падают духом, приходят в отчаяние и гибнут, вместо того, чтобы
собраться с мыслями и придумать способ избавиться от опасности.
     Тяжело было даже слушать  их  рассказы  об  испытанных  ими  бедствиях.
Иногда они по нескольку дней сидели без пищи, так как на  острове,  где  они
находились, население вело чрезвычайно праздный образ жизни  и  потому  было
гораздо меньше  обеспечено  необходимыми  средствами  к  жизни,  чем  другие
племена в этой части света. Тем не менее эти дикари  были  менее  хищными  и
прожорливыми, чем те, у которых было больше пищи.
     Затем они рассказали мне, как дикари потребовали, чтобы пленники вместе
с ними ходили на войну. Но, не имея пороха и пуль,  они  оказались  на  поле
сражения в еще худшем положении, чем сами дикари, так  как  у  них  не  было
луков  и  стрел,  а  если  дикари  снабжали  их  луками,  то  они  не  умели
пользоваться ими, так что им оставалось только  стоять  и  подставлять  свое
тело под стрелы врагов до тех пор, пока дело не доходило до рукопашной.
     Тогда испанцы пускали в ход алебарды и пики,  которыми  служили  у  них
заостренные палки, вставленные в дула ружей; иногда им удавалось обращать  в
бегство этим оружием целые армии дикарей.
     С течением времени они научились делать из дерева большие щиты, которые
обтягивали шкурами диких зверей и закрывались этими щитами от стрел дикарей.
Несмотря на это, иногда они подвергались большой опасности.  Однажды  пятеро
из них были сбиты с ног дубинами дикарей, один при этом взят в плен. Это был
тот испанец, которого я выручил. Сначала они считали его  убитым,  но  когда
узнали, что он взят в плен, были крайне опечалены этим и охотно готовы  были
пожертвовать своей жизнью, лишь бы освободить его.
     Они очень трогательно описывали, как они были  обрадованы  возвращением
их приятеля и собрата по невзгодам, которого считали съеденным  кровожадными
дикарями, и как были поражены, увидав присланные  мною  съестные  припасы  и
хлеб, которого они не видывали с тех пор, как попали в это проклятое  место.
Они говорили, что им очень хотелось бы выразить свою радость при виде  лодки
и людей, готовых отвезти их к тому человеку и в то  место,  откуда  им  были
присланы все эти припасы, но что  ее  невозможно  описать  словами,  ибо  их
восторг  выражался  в  таких  диких  и  бурных  формах,   что   граничил   с
сумасшествием. Я вспомнил  о  восторгах  Пятницы  при  встрече  с  отцом,  о
восторгах спасенного  мной  экипажа  горевшего  судна,  о  радости  капитана
корабля, освобожденного на необитаемом острове,  где  он  рассчитывал  найти
гибель; вспомнил свою собственную радость  при  освобождении  из  28-летнего
заключения на острове. Все это еще больше  расположило  меня  к  беднякам  и
внушило еще больше сочувствия к их невзгодам.
     Подробно изложив положение дел на  острове,  я  теперь  должен  вкратце
рассказать о том, что я сделал  для  его  обитателей  и  в  каком  состоянии
оставил этих людей. Я вступил в серьезный разговор с  испанцем,  которого  я
считал небольшим, относительно их пребывания на острове. Я заявил  ему,  что
приехал для того, чтобы устроить их, а не  для  того,  чтобы  выселить,  что
привез с собой много различных вещей для них, что я постараюсь  снабдить  их
всем необходимым по части жизненных удобств и самозащиты и что, кроме  того,
со мной приехало несколько человек, которые согласны войти в их семью  и,  в
качестве ремесленников, могут оказать им не мало услуг, снабдив их  как  раз
теми вещами, в каких у них до сих пор  чувствовался  недостаток.  Для  этого
разговора я собрал их всех вместе и, прежде чем вручить им привезенные  мною
вещи, спрашивал каждого по  одиночке,  забыли  ли  они  свои  первоначальные
раздоры и могут ли, пожав друг  другу  руку,  вступить  в  тесную  дружбу  в
сознании общих интересов, так чтобы не л было больше  ни  недоразумений,  ни
зависти.
     Вильям Аткинс искренно и добродушно возразил, что у  них  было  слишком
достаточно испытаний, чтобы отрезвиться, и слишком много общих врагов, чтобы
сделаться друзьями. За себя лично он может заявить, что ему  очень  хотелось
бы жить со всеми в мире и дружбе, и он готов на все, чтобы  убедить  в  этом
других. Что же касается возвращения в Англию, то он и не думает о том, и ему
все равно, хоть еще двадцать лет не ездить туда.
     Испанцы же заявили, что хотя они обезоружили и исключили из своей среды
Вильяма Аткинса и двух его земляков за дурное поведение, но  он  так  храбро
сражался в большой битве с дикарями и еще во многих других  случаях  выказал
столько усердия и преданности общим интересам, что они забыли о прошлом.  По
их мнению, он столь же достоин чести носить оружие,  как  и  все  другие,  и
вполне заслужил, чтобы я наравне с другими  снабдил  его  всем  необходимым.
Сами они  уже  выразили  ему  свою  признательность  тем,  что  избрали  его
помощником набольшего испанца, правителя  острова.  И  так  как  они  питают
доверие к нему и его землякам, то они рады случаю заявить, что они ни в  чем
не хотят обособляться и что у них интересы общие.
     После этих искренних и открытых изъявлений дружеских чувств, мы  решили
на следующий день пообедать всем вместе и устроить роскошный пир, за которым
от души предавались невинному веселью. Я распаковал привезенные мною вещи, -
полотно, сукно, башмаки, чулки, шляпы, - и, во избежание споров при разделе,
показал,  что  их  хватит  на  всех.  Затем,  распределив  все   это   между
присутствующими, я представил им привезенных мною людей, особенно  портного,
кузнеца и двух плотников, нужда в которых очень чувствовалась в  колонии,  и
прежде всего своего "мастера на все руки", который был им как  нельзя  более
кстати. Портной, в доказательство своей готовности быть полезным колонистам,
тотчас же принялся за работу и первым делом сшил каждому по  рубашке.  Сверх
того, он не только выучил женщин владеть иголкой, шить и стегать,  но  также
заставил их помогать шить рубашки для их мужей и всех  прочих.  Плотники  же
разобрали на части грубую, неуклюжую деревянную мебель,  сделанную  мною,  и
превратили ее в хорошие  столы,  табуретки,  кровати,  шкафы,  поставцы  для
посуды, полки и всякие другие нужные вещи.
 

Продолжение.

 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА