©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

 

 

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 3. Охота на кабанов

Глава 4. В деревне казакевичево

Глава 2. Нижнее течение Лефу

 
 
 

Глава 3. Охота на кабанов

 
   Изучение следов. - Забота о путнике. - Зверовая фанза. - Гора  Тудинза  и
верховья реки Лефу. - Кабаны. - Анимизм Дерсу. - Сон
 
 
   После чая стрелки начали вьючить коней. Дерсу тоже  стал  собираться.  Он
надел свою котомку, взял в руки сошки  и  берданку.  Через  несколько  минут
отряд наш тронулся в путь. Дерсу пошел с нами.
   Ущелье, по которому мы шли, было длинное и извилистое. Справа и  слева  к
нему подходили другие такие же ущелья. Из них с шумом бежала вода.  Распадок
становился шире и постепенно превращался в долину. Здесь  на  деревьях  были
старые затески, они привели нас на тропинку. Гольд шел впереди и  все  время
внимательно смотрел под ноги. Порой он нагибался к земле и  разбирал  листву
руками.
   - Что такое? - спросил я его.
   Дерсу остановился и сказал, что тропа эта не конная,  а  пешеходная,  что
идет она по соболиным ловушкам, что несколько дней тому назад по ней  прошел
один человек и что, по всей вероятности, это был китаец.
   Слова гольда нас всех поразили.  Заметив,  что  мы  отнеслись  к  нему  с
недоверием, он воскликнул:
   - Как ваша понимай нету? Посмотри сам!
   После этого он привел такие доказательства, что все мои  сомнения  отпали
разом. Все было так ясно и так просто, что я удивился, как этого раньше я не
заметил. Во-первых, на тропе нигде не было видно конских следов,  во-вторых,
по сторонам она не была очищена от ветвей; наши лошади пробирались с  трудом
и все время задевали вьюками за деревья. Повороты были так круты,  что  кони
не могли повернуться и должны были делать обходы; через ручьи следы  шли  по
бревну, и нигде тропа не спускалась в воду; бурелом, преграждавший путь,  не
был прорублен; люди шли свободно,  а  лошадей  обводили  стороной.  Все  это
доказывало, что тропа не была проспособлена для путешествий с вьюками.
   - Давно один люди ходи, - говорил Дерсу как бы  про  себя.  -  Люди  ходи
кончай, дождь ходи. - И он стал высчитывать, когда был последний дождь.
   Часа два шли мы по этой тропе. Мало-помалу хвойный лес  начал  заменяться
смешанным. Все чаще и чаще стали попадаться тополь, клен,  осина,  береза  и
липа. Я хотел было сделать второй привал, но Дерсу  посоветовал  пройти  еще
немного.
   - Наша скоро балаган найти есть, - сказал  он  и  указал  на  деревья,  с
которых была снята кора.
   Я сразу понял его. Значит, поблизости должно быть то, для чего это  корье
предназначалось. Мы прибавили шагу и через  десять  минут  на  берегу  ручья
увидели  небольшой  односкатный   балаган,   поставленный   охотниками   или
искателями  женьшеня.  Осмотрев  его  кругом,  наш  новый   знакомый   опять
подтвердил, что несколько дней тому назад по тропе прошел китаец  и  что  он
ночевал в этом балагане. Прибитая дождем зола,  одинокое  ложе  из  травы  и
брошенные старые наколенники из дабы свидетельствовали об этом.
   Теперь я понял, что Дерсу не простой человек. Передо мной был следопыт, и
невольно мне вспомнились герои Купера и Майн-Рида.
   Надо было покормить лошадей. Я решил воспользоваться  этим,  лег  в  тени
кедра и тотчас же уснул. Часа через два меня разбудил Олентьев. Проснувшись,
я увидел, что Дерсу наколол дров, собрал бересты и все это сложил в балаган.
   Я думал, что он хочет его спалить, и начал отговаривать от этой затеи. Но
вместо  ответа  он  попросил  у  меня  щепотку  соли  и  горсть  рису.  Меня
заинтересовало, что он хочет с ними делать,  и  я  приказал  дать  просимое.
Гольд тщательно обернул берестой спички, отдельно в бересту завернул соль  и
рис и повесил все это в балагане. Затем он поправил  снаружи  корье  и  стал
собираться.
   -  Вероятно,  ты  думаешь  вернуться  сюда?  -  спросил  я   гольда.   Он
отрицательно покачал головой. Тогда я спросил его, для кого он оставил  рис,
соль и спички.
   - Какой-нибудь другой люди ходи, - отвечал Дерсу, - балаган найди,  сухие
дрова найди, спички найди, кушай найди - пропади нету!
   Помню, меня глубоко  поразило  это.  Я  задумался...  Гольд  заботился  о
неизвестном ему человеке, которого он никогда не увидит и  который  тоже  не
узнает, кто приготовил ему дрова и продовольствие. Я вспомнил, что мои люди,
уходя с биваков, всегда  жгли  корье  на  кострах.  Делали  они  это  не  из
озорства, а так просто, ради забавы, и я никогда их  не  останавливал.  Этот
дикарь был гораздо человеколюбивее, чем я. Забота о путнике!.. Отчего  же  у
людей, живущих  в  городах,  это  хорошее  чувство,  это  внимание  к  чужим
интересам заглохло, а оно, несомненно, было ранее.
   - Лошади готовы! Надо бы идти, - сказал подошедший ко мне Олентьев.
   Я очнулся.
   - Да, надо идти...  Трогай!  -  сказал  я  стрелкам  и  пошел  вперед  по
тропинке.
   К вечеру мы дошли до того места, где две речки сливаются вместе,  откуда,
собственно, и начинается Лефу. Здесь она  шириной  6  -  8  метров  и  имеет
быстроту течения 120 - 140 метров в минуту.  Глубина  реки  неравномерная  и
колеблется от 30 до 60 сантиметров.
   После ужина я рано лег спать и тотчас уснул.
   На другой день, когда я проснулся, все люди были уже на  ногах.  Я  отдал
приказание седлать  лошадей  и,  пока  стрелки  возились  с  вьюками,  успел
приготовить планшет и пошел вперед вместе с гольдом.
   От места нашего ночлега долина стала  понемногу  поворачивать  на  запад.
Левые склоны ее были крутые, правые - пологие.  С  каждым  километром  тропа
становилась шире и лучше. В одном месте лежало  срубленное  топором  дерево.
Дерсу подошел, осмотрел его и сказал:
   - Весной рубили; два люди работали: один люди высокий - его топор  тупой,
другой люди маленький - его топор острый.
   Для этого удивительного человека не существовало тайн.  Как  ясновидящий,
он знал все, что здесь  происходило.  Тогда  я  решил  быть  внимательнее  и
попытаться самому разобраться в следах. Вскоре я увидел еще один порубленный
пень. Кругом валялось множество щепок,  пропитанных  смолой.  Я  понял,  что
кто-то добывал растопку. Ну, а дальше? А дальше я ничего не мог придумать.
   - Фанза близко, - сказал гольд как бы в ответ на мои размышления.
   Действительно, скоро опять стали попадаться деревья, оголенные от коры (я
уже знал, что это значит), а метрах в двухстах от них на самом  берету  реки
среди небольшой полянки стояла зверовая фанза. Это была небольшая  постройка
с глинобитными стенами, крытая корьем. Она оказалась пустой. Это можно  было
заключить из того, что вход в нее был приперт  колом  снаружи.  Около  фанзы
находился маленький огородик, изрытый дикими свиньями, и слева  -  небольшая
деревянная кумирня, обращенная как всегда лицом к югу.
   Внутренняя обстановка фанзы была  грубая.  Железный  котел,  вмазанный  в
низенькую печь, от  которой  шли  дымовые  ходы,  согревающие  каны  (нары),
два-три долбленых корытца,  деревянный  ковш  для  воды,  железный  кухонный
резак, металлическая ложка, метелочка для  промывки  котла,  две  запыленные
бутылки, кое-какие брошенные тряпки, одна или две скамеечки, масляная  лампа
и обрывки звериных шкур, разбросанные по полу, составляли все ее убранство.
   Отсюда вверх по Лефу шли три тропы. Одна была та, по которой  мы  пришли,
другая вела в горы на восток, и третья направлялась на запад. Эта  последняя
была многохоженая, конная. По ней мы пошли  дальше.  Люди  закинули  лошадям
поводья на шею и предоставили им самим выбирать дорогу. Умные  животные  шли
хорошо и всячески старались  не  зацеплять  вьюками  за  деревья.  В  местах
болотистых и на каменистых россыпях они не  прыгали,  а  ступали  осторожно,
каждый раз пробуя почву ногой, прежде чем поставить  ее  как  следует.  Этой
сноровкой отличаются именно местные лошади, привыкшие к путешествиям в тайге
с вьюками.
   От зверовой фанзы река Лефу начала понемногу загибать  к  северо-востоку.
Пройдя  еще  километров  шесть,  мы  подошли   к   земледельческим   фанзам,
расположенным на правом  берегу  реки,  у  подножия  высокой  горы,  которую
китайцы называют Тудинза .
   Неожиданное появление военного отряда смутило  китайцев.  Я  велел  Дерсу
сказать им, чтобы они не боялись нас и продолжали свои работы.
   Мне хотелось посмотреть, как живут в тайге китайцы и чем они занимаются.
   Звериные шкуры, растянутые для просушки, изюбровые рога, сложенные грудой
в амбаре, панты, подвешенные  для  просушки,  мешочки  с  медвежьей  желчью,
оленьи выпоротки, рысьи, куньи, собольи и беличьи  меха  и  инструменты  для
ловушек - все это указывало на то, что местные китайцы занимаются не столько
земледелием, сколько охотой  и  звероловством.  Около  фанз  были  небольшие
участки обработанной земли. Китайцы сеяли пшеницу, чумизу  и  кукурузу.  Они
жаловались на кабанов и говорили, что недавно целые стада  их  спускались  с
гор в долины и начали травить поля.  Поэтому  пришлось  собирать  овощи,  не
успевшие дозреть, но теперь  на  землю  осыпались  желуди,  и  дикие  свиньи
удалились в дубняки.
   Солнце стояло еще высоко, и я решил  подняться  на  гору  Тудинзу,  чтобы
оттуда осмотреть окрестности. Вместе со мной пошел и Дерсу.  Мы  отправились
налегке и захватили с собой только винтовки.
   Гора Тудинза представляет собой массив, круто падающий в долину реки Лефу
и  изрезанный  глубокими  падями  с  северной  стороны.  Пожелтевшая  листва
деревьев стала уже осыпаться на  землю.  Лес  повсюду  начинал  сквозить,  и
только дубняки стояли еще одетые в свой наряд, поблекший и полузасохший.
   Гора была крутая. Раза два мы садились  и  отдыхали,  потом  опять  лезли
вверх.
   Кругом вся земля была  изрыта.  Дерсу  часто  останавливался  и  разбирал
следы. По ним он угадывал возраст животных,  пол  их,  видел  следы  хромого
кабана, нашел место, где два кабана дрались и один гонял другого. С его слов
все это я представил себе ясно. Мне казалось странным, как это раньше  я  не
замечал следов, а если видел их, то, кроме направления,  в  котором  уходили
животные, они мне ничего не говорили.
   Через час мы достигли вершины горы, покрытой осыпями.
   Здесь мы сели на камни и стали осматриваться.
   На востоке высился высокий водораздел  между  бассейном  Лефу  и  водами,
текущими в Даубихе. Другой горный хребет тянулся с востока на запад и служил
границей между Лефу и рекой Майхе. На юго-востоке, там, где оба  эти  хребта
сходились вместе, высилась куполообразная гора Да-дянь-шань.
   Отсюда, с вершины Тудинзы, нам хорошо был  виден  весь  бассейн  верхнего
течения Лефу, слагающийся из трех речек  одинаковой  величины.  Две  из  них
сливаются раньше и текут от востока-северо-востока, третья, та,  по  которой
мы шли, имела направление меридиональное. Истоки каждой из  них  состоят  из
нескольких горных  ручьев,  сливающихся  в  одно  место.  В  топографическом
отношении горы верхнего Лефу  представляют  собой  плоские  возвышенности  с
чрезвычайно крутыми склонами, покрытые  густым  смешанным  лесом  с  большим
преобладанием хвои.
   Близ земледельческих фанз  река  Лефу  делает  небольшую  излучину,  чему
причиной  является  отрог,  выдвинувшийся  из  южного  массива,  Затем   она
склоняется  к  югу,  и,  обогнув  гору   Тудинзу,   опять   поворачивает   к
северо-востоку, какое направление и сохраняет уже до самого своего  впадения
в озеро Ханка. Как раз против Тудинзы река Лефу принимает в  себя  еще  один
приток - реку Отрадную. По этой последней идет вьючная тропа на Майхе.
   - Посмотри, капитан, - сказал  мне  Дерсу,  указывая  на  противоположный
склон пади. - Что это такое?
   Я взглянул в указанном направлении и  увидел  какое-то  темное  пятно.  Я
думал, что это тень от облака,  и  высказал  Дерсу  свое  предположение.  Он
засмеялся и  указал  на  небо.  Я  посмотрел  вверх.  Небо  было  совершенно
безоблачным: на беспредельной его синеве не было ни  одного  облачка.  Через
несколько минут пятно изменило свою форму и немного передвинулось в сторону.
   - Что это такое? - спросил я гольда, в свою очередь.
   - Тебе понимай нету, - отвечал он. - Надо ходи посмотри.
   Мы стали спускаться вниз. Скоро я заметил, что пятно тоже  двигалось  нам
навстречу. Минут через десять гольд остановился, сел на камень и указал  мне
знаком, чтобы я сделал то же.
   - Наша тут надо дожидай, - сказал он. - Надо тихо сиди,  чего-чего  ломай
не надо, говори тоже не надо.
   Мы стали ждать. Вскоре я опять увидел  пятно.  Оно  возросло  до  больших
размеров. Теперь я мог рассмотреть его составные части.  Это  были  какие-то
живые существа, постоянно передвигающиеся с места на место.
   - Кабаны! - воскликнул я.
   Действительно, это были дикие свиньи. Их было тут более сотни.  Некоторые
животные отходили в сторону, но тотчас опять возвращались назад. Скоро можно
было рассмотреть каждое животное отдельно.
   - Один люди шибко большой, - тихонько проговорил Дерсу. Я не  понял,  про
какого "человека" он говорил, и посмотрел на него недоумевающе.
   Посредине стада, как большой бугор, выделялась спина огромного кабана. Он
превосходил всех своими размерами и, вероятно, имел  около  250  килограммов
веса. Стадо приближалось с каждой минутой. Теперь ясно были слышны шум сухой
листвы, взбиваемой сотнями  ног,  треск  сучьев,  резкие  звуки,  издаваемые
самцами, хрюканье свиней и визг поросят.
   - Большой люди близко ходи нету, - сказал Дерсу. И я опять его не понял.
   Самый крупный кабан был в центре стада,  множество  животных  бродило  по
сторонам и некоторые отходили довольно далеко от табуна, так что, когда  эти
одиночные свиньи подошли к нам почти вплотную, большой  кабан  был  еще  вне
выстрела. Мы сидели и не шевелились. Вдруг один из ближайших к  нам  кабанов
поднял кверху свое рыло. Он что-то жевал. Я как сейчас помню большую голову,
настороженные  уши,  свирепые  глаза,  подвижную  морду  с  двумя   носовыми
отверстиями и белые клыки. Животное замерло в  неподвижной  позе,  перестало
есть и уставилось на нас злобными вопрошающими глазами. Наконец  оно  поняло
опасность и издало резкий крик. Вмиг все стадо с шумом и фырканьем бросилось
в сторону. В это мгновение грянул выстрел. Одно из  животных  грохнулось  на
землю. В руках Дерсу дымилась винтовка.
   Еще несколько секунд в лесу был слышен треск ломаемых сучьев,  затем  все
стихло.
   Кабан, обитающий в Уссурийском крае (Sus scrofa  continentalis  Nehr.)  -
вид, близкий к японской дикой свинье, - достигает  295  килограммов  веса  и
имеет наибольшие размеры: 2 метра в длину и 1 метр в высоту.  Общая  окраска
животного бурая; спина и ноги черные, поросята  всегда  продольно-полосатые.
Тело его овальное,  несколько  сжатое  с  боков  и  поддерживается  четырьмя
крепкими ногами. Шея короткая и очень  сильная;  голова  клиновидная;  морда
оканчивается довольно твердым и подвижным "пятачком",  при  помощи  которого
дикая свинья копает земпю. Кабан  относится  к  бугорчато-зубным,  но  кроме
корневых зубов самцы вооружены еще  острыми  клыками,  которые  с  возрастом
увеличиваются, загибаются назад и достигают длины 20  сантиметров.  Так  как
кабан любит тереться о стволы елей, кедров и пихт, жесткая щетина его бывает
часто запачкана смолой. Осенью во время холодов  он  валяется  в  грязи.  От
этого к щетине его примерзает вода, сосульки все  увеличиваются  и  образуют
иногда такой толстый слой льда, что он служит помехой его движениям.
   Область распространения диких свиней в Уссурийском крае тесно  связана  с
распространением кедра, ореха, лещины и дуба. Северная граница этой  области
проходит от низов Хунгари, через среднее течение  Анюя,  верхнее  -  Хора  и
истоки Бикина, а оттуда идет через Сихотэ-Алинь на  север  к  мысу  Успения.
Одиночные кабаны попадаются и на реках Копи, Хади и  Тумнину.  Животное  это
чрезвычайно подвижное и сильное. Оно прекрасно видит, отлично слышит и имеет
хорошее обоняние. Будучи ранен, кабан становится весьма опасен.
   Беда неразумному охотнику,  который  без  мер  предосторожности  вздумает
пойти по подранку. В этих  случаях  кабан  ложится  на  свой  след,  головой
навстречу преследователю. Завидев  человека,  он  с  такой  стремительностью
бросается на него, что последний нередко не успевает даже приставить приклад
ружья к плечу и выстрелить.
   Кабан, убитый гольдом, оказался двухгодовалой свиньей.
   Я спросил старика, почему он не стрелял секача.
   - Его старый люди, - сказал он про кабана с клыками. -  Его  худо  кушай,
мясо мало-мало пахнет.
   Меня поразило, что Дерсу кабанов называет  "людьми".  Я  спросил  его  об
этом.
   - Его все равно люди, - подтвердил он, - только  рубашка  другой.  Обмани
понимай, сердись понимай, кругом понимай! Все равно люди...
   Для меня стало ясно. Воззрение на  природу  этого  первобытного  человека
было анимистическое, и потому все окружающее он очеловечивал.
   На горе мы пробыли довольно долго. Незаметно кончился  день.  У  облаков,
столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного
металла. Сквозь них прорывались солнечные лучи и веерообразно расходились по
небу.
   Дерсу наскоро освежевал убитого кабана, взвалил его к себе на плечи, и мы
пошли к дому. Через час мы были уже на биваке.
   В китайских фанзах было тесно и дымно, поэтому  я  решил  лечь  спать  на
открытом воздухе вместе с Дерсу.
   - Моя думай, - сказал он, поглядывая на небо, - ночью тепло будет, завтра
вечером - дождь...
   Я долго не мог уснуть. Всю ночь мне мерещилась кабанья морда с  раздутыми
ноздрями. Ничего другого, кроме этих ноздрей, я не видел  Они  казались  мне
маленькими точками. Потом вдруг увеличивались в размерах. Это  была  уже  не
голова кабана, а гора и ноздри - пещеры, и будто в пещерах  опять  кабаны  с
такими же дыроватыми мордами.
   Странно  устроен  человеческий  мозг.  Из  впечатлений  целого  дня,   из
множества разнородных явлений и тысячи предметов, которые  всюду  попадаются
на  глаза,  что-нибудь  одно,  часто   даже   не   главное,   а   случайное,
второстепенное, запоминается сильнее, чем все  остальное!  Некоторые  места,
где у меня не было никаких приключений, я помню гораздо лучше, чем  те,  где
что-нибудь случилось. Почему-то запомнились одно дерево,  которое  ничем  не
отличалось от других деревьев, муравейник, пожелтевший лист, один вид мха  и
т. д. Я думаю, что я мог бы вещи эти нарисовать подробно со всеми деталями.
 
 
 
 

Глава 4. В деревне Казакевичево

 
 
 
 
   Приметы Дерсу о погоде. - Перестрелка. - Равнодушие  корейцев  -  Деревня
Казакевичево - Экскурсия на речные террасы. - Дерсу устраивается на  ночь  -
Тропа до деревни Ляличи.
 
 
   Утром я проснулся позже других. Первое, что  мне  бросилось  в  глаза,  -
отсутствие солнца. Все небо было в тучах. Заметив,  что  стрелки  укладывают
вещи так, чтобы их не промочил дождь, Дерсу сказал:
   - Торопиться не надо. Наша днем хорошо ходи, вечером будет дождь.
   Я спросил его, почему он так думает.
   - Тебе сам посмотри, - ответил гольд. - Видишь, маленькие птицы туда-сюда
ходи, играй, кушай. Дождь скоро - его тогда тихонько сиди, все равно спи.
   Действительно,  я  вспомнил,  что  перед  дождем  всегда  бывает  тихо  и
сумрачно, а теперь - наоборот: лес жил полной  жизнью;  всюду  перекликались
дятлы, сойки и кедровки и весело посвистывали суетливые поползни.
   Расспросив китайца о дороге, мы тронулись в путь.
   После горы Тудинзы  долина  реки  Лефу  сразу  расширяется  (от  1  до  3
километров). Отсюда начинались жилые места.
   Часам к двум мы дошли до  деревни  Николаевки,  в  которой  насчитывалось
тогда тридцать шесть дворов. Отдохнув немного, я велел Олентьеву купить овса
и накормить хорошенько лошадей, а сам  вместе  с  Дерсу  пошел  вперед.  Мне
хотелось поскорей дойти до ближайшей деревни Казакевичево и  устроить  своих
спутников на ночь под крышу.
   Осенью в пасмурный день  всегда  смеркается  рано.  Часов  в  пять  начал
накрапывать дождь. Мы прибавили шагу. Скоро дорога разделилась надвое.  Одна
шла за реку, другая как будто бы направлялась в горы. Мы выбрали  последнюю.
Потом  стали  попадаться  другие  дороги,   пересекающие   нашу   в   разных
направлениях. Когда мы подходили к деревне, было уже совсем темно.
   В это время стрелки дошли до перекрестка дорог и,  не  зная,  куда  идти,
дали два выстрела. Опасаясь, что они могут заблудиться, я ответил им тем же.
Вдруг в ближайшей фанзе раздался крик, и вслед за  тем  из  окна  ее  грянул
выстрел, потом другой, третий, и через несколько минут стрельба поднялась по
всей деревне. Я ничего не мог понять: дождь, крики, ружейная  пальба...  Что
случилось,  почему  поднялся  такой  переполох?  Вдруг  из-за  одной   фанзы
показался свет. Какой-то кореец нес в одной  руке  керосиновый  факел,  а  в
другой берданку. Он бежал и кричал что-то по-своему.  Мы  бросились  к  нему
навстречу. Неровный красноватый свет факела прыгал по лужам  и  освещал  его
искаженное страхом лицо. Увидев нас, кореец бросил факел на землю, выстрелил
в упор в Дерсу и убежал. Разлившийся по земле керосин вспыхнул  и  загорелся
дымным пламенем.
   - Ты не ранен? - спросил я Дерсу.
   - Нет, - сказал он и стал подымать факел. Я видел, что в него стреляют, а
он стоял во весь свой рост, махал рукой и что-то кричал корейцам.
   Услышав стрельбу, Олентьев решил, что мы подверглись нападению  хунхузов.
Оставив при лошадях двух коноводов, он с остальными людьми бросился к нам на
выручку. Наконец стрельба из ближайшей к нам фанзы прекратилась. Тогда Дерсу
вступил с корейцами в переговоры. Они ни за что не хотели открывать  дверей.
Никакие увещевания не помогли. Корейцы ругались и грозили возобновить пальбу
из ружей.
   Нечего делать, надо было становиться  биваком.  Мы  разложили  костры  на
берегу реки и начали ставить палатки. В стороне стояла старая  развалившаяся
фанза, а рядом с ней были сложены груды  дров,  заготовленных  корейцами  на
зиму. В деревне стрельба долго еще не прекращалась. Те  фанзы,  что  были  в
стороне, отстреливались всю ночь. От кого? Корейцы и сами  не  знали  этого.
Стрелки и ругались и смеялись.
   На другой день была назначена дневка.  Я  велел  людям  осмотреть  седла,
просушить то, что промокло, и почистить  винтовки.  Дождь  перестал;  свежий
северо-западный ветер разогнал тучи; выглянуло солнце.
   Я оделся и пошел осматривать деревню.
   Казалось бы, что после вчерашней перепалки корейцы должны были прийти  на
наш бивак и посмотреть людей, в которых они стреляли. Ничего  подобного.  Из
соседней фанзы вышло двое мужчин. Они были одеты в белые куртки  с  широкими
рукавами, в белые ватные шаровары  и  имели  плетеную  веревочную  обувь  на
ногах. Они даже не взглянули на нас и прошли мимо. Около другой фанзы  сидел
старик и крутил нитки. Когда я подошел к нему, он поднял голову и  посмотрел
на меня такими глазами, в которых нельзя было прочесть  ни  любопытства,  ни
удивления. По дороге навстречу нам шла женщина, одетая в белую юбку и  белую
кофту; грудь ее была открыта. Она несла на голове глиняный кувшин с водой  и
шла прямо, ровной походкой,  глядя  вниз  на  землю.  Поравнявшись  с  нами,
кореянка не посторонилась и, не поднимая глаз, прошла мимо. И всюду, куда  я
ни приходил, я видел то  удивительное  равнодушие,  которым  так  отличаются
корейцы. "Страна утреннего спокойствия", - вспомнилось мне название,  данное
Корее. Это спокойствие очень похоже на  тупость.  Казалось,  здесь  не  было
жизни, а были только одни механические движения.
   Корейцы живут хуторами. Фанзы их разбросаны  на  значительном  расстоянии
друг от друга, и каждая находится в середине своих  полей  и  огородов.  Вот
почему небольшая корейская деревня сплошь и рядом  занимает  пространство  в
несколько квадратных километров.
   Возвращаясь назад к биваку, я вошел в одну из фанз. Тонкие стены ее  были
обмазаны глиной изнутри и снаружи. В фанзе имелось трое дверей с решетчатыми
окнами, оклеенными бумагой. Соломенная  четырехскатная  крыша  была  покрыта
сетью, сплетенной из сухой травы.
   Корейские фанзы  все  одинаковы.  Внутри  их  имеется  глиняный  кан.  Он
занимает  больше  половины  помещения.  Под  каном  проходят  печные  трубы,
согревающие полы в комнатах и распространяющие тепло по всему дому.  Дымовые
ходы выведены наружу в большое дуплистое дерево, заменяющее трубу.  В  одной
половине фанзы, где находятся каны, помещаются люди, в  другой,  с  земляным
полом, - куры, лошади и рогатый скот. Жилая половина дощатыми  перегородками
разделяется еще на отдельные комнаты, устланные чистыми циновками.  В  одной
комнате помещаются женщины с детьми, в других - мужчины и гости.
   В фанзе я увидел ту  самую  женщину,  которая  переходила  нам  дорогу  с
кувшином на голове. Она сидела на корточках и деревянным ковшом  наливала  в
котел воду. Делала она это медленно, высоко поднимала  ковш  кверху  и  лила
воду как-то странно - через руку в правую сторону. Она равнодушно  взглянула
на меня и молча продолжала свое дело. На кане сидел мужчина лет пятидесяти и
курил трубку. Он не шевельнулся и ничего не ответил на  мое  приветствие.  Я
посидел с минуту, затем вышел на улицу и направился к своим спутникам. После
обеда я отправился экскурсировать по окрестностям. Переправившись на  другую
сторону реки, я поднялся на возвышенность. Это была древняя речная  терраса,
высотой в 20 метров. Нижние слои ее состоят  из  песчаников,  верхний  -  из
пористой лавы. Большие пустоты в лаве свидетельствовали о том, что в  момент
извержения  она  была  сильно  насыщена  газами.  Многие  пустоты  выполнены
каким-то минералом черного и серо-синего цвета.
   С высоты террасы мне открывался чудный вид на долину  реки  Лефу.  Правый
берег, где расположилась деревня Казакевичево, был низменный. В этих  местах
Лефу принимает в себя четыре притока: Малую Лефу и Пичинзу - с левой стороны
и Ивановку и Лубянку - с правой. Между устьями двух последних, на  такой  же
древней речной террасе, расположилось большое село Ивановское, насчитывающее
около двухсот дворов. Дальше долина Лефу  становится  расплывчатой.  Пологие
холмы,  мало  возвышающиеся   над   общим   уровнем,   покрыты   дубовым   и
черно-березовым редколесьем.
   Часа два я бродил по окрестностям и наконец опять подошел к обрыву.
   День склонялся к вечеру. По небу медленно ползли легкие розовые  облачка.
Дальние горы,  освещенные  последними  лучами  заходящего  солнца,  казались
фиолетовыми. Оголенные от листвы деревья приняли однотонную серую окраску. В
нашей деревне по-прежнему царило полное спокойствие. Из  длинных  труб  фанз
вились белые дымки. Они быстро  таяли  в  прохладном  вечернем  воздухе.  По
дорожкам кое-где мелькали белью фигуры корейцев. Внизу, у самой реки,  горел
огонь. Это был наш бивак.
   Когда я возвращался назад, уже смеркалось. Вода в реке казалась черной, и
на спокойной поверхности ее отражались  пламя  костра  и  мигающие  на  небе
звезды. Около огня сидели стрелки: один что-то рассказывал, другие смеялись.
   - Ужинать! - крикнул артельщик. Смех и шутки сразу прекратились.
   После чая я сел у огня и стал  записывать  в  дневнике  свои  наблюдения.
Дерсу разбирал свою котомку и поправлял костер.
   - Мало-мало холодно, - сказал он, пожимая плечами.
   - Иди спать в фанзу, - посоветовал я ему.
   - Не хочу, - ответил он, - моя всегда так спи.
   Затем он натыкал позади  себя  несколько  ивовых  прутьев  и  обтянул  их
полотнищами палатки, потом постелил на землю козью  шкуру,  сел  на  нее  и,
накинув себе на плечи кожаную куртку, закурил трубку. Через несколько  минут
я услышал легкий  храп.  Он  спал.  Голова  его  свесилась  на  грудь,  руки
опустились, погасшая трубка выпала изо рта и лежала на коленях... "И так всю
жизнь, - подумал я. - Каким тяжелым трудом, ценой каких лишений добывал себе
этот человек средства к жизни!" Но тотчас я поймал  себя  на  другой  мысли:
едва ли бы этот зверолов согласился променять свою свободу. Дерсу  по-своему
был счастлив.
   В стороне глухо шумела река; где-то за деревней лаяла собака; в одной  из
фанз плакал ребенок. Я завернулся в бурку, лег  спиной  к  костру  и  сладко
уснул.
   На другой день чуть свет мы все были уже на ногах. Ночью наши лошади,  не
найдя корма на корейских пашнях, ушли к горам на отаву. Пока их разыскивали,
артельщик приготовил чай и сварил кашу. Когда стрелки вернулись с конями,  я
успел закончить свои работы. В восемь часов утра мы выступили в путь.
   От описанного села Казакевичево по долине реки Лефу есть две дороги. Одна
из них, кружная, идет на село  Ивановское,  другая,  малохоженая  и  местами
болотистая, идет по левому берегу реки. Мы выбрали  последнюю.  Чем  дальше,
тем долина все более и более принимала характер луговой.
   По всем признакам  видно  было,  что  горы  кончаются.  Они  отодвинулись
куда-то в сторону, и на место их выступили широкие и пологие увалы, покрытые
кустарниковой  порослью.  Дуб  и  липа  дровяного  характера  с   отмерзшими
вершинами растут здесь кое-где группами и в одиночку.  Около  самой  реки  -
частые насаждения ивы, ольхи и черемухи. Наша тропа стала принимать влево, в
горы и увела нас от реки километра на четыре.
   В этот день мы немного не дошли до деревни Ляличи и  заночевали  в  шести
километрах от нее.
   Вечером я сидел с Дерсу у костра и беседовал с ним о дальнейшем  маршруте
по реке Лефу. Гольд говорил, что далее пойдут обширные болота и  бездорожье,
и советовал плыть на лодке, а лошадей и часть команды  оставить  в  Ляличах.
Совет его был вполне  благоразумный.  Я  последовал  ему  и  только  изменил
местопребывание команды.

Глава 5. Нижнее течение Лефу

 
 
 
 
   Ночевка около деревни Ляличи. - Море травы. -  Осенний  перелет  птиц.  -
Стрельба Дерсу. - Село Халкидон. - Живая вода  и  живой  огонь.  -  Пернатое
население болот. - Теневой сегмент земли. - Тяжелое состояние после  сна.  -
Перемена погоды
 
 
   На другое утро я взял с собой Олентьева и стрелка Марченко,  а  остальных
отправил в село Черниговку с приказанием дожидаться там  моего  возвращения.
При содействии старосты нам очень скоро удалось заполучить довольно  сносную
плоскодонку. За нее мы отдали  двенадцать  рублей  деньгами  и  две  бутылки
водки.  Весь  день  был  употреблен  на  оборудование   лодки.   Дерсу   сам
приспособлял весла, устраивал из  колышков  уключины,  налаживал  сиденья  и
готовил шесты. Я любовался, как работа у него в руках спорилась и кипела. Он
никогда не суетился, все действия его были обдуманы, последовательны, и ни в
чем не было проволочек. Видно было, что  он  в  жизни  прошел  такую  школу,
которая приучила его  быть  энергичным,  деятельным  и  не  тратить  времени
понапрасну. Случайно в одной избе  нашлись  готовые  сухари.  А  больше  нам
ничего не надо было. Все остальное - чай, сахар, соль, крупу и консервы - мы
имели в достаточном  количестве.  В  тот  же  вечер  по  совету  гольда  все
имущество было перенесено в лодку, а сами мы остались ночевать на берету.
   Ночь выпала ветреная  и  холодная.  За  недостатком  дров  огня  большого
развести было нельзя, и потому все зябли и почти не спали.
   Как я  ни  старался  завернуться  в  бурку,  но  холодный  ветер  находил
где-нибудь лазейку и знобил то плечо, то бок, то спину. Дрова  были  плохие,
они трещали и бросали во все стороны искры. У Дерсу прогорело одеяло. Сквозь
дремоту я слышал, как он ругал полено, называя его по-своему - "худой люди".
   - Его постоянно так гори - все равно кричи, - говорил он  кому-то  и  при
этом изобразил своим голосом, как трещат дрова. - Его надо гоняй.
   После этого я слышал всплеск  по  реке  и  шипение  головешки.  Очевидно,
старик бросил ее в воду. Потом мне удалось как-то согреться, и я уснул.
   Ночью я проснулся и увидел Дерсу, сидящего у костра. Он поправлял  огонь.
Ветер раздувал пламя во все стороны.  Поверх  бурки  на  мне  лежало  одеяло
гольда. Значит, это он прикрыл меня, вот почему я и согрелся.  Стрелки  тоже
были прикрыты его палаткой. Я предлагал Дерсу  лечь  на  мое  место,  но  он
отказался.
   - Не надо, капитан, - сказал он. - Тебе спи, моя  буду  караулить  огонь.
Его шибко вредный, - он указал на дрова.
   Чем ближе я присматривался к этому человеку, тем больше он мне  нравился.
С каждым днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм
особенно свойствен дикому человеку, а чувство  гуманности,  человеколюбия  и
внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся  ли  я?  Под
эти мысли я опять задремал и проспал до утра.
   Когда совсем рассвело, Дерсу разбудил нас. Он согрел чай и изжарил  мясо.
После завтрака я отправил команду с лошадьми в Черниговку, затем мы спустили
лодку в воду и тронулись в путь.
   Подгоняемая шестами, лодка наша хорошо шла по течению.  Километров  через
пять мы достигли железнодорожного  моста  и  остановились  на  отдых.  Дерсу
рассказал, что в этих местах он бывал еще мальчиком с отцом,  они  приходили
сюда на охоту за козами. Про железную  дорогу  он  слышал  от  китайцев,  но
никогда ее раньше не видел.
   После краткого отдыха мы поплыли  дальше.  Около  железнодорожного  моста
горы кончились. Я вышел из лодки и поднялся  на  ближайшую  сопку,  чтобы  в
последний раз осмотреться во все  стороны.  Красивая  панорама  развернулась
перед моими глазами. Сзади, на востоке, толпились горы: на юге были  пологие
холмы, поросшие лиственным редколесьем; на севере,  насколько  хватал  глаз,
расстилалось бесконечное низменное пространство, покрытое травой. Сколько  я
ни напрягал зрение, я не мог увидеть конца этой низины. Она уходила вдаль  и
скрывалась  где-то  за  горизонтом.  Порой  по  ней  пробегал  ветер.  Трава
колыхалась и волновалась, как море. Кое-где  группами  и  в  одиночку  росли
чахлые березки и другие какие-то деревья. С горы, на которой я  стоял,  реку
Лефу далеко можно было проследить по ольшаникам и ивнякам,  растущим  по  ее
берегам в изобилии. Вначале она сохраняет свое северо-восточное направление,
но, не доходя сопок, видневшихся на западе километрах в восьми, поворачивает
на север и немного склоняется к востоку.  Бесчисленное  множество  протоков,
слепых рукавов, заводей и озерков окаймляет ее с обеих  сторон.  Низина  эта
казалась безжизненной и пустынной. Ярко блестевшие на солнце в разных местах
лужи свидетельствовали о том, что долина Лефу в дождливый период года  легко
затопляется водой.
   На всем этом пространстве Лефу принимает  в  себя  с  левой  стороны  два
притока: Сандуган и Хунухезу. Последняя протекает по такой  же  низменной  и
болотистой долине, как и сама Лефу.
   К полудню мы доехали еще до одной возвышенности, расположенной  на  самом
берегу реки, с левой стороны. Сопка эта высотою 120  -  140  метров  покрыта
редколесьем из дуба,  березы,  липы,  клена,  ореха  и  акаций.  Отсюда  шла
тропинка, вероятно, к селу Вознесенскому, находящемуся западнее,  километрах
в двенадцати.
   Во вторую половину дня  мы  проехали  еще  столько  же  и  стали  биваком
довольно рано.
   Долгое сидение в лодке наскучило, и потому всем хотелось выйти и  размять
онемевшие  члены.  Меня  тянуло  в  поле.  Олентьев  и  Марченко   принялись
устраивать бивак, а мы с Дерсу пошли на охоту.  С  первого  же  шага  буйные
травы охватили нас со всех сторон. Они были так  высоки  и  так  густы,  что
человек в них казался утонувшим. Внизу, под ногами, - трава, спереди и сзади
- трава, с боков - тоже трава и только вверху - голубое небо. Казалось,  что
мы шли по дну травяного  моря.  Это  впечатление  становилось  еще  сильнее,
когда, взобравшись на какую-нибудь кочку, я видел, как степь волновалась.  С
робостью и опаской я опять погружался в траву и шел дальше.  В  этих  местах
так же легко заблудиться, как и в лесу. Мы несколько раз сбивались с дороги,
но тотчас же спешили исправить свои  ошибки.  Найдя  какую-нибудь  кочку,  я
взбирался на нее и старался рассмотреть  что-нибудь  впереди.  Дерсу  хватал
вейник и полынь руками и пригибал их к земле. Я смотрел вперед, в стороны, и
всюду передо мной расстилалось бесконечное волнующееся травяное море.
   Главными представителями этих трав будут: тростники (Phragmites  communis
Trin.) высотой до 3 метров,  вейник  (Calamagrostis  willosa  Mutel)  -  1,5
метра, полынь (Artemisia wulgaris L.) - 2 метра и др.  Из  древесных  пород,
растущих  по  берегам  проток,  можно  отметить  кустарниковую  лозу  (Salix
wiminalis L.), осину (Populus tremula L.), белую  березу  (Betula  latifolia
Tausch), ольху (Ainus hirsuta Turcz.) и др.
   Население этих болотистых степей главным образом пернатое. Кто не бывал в
низовьях Лефу во время перелета, тот не  может  себе  представить,  что  там
происходит. Тысячи тысяч птиц большими  и  малыми  стаями  тянулись  к  югу.
Некоторые шли в обратном направлении, другие - наискось в сторону.  Вереницы
их то подымались кверху, то опускались вниз, и все разом, ближние и дальние,
проектировались на фоне неба, в особенности внизу, около горизонта,  который
вследствие  этого  казался  как  бы  затянутым  паутиной.  Я  смотрел,   как
очарованный.
   Выше всех были орлы. Распластав свои могучие крылья, они парили, описывая
большие круги. Что для  них  расстояния?  Некоторые  из  них  кружились  так
высоко, что едва были заметны. Ниже их, но все же высоко над землей,  летели
гуси. Эти осторожные птицы шли правильными косяками и, тяжело вразброд махая
крыльями, оглашали воздух своими  сильными  криками.  Рядом  с  ними  летели
казарки и лебеди. Внизу, близко к земле, с шумом  неслись  торопливые  утки.
Тут были стаи грузной кряквы, которую легко можно было узнать по  свистящему
шуму, издаваемому ее крыльями, и совсем над водой тысячами  летели  чирки  и
другие мелкие утки. Там и сям в воздухе виднелись канюки  и  пустельга.  Эти
представители соколов описывали красивые круги, подолгу  останавливались  на
одном месте и, трепеща крыльями, зорко высматривали на земле  добычу.  Порой
они отлетали в сторону,  опять  описывали  круги  и  вдруг,  сложив  крылья,
стремглав бросались книзу, но, едва коснувшись травы, снова быстро  взмывали
вверх. Грациозные и подвижные чайки и изящные проворные крачки своей снежной
белизной мелькали в синеве лазурного неба. Кроншнепы летели легко, плавно  и
при полете своем делали удивительно красивые повороты.  Остроклювые  крохали
на лету посматривали по сторонам, точно выискивая место,  где  бы  им  можно
было остановиться. Сивки-моряки держались  болотистых  низин.  Лужи  стоячей
воды, видимо, служили для них вехами, по которым они и держали  направление.
И вся масса птиц неслась к югу. Величественная картина!
   Вдруг совершенно неожиданно откуда-то взялись две козули. Они были от нас
шагах в шестидесяти. В густой траве их почти не было видно - мелькали только
головы с растопыренными ушами и белые пятна около задних ног. Отбежав  шагов
полтораста,  козули  остановились.  Я  выпалил  из  ружья   и   промахнулся.
Раскатистое эхо подхватило звук выстрела и  далеко  разнесло  его  по  реке.
Тысячи птиц поднялись от воды и с криком полетели во все стороны. Испуганные
козули сорвались с места и снова пошли большими прыжками.  Тогда  прицелился
Дерсу. И в тот момент, когда голова одной из них показалась над  травой,  он
спустил курок. Когда дым рассеялся, животных уже не было видно. Гольд  снова
зарядил свою винтовку и не торопясь пошел вперед. Я молча последовал за ним.
Дерсу огляделся, потом повернул назад, пошел  в  сторону  и  опять  вернулся
обратно. Видно было, что он что-то искал.
   - Кого ты ищешь? - спросил я его.
   - Козулю, - отвечал он.
   - Да ведь она ушла.
   - Нет, - сказал он уверенно. - Моя в голову его попади. Я  принялся  тоже
искать убитое животное, хотя и не совсем верил гольду. Мне казалось, что  он
ошибся.  Минут  через  десять  мы  нашли  козулю.   Голова   ее   оказалась,
действительно, простреленной. Дерсу взвалил ее  себе  на  плечи  и  тихонько
пошел обратно. На бивак мы возвратились уже в сумерки.
   Вечерняя заря еще пыталась было бороться с  надвигающейся  тьмой,  не  не
могла ее осилить, уступила и ушла  за  горизонт.  Тотчас  на  небе  замигали
звезды, словно и они  обрадовались  тому,  что  наконец-то  солнце  дало  им
свободу. Около протоки темнела какая-то роща. Деревьев теперь разобрать было
нельзя: они все стали похожи друг на друга. Сквозь них виднелся свет  нашего
костра. Вечер был тихий и прохладный. Слышно было, как где-то неподалеку  от
нас с шумом опустилась в воду стая уток. По полету можно  было  узнать,  что
это были чирки.
   После ужина Дерсу и Олентьев принялись  свежевать  козулю,  а  я  занялся
своей работой. Покончив с дневником, я лег, но долго не мог уснуть.  Едва  я
закрывал глаза, как передо мной тотчас появлялась  качающаяся  паутина:  это
было волнующееся травяное море и бесчисленные стаи гусей и уток. Наконец под
утро я уснул.
   На следующий день мы встали довольно рано, наскоро напились чаю,  уложили
свои пожитки в лодку и поплыли по Лефу.
   Чем дальше, тем извилистее становилась  река.  Кривуны  ее  (так  местные
жители  называют  извилины)  описывают  почти  полные  окружности  и   вдруг
поворачивают назад, опять загибаются, и нет места, где река хоть бы  немного
текла прямо.
   В нижнем течении Лефу принимает в себя с  правой  стороны  два  небольших
притока: Монастырку и Черниговку. Множество проток и длинных слепых  рукавов
идет перпендикулярно к реке, наискось и параллельно  ей  и  образует  весьма
сложную водную систему. Километров на восемь ниже Монастырки горы подходят к
Лефу и оканчиваются здесь безымянной сопкой в 290 метров высоты. У  подножия
ее расположилась деревня Халкидон.  Это  было  последнее  в  здешних  местах
селение. Дальше к северу до самого озера Ханка жилых мест не было.
   Взятые с собой запасы продовольствия подходили  к  концу.  Надо  было  их
пополнить. Мы вытащили лодку на  берег  и  пошли  в  деревню.  Посредине  ее
проходила широкая улица,  дома  стояли  далеко  друг  от  друга.  Почти  все
крестьяне были старожилами и имели надел в сто десятин.  Я  вошел  в  первую
попавшуюся избу. Нельзя сказать, чтобы на дворе было чисто, нельзя  сказать,
чтобы чисто было и в доме. Мусор, разбросанные  вещи,  покачнувшийся  забор,
сорванная  с  петель  дверь,  почерневший  от  времени  и  грязи  рукомойник
свидетельствовали о  том,  что  обитатели  этого  дома  не  особенно  любили
порядок. Когда мы зашли во двор, навстречу нам вышла женщина с  ребенком  на
руках. Она испуганно посторонилась и робко ответила на мое приветствие.
   Я невольно обратил внимание на окна. Они были с двойными рамами в  четыре
стекла. Пространство же между ними почти  до  половины  нижних  стекол  было
заполнено чем-то серовато-желтоватым. Сначала я думал,  что  это  опилки,  и
спросил хозяйку, зачем их туда насыпали.
   - Какие это опилки, - сказала женщина, - это комары.
   Я подошел поближе. Действительно, это были сухие комары. Их тут  было  по
крайней мере с полкилограмма.
   - Мы только и спасаемся от них двумя рамами в окнах, - продолжала она.  -
Они залезают между стекол и там пропадают. А в избе мы раскладываем дымокуры
и спим в комарниках.
   - А вы бы выжигали траву в болотах, - сказал ей стрелок Марченко.
   - Мы выжигали, да ничего не помогает. Комары-то из воды выходят.  Что  им
огонь! Летом трава сырая, не горит.
   В это время подошел Олентьев и  сообщил,  что  хлеб  куплен.  Обойдя  всю
деревню, мы вернулись к лодке. Тем временем Дерсу изжарил на огне  козлятину
и согрел чай. На берег за нами прибежали деревенские ребятишки. Они стояли в
стороне и поглядывали на нас с любопытством.
   Через полчаса мы тронулись дальше. Я оглянулся назад. Ребята  по-прежнему
толпились на берегу и провожали нас глазами. Река сделала поворот, и деревня
скрылась из виду. Трудно проследить  русло  Лефу  в  лабиринте  его  проток.
Ширина реки здесь колеблется от 15 до 80 метров. При этом  она  отделяет  от
себя в сторону большие слепые рукава,  от  которых  идут  длинные,  узкие  и
глубокие каналы, сообщающиеся с озерами и болотами  или  с  такими  речками,
которые также  впадают  в  Лефу  значительно  ниже.  По  мере  того  как  мы
подвигались к озеру Ханка, течение становилось  медленнее.  Шесты,  которыми
стрелки проталкивали лодку вперед, упираясь в дно реки,  часто  завязали,  и
настолько крепко, что вырывались из рук. Глубина Лефу в этих  местах  весьма
неровная. То лодка наша натыкалась на мели, то проходила по глубоким местам,
так что без малого весь шест погружался в воду.
   Почва около берегов более или  менее  твердая,  но  стоит  только  отойти
немного в сторону, как сразу попадешь в болото.  Среди  зарослей  скрываются
длинные озерки. Эти озерки и кусты ивняков и  ольшаников,  растущие  рядами,
свидетельствуют о том, что река Лефу раньше  текла  иначе  и  несколько  раз
меняла свое русло.
   К вечеру мы немного не дошли до реки Черниговки и стали биваком на  узком
перешейке между ней и небольшой протокой.
   Сегодня был особенно  сильный  перелет.  Олентьев  убил  несколько  уток,
которые и  составили  нам  превосходный  ужин.  Когда  стемнело,  все  птицы
прекратили свой лет. Кругом сразу воцарилась тишина.  Можно  было  подумать,
что степи эти совершенно безжизненны, а между тем не было ни одного  озерка,
ни одной заводи, ни одной протоки, где не ночевали бы стада лебедей,  гусей,
крохалей, уток и другой водяной птицы.
   Вечером Марченко и Олентьев улеглись спать раньше нас, а мы с  Дерсу,  по
обыкновению, сидели и  разговаривали.  Забытый  на  огне  чайник  настойчиво
напоминал о себе шипением. Дерсу отставил его немного, но  чайник  продолжал
гудеть.  Дерсу  отставил  его  еще  дальше.  Тогда  чайник  запел  тоненьким
голоском.
   - Как его кричи! - сказал Дерсу. - Худой  люди!  -  Он  вскочил  и  вылил
горячую воду на землю.
   - Как "люди"? - спросил я его в недоумении.
   - Вода, - отвечал он просто. - Ему могу кричи, могу  плакать,  могу  тоже
играй.
   Долго мне говорил этот первобытный  человек  о  своем  мировоззрении.  Он
видел живую силу в воде, видел ее тихое течение и слышал  ее  рев  во  время
наводнений.
   - Посмотри, - сказал Дерсу, указывая на огонь, - его тоже все равно люди.
   Я взглянул на костер. Дрова  искрились  и  трещали.  Огонь  вспыхивал  то
длинными, то короткими языками, то становился ярким, то тусклым; из  угольев
слагались замки, гроты, потом все это разрушалось и созидалось вновь.  Дерсу
умолк, а я долго еще сидел и смотрел на "живой огонь".
   В реке шумно всплеснула рыба. Я вздрогнул и посмотрел на Дерсу. Он  сидел
и дремал. В степи по-прежнему было тихо. Звезды на небе показывали  полночь.
Подбросив дров в костер, я разбудил гольда, и мы оба стали  укладываться  на
ночь.
   На следующий  день  мы  все  проснулись  очень  рано.  Вышло  это  как-то
случайно, само собой.
   Как только начала заниматься заря, пернатое царство поднялось на воздух и
с шумом и гамом снова понеслось к югу. Первыми снялись гуси, за  ними  пошли
лебеди, потом утки, и уже последними тронулись остальные  перелетные  птицы.
Сначала они низко летели  над  землей,  но  по  мере  того  как  становилось
светлее, поднимались все выше и выше.
   До восхода солнца мы успели отплыть от бивака километров восемь  и  дошли
до горы  Чайдинзы,  покрытой  ильмом  и  осиной.  У  подножия  ее  протекает
небольшая речка Сяохеза. Здесь долина реки Лефу становится шириной более  40
километров. С левой стороны  ее  на  огромном  протяжении  тянутся  сплошные
болота.  Лефу  разбивается  на  множество  рукавов,  которые  имеют  десятки
километров длины. Рукава разбиваются на протоки  и,  в  свою  очередь,  дают
ответвления. Эти протоки тянутся широкой  полосой  по  обе  стороны  реки  и
образуют  такой  лабиринт,  в  котором  очень  легко  заблудиться,  если  не
держаться главного русла и  польститься  на  какой-нибудь  рукав  в  надежде
сократить расстояние. Кроме упомянутой  Сяохезы,  в  Лефу  впадают  еще  две
речки: Люганка - с правой стороны и Саузту - с левой. Дальше до самого озера
Ханка никаких притоков нет.
   Мы плыли по главному руслу и только в случае крайней нужды сворачивали  в
сторону, с тем чтобы при первой же возможности выйти на реку снова.  Протоки
эти, заросшие лозой и камышами, совершенно скрывали  нашу  лодку.  Мы  плыли
тихо и нередко подходили к птицам ближе, чем на ружейный выстрел. Иногда  мы
задерживались нарочно и подолгу рассматривали их.
   Прежде всего я заметил белую  цаплю  с  черными  ногами  и  желто-зеленым
клювом. Она чинно расхаживала около берега,  покачивала  в  такт  головой  и
внимательно рассматривала дно реки. Заметив  лодку,  птица  подпрыгнула  два
раза, грузно поднялась на воздух и, отлетев  немного,  снова  спустилась  на
соседней протоке. Потом мы увидели  выпь.  Серовато-желтая  окраска  перьев,
грязно-желтый  клюв,  желтые  глаза  и  такие  же  желтые  ноги  делают   ее
удивительно непривлекательной. Эта угрюмая птица ходила сгорбившись по песку
и все время преследовала  подвижного  и  хлопотливого  кулика-сороку.  Кулик
отлетал немного, и, как только садился на землю, выпь тотчас же направлялась
туда шагом и, когда подходила близко, бросалась бегом  и  старалась  ударить
его своим острым клювом. Заметив лодку, выпь забилась в траву, вытянула  шею
и, подняв голову кверху, замерла  на  месте.  Когда  лодка  проходила  мимо,
Марченко выстрелил в нее, но не попал, хотя  пуля  прошла  так  близко,  что
задела рядом с ней камышины. Выпь не шелохнулась. Дерсу рассмеялся.
   . - Его шибко хитрый люди. Постоянно так обмани, - сказал он.
   Действительно, теперь выпь нельзя уже было заметить, окраска ее  оперения
и поднятый кверху клюв совершенно затерялись в траве.
   Дальше мы увидели новую картину. Низко над водой около  берега  на  ветке
лозняка уединенно сидел зимородок. Эта маленькая птичка с большой головой  и
с большим клювом, казалось, дремала. Вдруг она ринулась в  воду,  нырнула  и
снова показалась на поверхности, держа в клюве  маленькую  рыбку.  Проглотив
добычу, зимородок сел на ветку и опять погрузился в дремоту, но, услышав шум
приближающейся лодки, с криком понесся вдоль реки. Яркой  синевой  мелькнуло
его оперенье. Отлетев немного, он уселся на куст, потом отлетел еще дальше и
наконец совсем скрылся за поворотом.
   Раза два мы встречали болотных курочек-лысух - черных ныряющих  птичек  с
большими ногами, легко и свободно ходивших по листьям водяных растений. Но в
воздухе они казались беспомощными. Видно было, что это не их родная  стихия.
При полете они как-то странно болтали ногами. Создавалось впечатление, будто
они недавно вышли из гнезда и еще не научились летать как следует.
   Кое-где в стоячих водах держались поганки с торчащими в сторону ушами и с
воротничками из цветных перьев. Они не улетали, а спешили спрятаться в траве
или нырнуть в воду.
   Погода нам благоприятствовала. Был  один  из  тех  теплых  осенних  дней,
которые так часто бывают  в  Южно-Уссурийском  крае  в  октябре.  Небо  было
совершенно безоблачное, ясное; легкий ветерок тянул с запада.  Такая  погода
часто обманчива, и нередко после нее начинают дуть холодные  северо-западные
ветры, и чем дольше стоит такая тишь, тем резче будет перемена.
   Часов в одиннадцать утра мы сделали большой привал  около  реки  Люганки.
После обеда люди легли отдыхать, а я пошел побродить по берегу.  Куда  я  ни
обращал свой взор, я всюду видел только траву и  болото.  Далеко  на  западе
чуть-чуть виднелись  туманные  горы.  По  безлесным  равнинам  кое-где,  как
оазисы, темнели пятна мелкой кустарниковой поросли.
   Пробираясь к ним,  я  спугнул  большую  болотную  сову  -  "ночную  птицу
открытых пространств", которая днем всегда прячется в траве.  Она  испуганно
шарахнулась в сторону от меня и, отлетев немного, опять опустилась в болото.
Около кустов я сел отдохнуть и вдруг услышал слабый  шорох.  Я  вздрогнул  и
оглянулся. Но страх мой оказался напрасным. Это были камышовки. Они  порхали
по  тростникам,  поминутно  подергивая  хвостиком.  Затем  я   увидел   двух
крапивников. Миловидные рыжевато-пестрые птички эти все  время  прятались  в
зарослях, потом выскакивали вдруг где-нибудь с другой стороны  и  скрывались
снова под сухой травой. Вместе с ними была одна камышовка-овсянка.  Она  все
время лазала по тростникам, нагибала голову в сторону и вопрошающе  на  меня
посматривала. Я видел здесь еще много других мелких птиц,  названия  которых
мне были неизвестны.
   Через час я вернулся к своим. Марченко уже  согрел  чай  и  ожидал  моего
возвращения. Утолив жажду, мы сели в лодку и поплыли дальше. Желая пополнить
свой дневник, я спросил Дерсу, следы каких животных он видел в долине Лефу с
тех пор, как мы вышли из гор и начались  болота.  Он  отвечал,  что  в  этих
местах держатся козули, енотовидные собаки, барсуки, волки,  лисицы,  зайцы,
хорьки, выдры, водяные крысы, мыши и землеройки.
   Во вторую половину дня  мы  прошли  еще  километров  двенадцать  и  стали
биваком на одном из многочисленных островов.
   Сегодня мы имели случай  наблюдать  на  востоке  теневой  сегмент  земли.
Вечерняя заря  переливалась  особенно  яркими  красками.  Сначала  она  была
бледная, потом стала  изумрудно-зеленой,  и  по  этому  зеленому  фону,  как
расходящиеся столбы, поднялись из-за горизонта два светло-желтых луча. Через
несколько минут лучи пропали. Зеленый свет зари сделался оранжевым, а  потом
красным. Самое последнее явление  заключалось  в  том,  что  багрово-красный
горизонт стал темным, словно от  дыма.  Одновременно  с  закатом  солнца  на
востоке появился теневой сегмент земли. Одним концом  он  касался  северного
горизонта, другим - южного. Внешний край этой тени  был  пурпуровый,  и  чем
ниже  спускалось  солнце,  тем  выше  поднимался  теневой   сегмент.   Скоро
пурпуровая полоса слилась с красной  зарей  на  западе,  и  тогда  наступила
темная ночь.
   Я смотрел и восторгался, но в это время услышал, что Дерсу ворчит:
   - Понимай нету!
   Я догадался, что это замечание относилось ко мне, и спросил  его,  в  чем
дело.
   - Это худо, - сказал он, указывая на небо. -  Моя  думай,  будет  большой
ветер.
   Вечером мы долго сидели у огня. Утром встали рано, за  день  утомились  и
поэтому, как только поужинали, тотчас же легли спать. Предрассветный наш сон
был какой-то тяжелый. Во всем теле чувствовались истома и слабость, движения
были вялые. Так как это состояние ощущалось всеми одинаково, то я испугался,
думая, что мы  заболели  лихорадкой  или  чем-нибудь  отравились,  но  Дерсу
успокоил меня, что это всегда бывает при перемене погоды. Нехотя мы  поехали
и нехотя поплыли дальше. Погода  была  теплая;  ветра  не  было  совершенно;
камыши стояли неподвижно и как будто дремали. Дальние горы, виденные  дотоле
ясно, теперь совсем утонули во мгле. По  бледному  небу  протянулись  тонкие
растянутые облачка, и около солнца появились венцы. Я  заметил,  что  кругом
уже не было такой жизни, как накануне. Куда-то исчезли и гуси, и утки, и все
мелкие птицы. Только на небе парили орланы. Вероятно, они находились вне тех
атмосферных изменений, которые вызвали среди всех животных  на  земле  общую
апатию и сонливость.
   - Ничего, - говорил Дерсу. - Моя думай, половина  солнца  кончай,  другой
ветер найди есть.
   Я спросил его, отчего птицы перестали летать, и  он  прочел  мне  длинную
лекцию о перелете.
   По его словам, птицы любят двигаться против ветра. При полном штиле и  во
время теплой погоды они сидят на болотах. Если  ветер  дует  им  вслед,  они
зябнут, потому что холодный воздух проникает под перья. Тогда птицы прячутся
в траве. Только неожиданный снегопад может принудить пернатых лететь дальше,
невзирая на ветер и стужу.
   Чем ближе мы  подвигались  к  озеру  Ханка,  тем  болотистее  становилась
равнина. Деревья по берегам проток исчезли, и их место заняли редкие,  тощие
кустарники. Замедление течения в реке тотчас  сказалось  на  растительности.
Появились лилии, кувшинки, курослеп, водяной орех и  т.  д.  Иногда  заросли
травы были так густы, что лодка не могла пройти сквозь них, и  мы  вынуждены
были делать большие обходы. В одном месте мы заблудились и попали в какой-то
тупик. Олентьев хотел было выйти из лодки, но едва  вступил  на  берег,  как
провалился и увяз по колено. Тогда мы  повернули  назад,  вошли  в  какое-то
озеро и там случайно нашли свою протоку. Лабиринт, заросший травой,  остался
теперь позади, и мы могли радоваться, что отделались так  дешево.  С  каждым
днем ориентировка становится все труднее и труднее.
   Раньше по деревьям можно было далеко проследить реку, теперь же нигде  не
было даже кустов, вследствие этого на несколько метров  вперед  нельзя  было
сказать, куда свернет протока, влево или вправо.
   Предсказание Дерсу  сбылось.  В  полдень  начал  дуть  ветер  с  юга.  Он
постепенно усиливался и в то же время менял направление  к  западу.  Гуси  и
утки снова поднялись в воздух и полетели низко над землей.
   В одном месте было много плавникового леса, принесенного  сюда  во  время
наводнений. На Лефу этим пренебрегать нельзя, иначе рискуешь заночевать  без
дров. Через несколько минут стрелки разгружали лодку,  а  Дерсу  раскладывал
огонь и ставил палатку.
   До озера Ханка оставалось немного. Я знал, что река здесь  отклоняется  к
северо-востоку и впадает в восточный угол залива Лебяжьего,  названного  так
потому, что во время перелетов здесь всегда  держится  много  лебедей.  Этот
залив длиной от 6 до 8 и шириной около одного километра. Он очень мелководен
и соединяется с  озером  узкой  протокой.  Таким  образом,  для  того  чтобы
достигнуть озера на лодке, нужно было пройти еще  километров  пятнадцать,  а
напрямик целиной - не более двух с половиной  или  трех.  Выло  решено,  что
завтра мы вместе с Дерсу пойдем пешком и к сумеркам вернемся назад. Олентьев
и Марченко должны были остаться на биваке и ждать нашего возвращения.
   Вечером у всех было много свободного времени. Мы сидели  у  костра,  пили
чай и разговаривали между собой. Сухие дрова горели ярким  пламенем.  Камыши
качались и шумели, и от этого шума ветер казался  сильнее,  чем  он  был  на
самом деле. На небе лежала мгла, и сквозь  нее  чуть-чуть  виднелись  только
крупные звезды. С озера до нас доносился шум прибоя. К утру  небо  покрылось
слоистыми  облаками.  Теперь  ветер  дул  с  северо-запада.  Погода  немного
ухудшилась, но не настолько, чтобы помешать нашей экскурсии.
 
Продолжение. 
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА