©  2011-16 Целитель Природа

 

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

Русские поэты  и прозаики о природе и человеке

Баратынский Е.А., Брюсов В.Я.,

Есенин С.А., Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н., Никитин И.С.

Пушкин А.С., Тютчев Ф.И., Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

Аксаков С.Т., Беляев А.Р., Толстой А. Н. Даниэль Дефо, Арсеньев В. К.

История Российского государства

 

 

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 6. Пурга на озере Ханка

Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 год)

 
 
 

Глава 6. Пурга на озере Ханка

 
 
 
 
   Исторические и географические  сведения  об  озере  Ханка.  -  Торопливый
перелет птиц. - Заблудились. - Пурга. - Шалаш из  травы.  -  Возвращение  на
бивак. - Путь до Дмитровки. - Дерсу заботится о лодке.  -  Бивак  гольда  за
деревней. - Планы Дерсу. - Прощание. - Возвращение во Владивосток
 
 
   Озеро Ханка (по-гольдски Кенка) имеет  несколько  яйцевидную  форму.  Оно
расположено (между 44Ь36'  и  45Ь2'  северной  широты)  таким  образом,  что
закругленный овал его находится на севере, а острый конец - на юге. С  боков
этот овал  немного  сжат.  Наибольшая  ширина  озера  равна  60  километрам,
наименьшая - 30. В окружности оно около 260 километров и в длину -  85.  Это
дает площадь в 2400 квадратных километров.
   На севере Ханка имеет еще один придаток - озеро Малое Ханка  (по-китайски
Сяо-Ху и по-гольдски - Дабуку). Оно длиной в 15,  шириной  25  километров  и
отделено от большого озера только песчаной косой, по которой в прежнее время
пролегал путь из Маньчжурии в Уссурийский край. Верхняя  часть  озера  Ханка
(приблизительно  четвертая)  принадлежит   Китаю.   Граница   между   обоими
государствами проходит здесь по прямой линии от устья реки Тур  (по-китайски
Баймин-хе) к реке Сунгаче (по-китайски Суначан),  берущей  начало  из  озера
Ханка в точке, имеющей следующие географические координаты: 45Ь27'  северной
широты к 150Ь10' восточной долготы от Ферро на высоте 86 метров над  уровнем
моря.
   При Ляосской династии озеро Ханка называлось  Бэйцинхай,  а  в  настоящее
время  -  Ханка,  Хинкай  и  Синкайху,  что  значит  Озеро   процветания   и
благоденствия. Надо полагать, что название озера Ханка произошло от  другого
слова, именно от слова "ханхай", что значит "впадина". Этим  именем  китайцы
называют всякое пониженное место, будет ли это сухая или  заполненная  водой
котловина. Так они называют, например, западную часть  пустыни  Такла-Макан.
Озеро Ханка с окрестными болотами действительно представляет собой  впадину,
и потому название Ханхай вполне ему соответствует.
   Сплошные топи и болота на севере, западе и к югу от озера свидетельствуют
о том, что раньше оно было значительно больше. Устье  Лефу  было  где-нибудь
около Халкидона, а может быть, и еще южнее. Река Сунгача, вероятно, тоже  не
существовала, и озеро  соединялось  непосредственно  с  Уссури  протокой.  В
настоящее время озеро Ханка выше уровня моря не  более  как  на  50  метров.
Средняя высота хребта, отделяющего Суйфунский бассейн  от  озера,  равняется
180 метрам. Этим объясняется обилие болот и топей по долинам рек внутреннего
бассейна. Самый древний берег озера Ханка -  западный.  Здесь  в  обнажениях
видна глина третичной формации. Самыми старыми  поселками  на  озере  будут:
Турий Рог и Камень-Рыболов. Ханка, как и все озера, через  которые  проходит
река, находится в периоде обмеления.
   Наибольшая глубина его равна 10 метрам. Этот медленный процесс заполнения
озера песком и илом продолжается и теперь. Вследствие мелководья  оно  очень
бурное. Небольшое волнение уже достигает дна, поэтому  прибой  создается  не
только у берегов, но и посредине.
   Сделав нужные распоряжения, мы с Дерсу отправились в путь.
   Мы полагали, что к вечеру возвратимся  назад,  и  потому  пошли  налегке,
оставив все лишнее на биваке. На всякий случай под тужурку я надел  фуфайку,
Дерсу захватил с собой полотнище палатки и две пары меховых чулок.
   По дороге он часто посматривал на небо, что-то говорил с  собой  и  затем
обратился ко мне с вопросом:
   - Как, капитан, наша скоро назад ходи или нет?  Моя  думай,  ночью  будет
худо.
   Я ответил ему, что до Ханки недалеко и что задерживаться мы там не будем.
   Дерсу был сговорчив. Его всегда можно было  легко  уговорить.  Он  считал
своим долгом предупредить об угрожающей опасности и, если видел, что его  не
слушают, покорялся, шел молча и никогда не спорил.
   - Хорошо, капитан, - сказал он мне в ответ. - Тебе сам  посмотри,  а  моя
как ладно, так и ладно.
   Последняя фраза была обычной формой выражения им своего согласия.
   Идти можно было только по  берегам  проток  и  озерков,  где  почва  была
немного суше. Мы направились левым берегом той протоки,  около  которой  был
расположен  наш  бивак.  Она  долгое  время  шла  в  желательном   для   нас
направлении, но потом вдруг круто повернула назад. Мы оставили ее и, перейдя
через болотце, вышли к другой узкой, но очень глубокой протоке.  Перепрыгнув
через нее, мы снова пошли камышами. Затем я помню, что  еще  другая  протока
появилась у нас слева. Мы направились по правому ее берегу. Заметив, что она
загибается к югу, мы бросили ее и некоторое время шли целиной,  обходя  лужи
стоячей воды и прыгая на кочки. Так,  вероятно,  прошли  мы  километра  три.
Наконец я остановился, чтобы ориентироваться. Теперь ветер дул с севера, как
раз со стороны озера. Тростник сильно качался и шумел. Порой ветер  пригибал
его к земле, и тогда являлась возможность разглядеть то, что  было  впереди.
Северный горизонт был затянут какой-то мглой, похожей на дым. Сквозь тучи на
небе   неясно   просвечивало   солнце,   и   это   казалось   мне    хорошим
предзнаменованием. Наконец мы увидели озеро Ханка. Оно пенилось и бурлило.
   Дерсу обратил мое внимание на птиц. Он заметил у них  что-то  такое,  что
стало его беспокоить. Это не был  спокойный  перелет,  это  было  торопливое
бегство. Птица, как говорят охотники, шла валом и в беспорядке. Гуси  летели
низко, почти над самой землей. Странный вид имели они, когда  двигались  нам
навстречу и находились на линии зрения. В  это  время  они  были  похожи  на
древних летучих ящеров. Ни ног, ни хвоста не было видно -  виднелось  что-то
кургузое,  махающее  длинными  крыльями  и  приближающееся   с   невероятной
быстротой. Увидев нас, гуси сразу взмывали кверху, но, обойдя опасное место,
опять выстраивались в прежний порядок и снова спускались к земле.
   Около полудня мы с Дерсу дошли до озера. Грозный вид имело теперь пресное
море. Вода в нем кипела, как в котле. После долгого пути по травяным болотам
вид свободной водяной стихии доставлял большое удовольствие. Я сел на  песок
и стал глядеть в воду. Что-то особенно привлекательное есть в прибое.  Можно
целыми часами смотреть, как бьется вода о берег.
   Озеро было пустынным. Нигде ни одного паруса, ни одной лодки. Около  часу
мы бродили по берегу и стреляли птиц.
   - Утка кончай ходи, - сказал Дерсу  вслух.  Действительно,  перелет  птиц
сразу прекратился. Черная мгла, которая дотоле была у горизонта, вдруг стала
подыматься кверху. Солнца теперь уже совсем не было видно. По темному  небу,
покрытому тучами, точно вперегонки бежали отдельные белесоватые облака. Края
их были разорваны и висели клочьями, словно грязная вата.
   - Капитан, надо наша скоро ходи назад, - сказал Дерсу.  -  Моя  мало-мало
боится.
   В самом деле, пора было подумать о возвращении на бивак. Мы переобулись и
пошли обратно. Дойдя до зарослей,  я  остановился,  чтобы  в  последний  раз
взглянуть на озеро. Точно разъяренный зверь на привязи, оно металось в своих
берегах и вздымало кверху желтоватую пену.
   - Вода прибавляй есть, - сказал Дерсу, осматривая протоку.
   Он был прав. Сильный ветер гнал воду к устью Лефу, вследствие  чего  река
вышла из берегов и понемногу стала затоплять равнину. Вскоре  мы  подошли  к
какой-то большой протоке, преграждавшей нам путь. Место это  мне  показалось
незнакомым. Дерсу тоже не узнал его. Он остановился, подумал немного и пошел
влево. Протока стала заворачиваться и ушла куда-то в сторону. Мы оставили ее
и пошли напрямик к юту. Через несколько минут мы попали в топь и должны были
возвратиться назад к протоке. Тогда  мы  повернули  направо,  наткнулись  на
новую протоку и перешли ее вброд. Отсюда мы пошли на  восток,  но  попали  в
трясину. В одном месте мы нашли сухую полоску земли. Как мост, тянулась  она
через болото. Ощупывая почву ногами,  мы  осторожно  пробирались  вперед  и,
пройдя с полкилометра, очутились на сухом месте, густо заросшем травой. Топь
теперь осталась позади.
   Я взглянул на часы. Было около четырех часов пополудни, а  казалось,  как
будто наступили уже сумерки. Тяжелые тучи опустились ниже и быстро неслись к
югу. По моим соображениям, до реки оставалось  не  более  двух  с  половиной
километров. Одинокая сопка вдали, против которой был наш бивак, служила  нам
ориентировочным пунктом. Заблудиться мы не могли,  могли  только  запоздать.
Вдруг совершенно неожиданно перед нами очутилось довольно большое озеро.  Мы
решили обойти. Но оно оказалось длинным. Тогда мы пошли влево.  Шагов  через
полтораста перед нами появилась новая протока, идущая  к  озеру  под  прямым
углом. Мы бросились в другую сторону  и  вскоре  опять  подошли  к  тому  же
зыбучему болоту. Тогда я решил еще раз попытать счастья  в  правой  стороне.
Скоро под ногами стала хлюпать вода; дальше виднелись  большие  лужи.  Стало
ясно, что мы заблудились.  Дело  принимало  серьезный  оборот.  Я  предложил
гольду вернуться назад и разыскать тот перешеек, который привел нас на  этот
остров. Дерсу согласился. Мы пошли обратно, но вторично  его  найти  уже  не
могли.
   Вдруг ветер сразу упал. Издали донесся до нас  шум  озера  Ханка.  Начало
смеркаться, и одновременно с тем в воздухе закружилось  несколько  снежинок.
Штиль продолжался несколько минут, и вслед за тем налетел вихрь. Снег  пошел
сильнее.
   "Придется ночевать", - подумал я и вдруг вспомнил, что  на  этом  острове
нет дров: ни единого деревца, ни  единого  кустика,  ничего,  кроме  воды  и
травы. Я испугался.
   - Что будем делать? - спросил я Дерсу.
   - Моя шибко боится, - отвечал он.
   Тут я только понял весь ужас нашего положения. Ночью во время  пурги  нам
приходилось оставаться среди болот без огня и  теплой  одежды.  Единственная
моя надежда была на Дерсу. В нем одном я видел свое спасение.
   - Слушай, капитан! - сказал он. - Хорошо слушай! Надо наша скоро работай.
Хорошо работай нету - наша пропал. Надо скоро резать траву.
   Я не спрашивал его, зачем это было  нужно.  Для  меня  было  только  одно
понятно - "надо скорее резать траву". Мы быстро сняли с себя все  снаряжение
и с лихорадочной поспешностью принялись за  работу.  Пока  я  собирал  такую
охапку травы, что ее можно было взять в одну руку,  Дерсу  успевал  нарезать
столько, что еле обхватывал двумя руками.  Ветер  дул  порывами  и  с  такой
силой,  что  стоять  на  ногах  было  почти  невозможно.  Моя  одежда  стала
смерзаться. Едва успевали мы положить на землю срезанную траву,  как  сверху
ее тотчас заносило снегом. В некоторых местах Дерсу не велел  резать  траву.
Он очень сердился, когда я его не слушал.
   - Тебе понимай нету! - кричал он. -  Тебе  надо  слушай  и  работай.  Моя
понимай.
   Дерсу взял ремни от ружей, взял свой  пояс,  у  меня  в  кармане  нашлась
веревочка. Все это он свернул и сунул к  себе  за  пазуху.  Становилось  все
темнее и холоднее. Благодаря выпавшему снегу можно было кое-что  рассмотреть
на земле. Дерсу двигался с поразительной энергией. Как  только  я  прекращал
работу, он кричал мне, что надо торопиться. В  голосе  его  слышались  нотки
страха и негодования. Тогда я снова брался за нож и работал до  изнеможения.
На рубашку мне навалилось много снега. Он стал таять, и я почувствовал,  как
холодные струйки воды потекли по спине. Я думаю,  мы  собирали  траву  более
часа. Пронзительный ветер и колючий снег  нестерпимо  резали  лицо.  У  меня
озябли руки. Я стал согревать  их  дыханием  и  в  это  время  обронил  нож.
Заметив, что я перестал работать, Дерсу вновь крикнул мне:
   - Капитан, работай! Моя шибко боится! Скоро совсем пропади! Я сказал, что
потерял нож.
   - Рви  траву  руками,  -  крикнул  он,  стараясь  пересилить  шум  ветра.
Автоматически, почти бессознательно я ломал камыши, порезал руки, но  боялся
оставить работу и продолжал рвать траву до тех  пор,  пока  окончательно  не
обессилел. В  глазах  у  меня  стали  ходить  круги,  зубы  стучали,  как  в
лихорадке. Намокшая одежда коробилась и трещала.  На  меня  напала  дремота.
"Так вот замерзают", - мелькнуло у меня в голове, и вслед за тем  я  впал  в
какое-то забытье. Сколько времени продолжалось это обморочное состояние -  я
не знаю. Вдруг я почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо.  Я  очнулся.
Надо мной, наклонившись, стоял Дерсу.
   - Становись на колени, - сказал он мне.
   Я повиновался и уперся руками в землю. Дерсу накрыл меня своей  палаткой,
а затем сверху стал заваливать травой. Сразу стало  теплее.  Закапала  вода.
Дерсу долго ходил вокруг, подгребал снег и утаптывал его ногами.
   Я стал согреваться и затем впал в тяжелое дремотное  состояние.  Вдруг  я
услышал голос Дерсу:
   - Капитан, подвинься!
   Я сделал над собой усилие и прижался в сторону. Гольд вполз под  палатку,
лег рядом со мной и стал  покрывать  нас  обоих  своей  кожаной  курткой.  Я
протянул руку и нащупал на ногах у себя знакомую мне меховую обувь.
   - Спасибо, Дерсу, - говорил я ему. - Покрывайся сам.
   - Ничего, ничего, капитан, - отвечал он. - Теперь бояться  не  надо.  Моя
крепко трава вязки. Ветер ломай не могу.
   Чем  больше  засыпало  нас  снегом,  тем  теплее  становилось   в   нашем
импровизированном шалаше. Капанье сверху  прекратилось.  Снаружи  доносилось
завывание ветра. Точно где-то гудели гудки, звонили в  колокола  и  отпевали
покойников. Потом мне стали грезиться какие-то пляски,  куда-то  я  медленно
падал, все ниже и ниже, и наконец погрузился в долгий и глубокий сон... Так,
вероятно, мы проспали часов двенадцать.
   Когда я проснулся, было темно и тихо. Вдруг я заметил, что лежу один.
   - Дерсу! - крикнул я испуганно.
   - Медведи! - услышал я голос его снаружи. - Медведи! Вылезай.  Надо  своя
берлога ходи, как чужой берлога долго спи.
   Я поспешно вылез наружу и невольно закрыл глаза рукой. Кругом все  белело
от снега. Воздух был свежий, прозрачный. Морозило. По небу плыли разорванные
облака; кое-где виднелось синее небо. Хотя кругом было еще хмуро и сумрачно,
но уже чувствовалось, что  скоро  выглянет  солнце.  Прибитая  снегом  трава
лежала полосами. Дерсу собрал немного сухой ветоши, развел небольшой  огонек
и сушил на нем мои обутки.
   Теперь я понял, почему Дерсу в некоторых местах не велел резать траву. Он
скрутил ее и при помощи ремней и веревок перетянул поверх шалаша, чтобы  его
не разметало ветром. Первое, что я сделал, - поблагодарил Дерсу за спасение.
   - Наша вместе ходи, вместе работай. Спасибо не надо.
   И, как бы желая перевести разговор на другую тему, он сказал:
   - Сегодня ночью много люди пропади.
   Я понял, что "люди", о которых говорил Дерсу, были пернатые.
   После этого мы разобрали травяной шатер, взяли свои ружья и пошли  искать
перешеек. Оказалось, что наш бивак был очень близко от него.  Перейдя  через
болото, мы прошли немного по направлению к озеру Ханка, а потом свернули  на
восток к реке Лефу.
   После пурги степь казалась безжизненной и пустынной. Гуси,  утки,  чайки,
крохали - все куда-то исчезли. По буро-желтому фону большими пятнами  белели
болота,  покрытые  снегом.  Идти  было  славно,  мокрая  земля  подмерзла  и
выдерживала тяжесть ноги человека. Скоро мы вышли на реку и через  час  были
на биваке.
   Олентьев и Марченко не беспокоились о нас. Они думали,  что  около  озера
Ханка мы нашли жилье и остались там ночевать. Я переобулся напился чаю,  лег
у костра и крепко заснул. Мне грезилось, что я опять попал в болото и кругом
бушует снежная буря. Я вскрикнул и сбросил с себя одеяло. Был вечер. На небе
горели яркие звезды; длинной полосой протянулся  Млечный  Путь.  Поднявшийся
ночью ветер раздувал пламя костра  и  разносил  искры  по  полю.  По  другую
сторону огня спал Дерсу.
   На другой день утром ударил крепкий мороз. Вода всюду замерзла,  по  реке
шла шуга. Переправа через протоки Лефу отняла у нас  целый  день.  Мы  часто
попадали в слепые рукава и должны были возвращаться назад. Пройдя  километра
два нашей протокой, мы свернули в соседнюю - узкую и  извилистую.  Там,  где
она соединялась с  главным  руслом,  высилась  отдельная  коническая  сопка,
покрытая порослью дубняка. Здесь мы и  заночевали.  Это  был  последний  наш
бивак. Отсюда следовало идти походным порядком в Черниговку, где нас ожидали
остальные стрелки с конями. Уходя с бивака, Дерсу  просил  Олентьева  помочь
ему вытащить лодку на берег. Он старательно очистил  ее  от  песка  и  обтер
травой, затем перевернул вверх дном и поставил на катки. Я уже знал, что это
делается  для  того,  чтобы  какой-нибудь  "люди"  мог  в  случае  нужды  ею
воспользоваться.
   Утром мы распрощались с Лефу и в тот  же  день  после  полудня  пришли  в
деревню Дмитровку, расположенную по ту сторону Уссурийской железной  дороги.
Переходя через полотно дороги, Дерсу  остановился,  потрогал  рельсы  рукой,
посмотрел в обе стороны и сказал:
   - Гм! Моя это слыхал. Кругом люди говорили. Теперь понимай есть.
   В деревне мы встали по квартирам, но гольд не хотел идти  в  избу  и,  по
обыкновению, остался ночевать под открытым небом. Вечером  я  соскучился  по
нем и пошел его искать.
   Ночь была хотя и темная, но благодаря выпавшему снегу можно было  кое-что
рассмотреть. Во всех избах топились печи. Беловатый дым струйками выходил из
труб и спокойно подымался кверху. Вся деревня курилась. Из окон  домов  свет
выходил на улицу и освещал сугробы. В  другой  стороне,  "на  задах",  около
ручья, виднелся огонь. Я догадался, что это бивак Дерсу, и направился  прямо
туда. Гольд сидел у костра и о чем-то думал.
   - Пойдем в избу чай пить, - сказал я ему.
   Он не ответил мне и в свою очередь задал вопрос:
   - Куда завтра ходи?
   Я ответил, что пойдем в Черниговку, а оттуда -  во  Владивосток,  и  стал
приглашать его с собой. Я обещал в  скором  времени  опять  пойти  в  тайгу,
предлагал жалованье... Мы оба задумались.  Не  знаю,  что  думал  он,  но  я
почувствовал, что в сердце мое закралась тоска. Я  стал  снова  рассказывать
ему про удобства и преимущества жизни в городе. Дерсу слушал молча.  Наконец
он вздохнул и проговорил:
   - Нет, спасибо, капитан. Моя Владивосток  не  могу  ходи.  Чего  моя  там
работай? Охота ходи нету, соболя гоняй тоже не могу, город живи - моя  скоро
пропади.
   "В самом деле, - подумал я, - житель лесов не  выживет  в  городе,  и  не
делаю ли я худо, что сбиваю его с того пути, на который он встал с детства?"
   Дерсу замолчал. Он, видимо, обдумывал, что делать ему дальше. Потом,  как
бы отвечая на свои мысли, сказал:
   - Завтра моя прямо ходи. - Он указал рукой на  восток.  -  Четыре  солнца
ходи, Даубихе найди есть, потом Улахе ходи, потом - Фудин, Дзуб-Гын и  море.
Моя слыхал, там на морской стороне чего-чего много: соболь есть, олень  тоже
есть.
   Долго мы еще с ним сидели у огня  и  разговаривали.  Ночь  была  тихая  и
морозная. Изредка набегающий ветерок чуть-чуть шелестел дубовой листвой, еще
не опавшей на землю. В деревне давно уже все спали, только в том  доме,  где
поместился  я  со  своими  спутниками,  светился  огонек.  Созвездие  Ориона
показывало полночь. Наконец я встал, попрощался с гольдом, пошел  к  себе  в
избу и лег спать. Какая-то неприятная тоска овладела мной. За  это  короткое
время я успел привязаться к Дерсу. Теперь мне жаль было с ним  расставаться.
С этими мыслями я и задремал.
   На следующее утро первое, что я вспомнил, - это то, что Дерсу должен уйти
от нас. Напившись чаю, я поблагодарил хозяев и вышел на улицу.
   Стрелки были уже готовы к выступлению. Дерсу был тоже с нами.
   С первого же взгляда я увидел, что он снарядился в далекий путь.  Котомка
его была плотно уложена, пояс затянут, унты хорошо надеты.
   Отойдя от Дмитровки с километр, Дерсу остановился. Настал тяжелый  момент
расставания.
   - Прощай, Дерсу, - сказал я ему, пожимая  руку.  -  Дай  бог  тебе  всего
хорошего. Я никогда не забуду того, что ты для  меня  сделал.  Прощай!  Быть
может, когда-нибудь увидимся.
   Дерсу попрощался со стрелками, затем кивнул мне головой и пошел  в  кусты
налево. Мы остались на месте и смотрели ему вслед. В двухстах метрах от  нас
высилась небольшая горка, поросшая мелким кустарником. Минут через  пять  он
дошел до нее. На светлом фоне неба отчетливо  вырисовывалась  его  фигура  с
котомкой за плечами, с сошками и с ружьем  в  руках.  В  этот  момент  яркое
солнце взошло  из-за  гор  и  осветило  гольда.  Поднявшись  на  гривку,  он
остановился, повернулся к нам лицом, помахал рукой  и  скрылся  за  гребнем.
Словно что оторвалось у меня в груди. Я почувствовал, что  потерял  близкого
мне человека.
   - Хороший он человек, - сказал Марченко.
   - Да, таких людей мало, - ответил ему Олентьев. "Прощай, Дерсу, - подумал
я. - Ты спас мне жизнь. Я никогда не забуду этого".
   В сумерки мы дошли до Черниговки и присоединились к отряду. Вечером в тот
же день я выехал во Владивосток, к месту своей постоянной службы.
 
 
 
 

Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 год)

 
 
 
 
   Новая экспедиция. - Состав отряда. - Вьючный обоз. - Научное  снаряжение.
- Одежда и обувь. - Продовольствие. - Работа путешественника.  -  Отъезд.  -
Река Уссури. - Растительность около станции Шмаковка.  -  Пресмыкающиеся.  -
Грызуны. - Птицы. - Порядок дня в походе. - Село Успенка. - Даубихе и Улахе.
- Болото. - Охота за пчелами. Борьба пчел с муравьями
 
 
   Прошло четыре года. За это время  произошли  некоторые  перемены  в  моем
служебном положении. Я переехал в Хабаровск, где Приамурский отдел  Русского
географического  общества  предложил   мне   организовать   экспедицию   для
обследования хребта Сихотэ-Алинь и береговой полосы в Уссурийском  крае:  от
залива Ольги на север, насколько  позволит  время,  а  также  верховьев  рек
Уссури и Имана. Моими  помощниками  были  назначены  Гранатман,  Анофриев  и
Мерзляков. Кроме того, в состав экспедиционного отряда вошли шесть сибирских
стрелков (Дьяков, Егоров, Загурский, Мелян,  Туртыгин,  Бочкарев)  и  четыре
уссурийских казака (Белоножкин, Эпов, Мурзин, Кожевников).
   Кроме лиц, перечисленных в приказе, в  экспедиции  приняли  еще  участие:
бывший  в  это  время  начальником  штаба  округа  генерал-лейтенант  П.  К.
Рутковский и  в  качестве  флориста  -  лесничий  Н.  А.  Пальчевский.  Цель
экспедиции -  естественно-историческая.  Маршруты  были  намечены  по  рекам
Уссури, Улахе и Фудзину  по  десятиверстной  и  в  прибрежном  районе  -  по
сорокаверстной картам издания 1889 года.
   В то время все сведения о  центральной  части  Сихотэ-Алиня  были  крайне
скудны и не заходили за пределы случайных рекогносцировок. Что  же  касается
побережья моря к северу от залива Ольги, то о нем  имелись  лишь  отрывочные
сведения от морских офицеров, посещавших  эти  места  для  промеров  бухт  и
заливов.
   Наши сборы в экспедицию начались в половине марта и  длились  около  двух
месяцев. Мне предоставлено было право выбора стрелков из всех частей округа,
кроме  войск  инженерных  и  крепостной  артиллерии.   Благодаря   этому   в
экспедиционный отряд попали лучшие люди, преимущественно сибиряки Тобольской
и  Енисейской  губерний.  Правда,  это   был   народ   немного   угрюмый   и
малообщительный, но зато с детства привыкший переносить всякие невзгоды.
   В путешествие просилось много людей. Я записывал всех,  а  затем  наводил
справки у ротных  командиров  и  исключал  жителей  городов  и  занимавшихся
торговлей. В конце концов в отряде остались только охотники и рыболовы.  При
выборе  обращалось  внимание  на  то,  чтобы  все  умели  плавать  и   знали
какое-нибудь ремесло.
   Кроме стрелков, в экспедицию всегда просится много посторонних  лиц.  Все
эти "господа" представляют себе путешествие как легкую и  веселую  прогулку.
Они никак не  могут  понять,  что  это  тяжелый  труд.  В  их  представлении
рисуются: караваны, палатки, костры, хороший обед и отличная погода.
   Но они забывают про дожди, гнус, голодовки и  множество  других  лишений,
которым постоянно подвергается всякий путешественник, как только  он  минует
селения и углубится в лесную пустыню.
   Собираются ехать всегда многие, а выезжают на сборный пункт два  или  три
человека. Уже накануне отъезда начинаешь  получать  письма  примерно  такого
содержания: "Вследствие изменившихся  обстоятельств  ехать  не  могу.  Желаю
счастливого  пути..."  и  т.  д.  На  сборном  пункте  получаешь  такие   же
телеграммы. Наконец прибывают  двое.  Один  из  них  имеет  вид  воскресшего
охотника, другой - скромный, серьезный, ко всему  присматривающийся.  Первый
много говорит, все зло критикует и с  видом  бывалого  человека  гордо  едет
впереди отряда, едет до тех пор, пока не надоест ему безделье и пока  погода
благоприятствует. Но лишь только спрыснет  дождь  или  появятся  комары,  он
тотчас поворачивает назад, проклиная тот день и час, когда  задумал  идти  в
путешествие. Второй участник экспедиции, которого я назвал "скромный",  идет
молча и работает. К нему вскоре все привыкают. Такие люди  всегда  оставляют
по себе хорошие воспоминания. Так было и в данном случае:  собирались  ехать
многие, а поехали только те, кто был перечислен выше.
   Теперь необходимо сказать несколько  слов  о  том,  как  был  организован
вьючный обоз экспедиции. В отряде  было  двенадцать  лошадей.  Очень  важно,
чтобы люди изучили коней и чтобы лошади, в свою очередь, привыкли  к  людям.
Заблаговременно надо познакомить стрелков с уходом за лошадью, познакомить с
седловкой и с конским снаряжением, надо приучить лошадей к носке вьюков и т.
д. Для этого команда собрана была дней за тридцать до похода.
   Вьючные седла с нагрудниками и шлеями были хорошо пригнаны  к  лошадям  и
приспособлены как для перевозки тяжестей, так и для верховой езды.  Впрочем,
все участники экспедиции шли пешком, и лошадьми никто не пользовался. Особое
внимание было обращено на седельные ленчики. Дужки их были сделаны высокими,
полочки правильно разогнутыми и потники  из  лучшего  войлока  -  толстые  и
мягкие. В таких случаях никогда не надо скупиться на расходы. Надо  помнить,
что раз упущено на месте сборов, того уже нельзя будет исправить  в  дороге.
Крепкие недоуздки с железными кольцами, торбы и путы, ковочный инструмент  и
гвозди, запас подков (по  три  пары  на  каждого  коня)  и  колокольчик  для
передовой лошади, которая на пастбище водит весь табун за  собой,  дополняли
конское снаряжение. Кроме  того,  для  каждой  лошади  были  сшиты  головные
покрывала с наушниками. Без этих  приспособлений  кони  сильно  страдают  от
мошки. Она набивается в уши и разъедает их до крови.
   Вьюками  были  брезентовые  мешки  и  походные  ящики,  обитые  кожей   и
окрашенные масляной  краской.  Такие  ящики  удобно  переносимы  на  конских
вьюках, помещаются хорошо в лодках и  на  нартах.  Они  служили  нам  и  для
сидений и столами. Если не мешать имущество в ящиках и не перекладывать  его
с одного места на другое, то очень скоро запоминаешь, где  что  лежит,  и  в
случае нужды расседлываешь ту лошадь, которая несет искомый груз.
   Из животных, кроме лошадей, в отряде еще были  две  собаки:  одна  моя  -
Альпа, другая командная - Леший, крупная зверовая, по складу  и  по  окраске
напоминающая волка.
   Научное снаряжение экспедиции состояло из следующих инструментов: буссоли
Шмалькальдера,    шагомера,    секундомера,    двух    барометров-анероидов,
гипсотермометров, термометров для  измерения  температуры  воздуха  и  воды,
анемометра,    геологического    молотка,    горного    компаса,    рулетки,
фотографического аппарата, тетрадей, карандашей и бумаги. Затем  были  ящики
для собирания насекомых,  препарировочные  инструменты,  пресс,  бумага  для
сушки растений, банки с формалином и т. д.
   Кроме упомянутых инструментов, в отряде  набралось  еще  много  походного
инвентаря, как-то: котлы, чайники, топоры, поперечная пила, саперная лопата,
паяльник, струг, напильники и пр.
   Все  стрелки  были  вооружены  трехлинейными  винтовками   (без   штыков)
кавалерийского образца, приспособленными для носки на ремне. На каждого было
взято по 300 патронов, из  которых  по  50  патронов  находилось  при  себе,
остальные были отправлены на питательные базы, устроенные  на  берегу  моря.
Кроме этого оружия,  в  экспедиции  были  две  винтовки  системы  Маузера  и
Винчестера, малокалиберное ружье Франкота и двухствольный дробовик Зауэра.
   Снаряжение  стрелков  состояло  из  следующих  предметов:  финские  ножи,
патронташи, носившиеся вместо поясов, крученые веревки длиной в  2  метра  с
кольцами и небольшие кожаные сумки для разной мелочи (иголки, нитки, крючки,
гвозди и т. д.). Холщовые мешки с бельем стрелки приспособили для  носки  на
спине, сообразно чему перешили лямки. Вес вьюка каждого участника экспедиции
равнялся 12 - 15 килограммам. Летняя одежда стрелков  состояла  из  рубах  и
шаровар защитного цвета и легких фуражек.  Нарукавники,  стягивающие  рукава
около кистей рук, летом служили для защиты от комаров и мошек, а  зимой  для
того, чтобы холодный ветер не задувал под одежду. Вместо  сапог  были  сшиты
унты по туземному образцу. Эта обувь оказалась наиболее  пригодной.  Правда,
она скоро промокала, но зато скоро и высыхала.  Ноги  от  колена  до  ступни
обматывались суконными лентами., Сначала это не ладилось,  ленты  спадали  с
ног, закатанные  туго  -  давили  икры,  но  потом  сукно  вытянулось,  люди
приспособились и уже всю дорогу шли не оправляясь.  На  зиму  были  запасены
шинели, теплые  куртки,  фуфайки,  шаровары,  шитые  из  верблюжьего  сукна,
шерстяные чулки, башлыки, рукавицы и папахи. Зимняя  обувь  -  те  же  унты,
только большего размера, для того чтобы можно было набивать их сухой  травой
и надевать на теплую портянку.
   Из опыта прежних лет выяснилось, что только тогда можно хорошо  работать,
когда ночью выспишься как следует. Днем от комаров еще можно  найти  защиту,
но вечером от мелких мошек уже нет спасения.  Эти  отвратительные  насекомые
всю ночь не дают  сомкнуть  глаз.  Люди  нервничают  и  с  нетерпением  ждут
рассвета. Единственной защитой является  комарник;  он  сшивается  из  белой
дрели, через которую воздух легко проникает. Он устроен таким  образом,  что
когда в  нем  вставляли  поперечные  распорки  и  за  кольца  привязывали  к
деревьям, то получалось нечто вроде футляра, в котором  можно  было  лежать,
сидеть и работать. На случай дождя над комарником растягивался тент  в  виде
двускатной крыши. Вместо постели у каждого имелись тонкие войлоки, обшитые с
одной стороны  непромокаемым  брезентом,  под  которые  подвертывались  края
пологов. Таким образом, комарники спасали людей от дождя, от холодного ветра
и от докучливых насекомых.  Участники  экспедиции,  ведшие  научные  работы,
имели каждый по особому комарнику, а стрелки по одному на два человека,  для
чего их пологи шились больше размерами. Осенью, с  исчезновением  насекомых,
когда ночи делаются холоднее, из комарников  ставятся  односкатные  палатки.
Перед ними раскладываются длинные костры, дающие много тепла и света.
   Теперь относительно продовольствия. Общий  запас  его  был  рассчитан  на
шесть месяцев и состоял из муки, галет,  риса,  чумизы,  экспортного  масла,
сухой прессованной зелени,  соли,  перца,  горохового  порошка,  клюквенного
экстракта,  сахара  и  чая.  Ящики  с  продовольствием  были  отправлены  на
питательные базы заблаговременно и выгружены при устьях рек Тадушу,  Тютихе,
в заливе Джигит и в бухте Терней.  Там,  где  поблизости  жили  люди,  ящики
оставили близ их жилья, там же, где берег был пустынный, их просто сложили в
кучу и прикрыли брезентом, обозначив место вехой.
   Хлебные сухари брались только в сухое время года, осенью и  зимой.  Летом
они жадно впитывают в себя влагу из воздуха,  и  чем  больше  их  прикрывать
брезентами, тем скорее они портятся. То же самое  и  мясной  порошок.  Через
двадцать четыре часа после вскрытия банки он уже слипается в  комки,  а  еще
через сутки начинает  цвести  и  издавать  запах.  Мы  сушили  мясо  тонкими
ломтями. Правда, оно занимало много места и это не спасало его  от  плесени,
но все же его можно было употреблять в пищу. Перед тем  как  класть  мясо  в
котел, его надо опалить на огне; тогда плесень  сгорает  и  мясо  становится
мягким и съедобным. Сухой яичный белок и шоколад, предназначенные на  случай
голодовок, везлись как неприкосновенный запас в  особых  цинковых  коробках.
Гораздо легче сохранять белую муку. Для этого следует кулек с мукой  снаружи
смочить. Вода, проникшая сквозь холст, смешивается с мукой и  образует  слой
теста  в  палец  толщиной.  Таким  образом  получается   корка,   совершенно
непроницаемая для сырости; вместе с тем мешок становится твердым и не рвется
в дороге.
   В отряде имелась хорошо подобранная походная аптечка, набор хирургических
инструментов (бритва, ножницы, пинцеты, ланцеты, иглы, шелк,  иглодержатель,
ушной баллон, глазная ванночка, шприц Праватца)  и  значительное  количество
перевязочного материала 14 мая все было готово, 15-го числа была  отправлена
по железной дороге команда с лошадьми, а 16-го выехали из Хабаровска  и  все
остальные участники  экспедиции.  Сборным  пунктом  была  назначена  станция
Шмаковка, находящаяся  несколько  южнее  того  места,  где  железная  дорога
пересекает реку Уссури.
   К путешественнику предъявляются следующие  требования:  он  должен  уметь
организовать экспедицию и исполнить все подготовительные работы на месте еще
задолго до выступления; должен уметь собрать коллекции; уметь вести дневник;
знать, на что обратить внимание: отличить ценное от рухляди; уметь доставить
коллекции и обработать собранные материалы.
   Что  значит  путешествие,  в  чем  заключается  работа  исследователя?  К
сожалению, для этого какого-нибудь катехизиса дать нельзя. Многое зависит от
личности самого путешественника и от того, насколько он подготовлен к такого
рода деятельности.
   Первый период, период подготовительный, для нас прошел. Теперь на очереди
было само путешествие. Накануне отъезда всегда много забот  и  хлопот.  Надо
все обдумать, вспомнить, не забыли ли что-нибудь, надо  послать  телеграммы,
уложить свои вещи, известить то или иное лицо по телефону и т. д. Целый день
бегаешь по городу, являешься к начальнику и делаешь последние  распоряжения.
Вечер уходит на писание писем. Ночью почти не  спишь.  Все  время  беспокоит
одна и та же мысль: все ли сделано и все ли взято. На другой день чуть  свет
вы уже на ногах. Последние ваши хлопоты  на  вокзале  около  кассы.  Наконец
ударил станционный колокол, раздался свисток, и поезд тронулся. В эту минуту
чувствуешь,  как  какая-то  неимоверная  тяжесть  свалилась  с   плеч.   Все
беспокойства остались позади. Сознание,  что  ровно  год  будешь  вне  сферы
канцелярских влияний и ровно год тебя не будут  беспокоить  предписаниями  и
телефонами, создает  душевное  равновесие.  Чувствуешь  себя  свободным;  за
работу принимаешься с удовольствием и сам себе удивляешься,  откуда  берется
энергия.
   Мы имели отдельный вагон, прицепленный  к  концу  поезда.  Нас  никто  не
стеснял, и мы расположились как дома. День мы провели  в  дружеской  беседе,
рассматривали карты и строили планы на будущее.
   Погода была пасмурная. Дождь шел не переставая. По  обе  стороны  полотна
железной  дороги  тянулись  большие  кочковатые  болота,  залитые  водой   и
окаймленные чахлой растительностью.  В  окнах  мелькали  отдельные  деревья,
телеграфные столбы, выемки. Все это было однообразно.  День  тянулся  долго,
тоскливо. Наконец стало смеркаться. В вагоне зажгли свечи.
   Утомленные хлопотами последних дней, убаюкиваемые покачиванием  вагона  и
ритмическим стуком колес, все очень скоро уснули.
   На другой день  мы  доехали  до  станции  Шмаковка.  Отсюда  должно  было
начаться путешествие. Ночью дождь перестал, и  погода  немного  разгулялась.
Солнце ярко светило. Смоченная водой листва блестела, как  лакированная.  От
земли подымался пар... Стрелки встретили нас и указали нам квартиру.
   Остаток дня прошел в разборке имущества и  в  укладке  вьюков.  Следующий
день, 18 мая, был дан стрелкам в  их  распоряжение.  Они  переделывали  себе
унты, шили наколенники,  приготовляли  патронташи  -  вообще  последний  раз
снаряжали себя в дорогу. Вначале сразу всего не  доглядишь.  Личный  опыт  в
таких случаях - прежде всего. Важно, чтобы в главном  не  было  упущений,  а
мелочи сами сгладятся.
   Пользуясь  свободным  временем,  мы  вместе  с  П.  К.  Рутковским  пошли
осматривать окрестности.
   В этом месте течение реки Уссури чрезвычайно извилистое. Если ее вытянуть
на карте, она, вероятно, заняла бы вдвое более места. Нельзя сказать,  чтобы
река имела много притоков: кружевной вид ей придают излучины. Почти все реки
Уссурийского края имеют течение довольно прямое до тех пор,  пока  текут  по
продольным межскладочным долинам. Но  как  только  они  выходят  из  гор  на
низины, начинают делать меандры.  Тем  более  это  удивительно,  что  состав
берегов всюду один и тот же: под дерном лежит небольшой слой чернозема, ниже
- супесок, а еще ниже - толщи ила вперемежку с галькой. Я думаю,  это  можно
объяснить так: пока река течет в  горах,  она  может  уклоняться  в  сторону
только до известных пределов. Благодаря крутому падению тальвега вода в реке
движется быстро, смывает все,  что  попадается  ей  на  пути,  и  выпрямляет
течение. Река действует в одно и то же время и как  пила  и  как  напильник.
Совсем иное дело на равнине. Здесь быстрота течения значительно уменьшается,
глубина становится ровнее, берега однообразнее. При  этих  условиях  немного
нужно,  чтобы  заставить  реку  изменить  направление,  например   случайное
скопление в одном месте глины или гальки, тогда как рядом  находятся  рыхлые
пески. Вот почему такие "кривуны" непостоянны: после каждого наводнения  они
изменяются, река  образует  новые  колена  и  заносит  песком  место  своего
прежнего  течения.  Очень  часто  входы  в  старые   русла   закупориваются,
образуются длинные слепые рукава, как  в  данном  случае  мы  видим  это  на
Уссури. Среди наносов реки  много  глины.  Этим  объясняется  заболоченность
долины.
   Лето 1906 года было дождливое. Всюду по низинам стояла вода, и если бы не
деревья, торчащие из луж, их можно было бы  принять  за  озера.  От  поселка
Нижне-Михайловского до речки Кабарги болота тянутся с правой стороны Уссури,
а выше к селу Нижне-Романовскому (Успенка) - с  той  и  другой  стороны,  но
больше с левой. Здесь  посреди  равнины  подымаются  две  сопки  со  старыми
тригонометрическими знаками: северная (высотой  в  370  метров),  называемая
Медвежьей  горой,  и  южная  (в  250  метров),  имеющая  китайское  название
Хандо-динза-сы. Между этими сопками находятся минеральные Шмаковские  ключи.
На северо-востоке  гора  Медвежья  раньше,  видимо,  соединялась  с  хребтом
Тырыдинза, но впоследствии их разобщила Уссури.
   Среди уссурийских болот  есть  много  релок  (Релка  -  сухая,  несколько
возвышающаяся местность,  окруженная  болотистой  равниной  (Прим  ред.))  с
хорошей,  плодородной  землей,  которыми  и  воспользовались  крестьяне  для
распашек. В пяти километрах от реки на восток начинаются  горы.  Лет  десять
тому назад они были покрыты лесами, от которых ныне не осталось и следов. Ту
древесную растительность, которую мы видим теперь  в  долине  Уссури,  лесом
назвать нельзя. Эта жалкая поросль состоит главным образом  из  липы  (Tilia
manshurica Rupr. et Maxim.), черной и белой березы (Betula dahurica Pall. et
Betula japonica H. Winke) и растущих полукустарниками ольхи  (Ainus  hirsuta
Turcz.), ивняка (Salix triandra  L.)  и,  наконец,  раскидистого  кустарника
(Securinega ramiflora Mull. Argov.), похожего на леспедецу.
   Почерневшие стволы деревьев,  обуглившиеся  пни  и  отсутствие  молодняка
указывают на частые палы. Около железной дороги и быть иначе не может.
   Цветковые растения растут такой однообразной массой, что  кажется,  будто
здесь вовсе нет онкологических сообществ.
   То встречаются целые площади, покрытые только  одной  полынью  (Artemista
vulgaris  L.),  то  белым  ползучим  клевером  (Trifolium  repens  L.),   то
тростниками (Phragmites communis Trin.), то ирисом  (Iris  uniflora  Pall.),
ландышами (Convallaria majalis L.) и т. д.
   Благодаря тому, что  кругом  было  очень  сыро,  редки  сделались  местом
пристанища для различного рода мелких животных. На одной из них я видел двух
ужей  (Coluber  rudoforsafus  Cantor)  и  одну  копьеголовую  ядовитую  змею
(Ancistrodon  blomhoffii  boic.).  На  другой  релке,  точно   сговорившись,
собрались грызуны и насекомоядные: красные полевки (Evotomus rutilus Pall.),
мышки-экономки (Microtus oeconomus Pall.) и  уссурийские  землеройки  (Sorex
tscherskii Ogn.).
   В стороне от дороги находился большой водоем. Около него сидело несколько
серых скворцов. Эти крикливые птицы были теперь молчаливы;  они  садились  в
лужу и купались, стараясь крылышками обдать себя водой.  Вблизи  возделанных
полей встречались  ошейниковые  овсянки.  Они  прыгали  по  тропе  и  близко
допускали к себе человека,  но,  когда  подбегали  к  ним  собаки,  с  шумом
поднимались с земли и садились на ближайшие кусты и деревья. На опушке  леса
я увидел еще какую-то маленькую серенькую птицу. П. К. Рутковский убил ее из
ружья. Это оказалась восточноазиатская  совка,  та  самая,  которую  китайцы
называют "ли-у" и которая якобы уводит искателей женьшеня от того места, где
скрывается дорогой корень.
   Несколько голубовато-серых  амурских  кобчиков  гонялись  за  насекомыми,
делая в  воздухе  резкие  повороты.  Некоторые  птицы  сидели  на  кочках  и
равнодушно посматривали на людей, проходивших мимо них.
   Когда мы возвратились на  станцию,  был  уже  вечер.  В  теплом  весеннем
воздухе  стоял  неумолкаемый  гомон.  Со  стороны  болот  неслись  лягушечьи
концерты, в деревне лаяли собаки, где-то в поле звенел колокольчик.
   Завтра в поход. Что-то ожидает нас впереди?
   Работа между участниками экспедиции распределялась следующим образом.  На
Г.  И.  Гранатмана  было  возложено  заведование   хозяйством   и   фуражное
довольствие лошадей. А. И. Мерзлякову давались отдельные поручения в сторону
от главного пути. Этнографические исследования и маршрутные съемки я взял на
себя, а Н. А. Пальчевский направился прямо в залив  Ольги,  где  в  ожидании
отряда  решил  заняться  сбором  растений,  а  затем  уже  присоединиться  к
экспедиции и следовать с ней дальше по побережью моря.
   Самый порядок дня в походе  распределялся  следующим  образом.  Очередной
артельщик, выбранный сроком на две недели, вставал раньше других.  Он  варил
какую-нибудь кашу, грел чай и, когда  завтрак  был  готов,  будил  остальных
людей. На утренние сборы уходило около часа. Приблизительно  между  семью  и
восемью часами мы выступали в поход. Около полудня делался  большой  привал.
Лошадей развьючивали и пускали на подножный корм. Горячая пища варилась  два
раза в сутки, утром и вечером, а днем на привалах пили чай  с  сухарями  или
ели мучные лепешки, испеченные накануне. В час дня выступали  дальше  и  шли
примерно часов до четырех.
   За день мы успевали пройти от 15 до 25 километров, смотря  по  местности,
погоде и той работе, которая производилась в пути. Место для  бивака  всегда
выбирали где-нибудь около речки. Пока варился  обед  и  ставили  палатки,  я
успевал вычертить свой  маршрут.  В  это  время  товарищи  сушили  растения,
препарировали птиц, укладывали насекомых в ящики и нумеровали  геологический
материал. Часов в пять обедали и ужинали в одно и то же время. После этого с
ружьем в руках я уходил экскурсировать по окрестностям и заходил иногда  так
далеко, что  не  всегда  успевал  возвратиться  назад  к  сумеркам.  Темнота
застигала меня в дороге, и эти переходы в лунную ночь по  лесу  оставили  по
себе неизгладимые воспоминания. Часов в девять вечера последний раз мы  пили
чай, затем стрелки занимались своими делами: чистили ружья, починяли  одежду
и  обувь,  исправляли  седла...  В  это  время  я  заносил  в  дневник  свои
наблюдения.
   Во время путешествия скучать не приходится. За день  так  уходишься,  что
еле-еле дотащишься до бивака. Палатка, костер и теплое одеяло кажутся  тогда
лучшими благами,  какие  только  даны  людям  на  земле;  никакая  городская
гостиница не  может  сравниться  с  ними.  Выпьешь  поскорее  горячего  чаю,
залезешь в свой спальный мешок  и  уснешь  таким  сном,  каким  спят  только
усталые.
   В походе мы были  ежедневно.  Дневки  были  только  случайные:  например,
заболела лошадь, сломалось седло и т. д. Если окрестности были интересны, мы
останавливались в этом  месте  на  двое  суток,  а  то  и  более.  Из  опыта
выяснилось, что во время сильных дождей быть в дороге невыгодно, потому  что
пройти удается немного, люди и лошади скоро устают, седла портятся,  планшет
мокнет и т. д. В результате выходит так, что в ненастье идешь, а в солнечный
день сидишь в палатке, приводишь в  порядок  съемки,  доканчиваешь  дневник,
делаешь вычисления - одним словом, исполняешь ту работу,  которую  не  успел
сделать раньше.
   В день выступления, 19 мая, мы все встали рано, но выступили поздно.  Это
вполне естественно. Первые сборы всегда  затягиваются.  Дальше  в  пути  все
привыкают к известному порядку, каждый знает своего коня, свой вьюк, какие у
него должны быть вещи, что сперва надо укладывать, что после, какие предметы
бывают нужны в дороге и какие на биваке.
   В первый день все участники экспедиции выступили бодрыми и веселыми.
   День был жаркий, солнечный. На небе не  было  ни  одного  облачка,  но  в
воздухе чувствовался избыток влаги.
   Грязная проселочная дорога между селениями Шмаковкой и Успенкой пролегает
по увалам горы Хандо-динза-сы. Все мосты на ней уничтожены весенними палами,
и потому переправа через встречающиеся на пути речки, превратившиеся  теперь
в стремительные потоки, была делом далеко не легким.
   На возвышенных местах характер растительности был тот  же  самый,  что  и
около железной дороги. Это было редколесье из липы, дубняка и березы.
   При окружающих пустырях редколесье это казалось уже густым лесом.
   Часам к трем дня отряд наш стал подходить к  реке  Уссури.  Опытный  глаз
сразу заметил бы, что это первый поход. Лошади сильно растянулись, с них  то
и дело съезжали седла, расстегивались подпруги, люди часто останавливались и
переобувались. Кому много приходилось путешествовать, тот знает, что  это  в
порядке вещей. С каждым днем эти остановки  делаются  реже,  постепенно  все
налаживается, и дальнейшие передвижения происходят уже ровно и без  заминок.
Тут тоже нужен опыт каждого человека в отдельности.
   Когда идешь в далекое путешествие,  то  никогда  не  надо  в  первые  дни
совершать больших переходов. Наоборот, надо идти  понемногу  и  чаще  давать
отдых. Когда все приспособятся, то люди и лошади сами пойдут  скорее  и  без
понукания.
   Вступление экспедиции в село Успенку для  деревенской  жизни  было  целым
событием. Ребятишки побросали свои  игры  и  высыпали  за  ворота:  из  окон
выглядывали испуганные женские  лица;  крестьяне  оставляли  свои  работы  и
подолгу смотрели на проходивший мимо них отряд.
   Село Успенка расположено на высоких террасах с левой стороны реки Уссури.
Основано оно в 1891 году и теперь имело около ста восьмидесяти дворов.
   Было каникулярное время, и потому нас поместили в школе, лошадей оставили
на дворе, а все имущество и седла сложили под навесом.
   Вечером приходили крестьяне-старожилы. Они рассказывали о своей  жизни  в
этих местах, говорили о дороге и давали советы.
   На другой день мы продолжали свой путь. За деревней дорога привела нас  к
реке Уссури. Вся долина была затоплена  водой.  Возвышенные  места  казались
островками. Среди этой массы воды русло реки отмечалось быстрым  течением  и
деревьями, росшими по берегам ее. При обыкновенном уровне река Уссури  имеет
около 200 метров ширины, около 4 метров глубины и  быстроту  течения  З  1/2
километра в  час.  Сопровождавшие  нас  крестьяне  говорили,  что  во  время
наводнений сообщение с соседними деревнями по дороге совсем  прекращается  и
тогда они пробираются к ним только на лодках.
   Посоветовавшись, мы решили идти вверх по реке до такого  места,  где  она
идет одним руслом, и там попробовать переправиться вплавь с конями.
   С рассветом казалось, что день будет пасмурный и дождливый, но  к  десяти
часам утра погода разгулялась. Тогда мы увидели то, что искали. Километрах в
пяти от нас река собирала в себя все протоки. Множество сухих  редок  давало
возможность подойти к ней вплотную. Но для этого надо было обойти  болота  и
спуститься в долину около горы Кабарги.
   Лошади уже отабунились, они не лягались и не кусали друг друга. В  поводу
надо было вести только первого коня, а прочие шли  следом  сами.  Каждый  из
стрелков по очереди шел сзади и подгонял тех лошадей, которые сворачивали  в
сторону или отставали.
   Поравнявшись с горой Кабаргой, мы повернули на восток  к  фанзе  Хаудиен,
расположенной на другой стороне Уссури, около устья реки Ситухе. Перебираясь
с одной редки  на  другую  и  обходя  болотины,  мы  вскоре  достигли  леса,
растущего на берегу реки. На наше счастье,  в  фанзе  у  китайцев  оказалась
лодка Она цедила, как решето,  но  все  же  это  была  посудина,  которая  в
значительной степени облегчала нашу переправу. Около часа было потрачено  на
ее починку. Щели лодки мы кое-как  законопатили,  доски  сбили  гвоздями,  а
вместо уключин вбили деревянные  колышки,  к  которым  привязали  веревочные
петли. Когда все было готово,  приступили  к  переправе.  Сначала  перевезли
седла, потом переправили людей. Осталась очередь за конями.  Сами  лошади  в
воду идти не хотели, и надо было, чтобы кто-нибудь плыл вместе  с  ними.  На
это опасное дело вызвался казак Кожевников. Он разделся донага,  сел  верхом
на наиболее ходового белого коня и смело вошел в  реку.  Стрелки  тотчас  же
всех остальных лошадей погнали за ним в воду. Как только лошадь  Кожевникова
потеряла дно под ногами, он тотчас же соскочил с нее и, ухватившись рукой за
гриву, поплыл рядом. Вслед за ним поплыли и другие лошади.  С  берега  видно
было, как Кожевников ободрял коня и гладил рукой по шее Лошади плыли фыркая,
раздув ноздри и оскалив зубы. Несмотря на то, что течение  сносило  их,  они
все же подвигались вперед довольно быстро.
   Удастся ли Кожевникову выплыть с конями к намеченному месту?
   Ниже росли кусты и деревья, берег становился  обрывистым  и  был  завален
буреломом. Через десять минут его лошадь достала  до  дна  ногами.  Из  воды
появились ее плечи, затем спина, круп и ноги. С гривы и  хвоста  вода  текла
ручьями. Казак тотчас же влез на коня и верхом выехал на берег.
   Так как одни лошади были сильнее, другие слабее  и  плыли  медленнее,  то
естественно, что весь табун  растянулся  по  реке.  Когда  конь  Кожевникова
достиг противоположного берега, последняя лошадь была еще на середине  реки.
Стало ясно, что ее снесет водой. Она напрягала все  свои  силы  и  держалась
против воды, стараясь преодолеть течение, а течение увлекало ее все дальше и
дальше. Кожевников видел  это.  Дождавшись  остальных  коней,  он  в  карьер
бросился вдоль берега вниз по течению. Выбрав место, где не  было  бурелома,
казак сквозь кусты пробрался к реке, остановился в виду у плывущей лошади  и
начал ее окликать; но шум реки заглушал его голос. Белый  конь,  на  котором
сидел Кожевников, насторожился и, высоко подняв  голову,  смотрел  на  воду.
Вдруг громкое ржание пронеслось по реке. Плывущая лошадь услышала этот  крик
и начала менять направление. Через несколько минут она  выходила  на  берег.
Дав ей отдышаться, казак надел  на  нее  недоуздок  и  повел  в  табун.  Тем
временем лодка перевезла остальных людей и их грузы.
   После переправы у фанзы Хаудиен  экспедиция  направилась  вверх  по  реке
Ситухе, стараясь обойти болота и поскорее выйти к горам.
   Река Ситухе течет в широтном направлении. Она длиной около 50 километров.
Большинство притоков ее находится с  левой  стороны.  Сама  по  себе  Ситухе
маленькая речка, но, не доходя 3 километров до Уссури,  она  превращается  в
широкий и глубокий канал.
   Здесь происходит слияние реки Даубихе  с  рекой  Улахе  (44Ь58'  северной
широты,  133Ь34'  восточной  долготы  от  Гринвича  -  по  Гамову).   Отсюда
начинается собственно река  Уссури,  которая  на  участке  до  реки  Сунгачи
принимает в себя справа две небольшие речки - Гирма-Биру и Курма-Биру.
   Река Улахе течет некоторое время в направлении от юга к северу. Истоки ее
находятся в горах  Да-дянь-шань  с  перевалами  на  реки  Сучан  и  Лефу.  В
верховьях она слагается из трех рек: Тудагоу,  Эрлдагоу  и  Сандагоу,  затем
принимает  в  себя  притоки:  справа  -  Сыдагоу,  Хани-хезу,   Яньцзиньгоу,
Чаутангоузу, а слева  -  Хамахезу,  Даубихезу,  Шитухе  и  Угыдынзу.  Длиной
Даубихе более 250 километров, глубиной 1,5 - 1,8 метра, при быстроте течения
около 5 километров в час.
   Река Улахе течет некоторое время в направлении от юга к северу, но  потом
вдруг  на  высоте  фанзы  Линда-Пау  круто  поворачивает  на  запад.   Здесь
улахинская вода с такой силой вливается в даубихинскую, что прижимает  ее  к
левому берегу. Вследствие этого как раз против устья реки Улахе образовалась
длинная заводь. Эта заводь и обе реки (Даубихе  и  Улахе)  вместе  с  Уссури
расположились таким образом, что получилась крестообразная фигура. Во  время
наводнения здесь скопляется  много  воды.  Отсюда,  собственно,  и  начинает
затопляться долина Уссури. От того места, где Улахе поворачивает  на  запад,
параллельно Уссури, среди болот, цепью друг за другом, тянется  длинный  ряд
озерков, кончающихся около канала Ситухе, о котором говорилось  выше.  Озера
эти и канал Ситухе указывают место прежнего  течения  Улахе.  Слияние  ее  с
рекой Даубихе раньше происходило значительно ниже, чем теперь.
   Почувствовав твердую почву под ногами, люди  и  лошади  пошли  бодрее.  К
полудню  мы  миновали  старообрядческую  деревню  Подгорную,  состоящую   из
двадцати  пяти  дворов.  Время  было  раннее,  и  потому  решено   было   не
задерживаться здесь. Дорога шла вверх по реке Ситухе. Слева был лес,  справа
- луговая низина, залитая водой. По пути нам снова пришлось  переходить  еще
одну небольшую речушку, протекающую по узенькой, но чрезвычайно заболоченной
долине. Люди перебирались с кочки на кочку, но лошадям пришлось  трудно.  На
них жалко  было  смотреть:  они  проваливались  по  брюхо  и  часто  падали.
Некоторые кони так увязали, что  не  могли  уже  подняться  без  посторонней
помощи. Пришлось их расседлывать и переносить грузы на руках.
   Когда последняя лошадь перешла через болото, день уже был на  исходе.  Мы
прошли еще немного и стали биваком около ручья с чистой проточной водой.
   Вечером стрелки и казаки сидели у костра и пели песни. Откуда-то  взялась
у них гармоника. Глядя на их беззаботные лица,  никто  бы  не  поверил,  что
только два часа тому назад они бились в болоте, измученные и усталые.  Видно
было, что они совершенно не думали о завтрашнем дне и жили только настоящим.
А в стороне, у другого костра, другая группа  людей  рассматривала  карты  и
обсуждала дальнейшие маршруты.
   На  следующий  день  решено  было  сделать  дневку.  Надо  было  посушить
имущество, почистить седла и дать лошадям отдых. Стрелки с утра  взялись  за
работу. Каждый из них знал, у кого что неладно и что надо исправить.
   Сегодня мы имели случай наблюдать, как казаки охотятся за пчелами.  Когда
мы пили чай, кто-то  из  них  взял  чашку,  в  которой  были  остатки  меда.
Немедленно на биваке появились пчелы - одна, другая, третья, и так несколько
штук. Одни пчелы прилетали, а другие с ношей торопились  вернуться  и  вновь
набрать меду. Разыскать мед взялся  казак  Мурзин.  Заметив  направление,  в
котором летели пчелы, он встал в ту сторону лицом,  имея  в  руках  чашку  с
медом. Через минуту появилась пчела. Когда она полетела назад,  Мурзин  стал
следить за ней до тех пор, пока не потерял из виду.
   Тогда он перешел на новое место, дождался второй  пчелы,  перешел  опять,
выследил третью и т. д. Таким образом он медленно,  но  верно  шел  к  улью.
Пчелы сами указали ему дорогу. Для такой охоты нужно запастись терпением.
   Часа через полтора Мурзин возвратился назад и доложил, что нашел  пчел  и
около их улья увидел  такую  картину,  что  поспешил  вернуться  обратно  за
товарищами. У пчел шла война с муравьями. Через несколько минут мы были  уже
в пути, захватив с собой пилу, топор котелки и спички. Мурзин шел впереди  и
указывал дорогу. Скоро мы увидели большую липу, растущую под  углом  в  45Ь.
Вокруг нее вились пчелы. Почти весь  рой  находился  снаружи.  Вход  в  улей
(леток) был внизу, около корней. С солнечной стороны они  переплелись  между
собой и образовали пологий скат.  Около  входного  отверстия  в  улей  густо
столпились пчелы. Как раз против них, тоже  густой  массой,  стояло  полчище
черных муравьев. Интересно было видеть, как эти два враждебных отряда стояли
друг против друга, не решаясь на  нападение.  Разведчики-муравьи  бегали  по
сторонам. Пчелы нападали на них сверху. Тогда муравьи садились на брюшко  и,
широко  раскрыв  челюсти,  яростно  оборонялись.  Иногда  муравьи  принимали
обходное движение и старались напасть на пчел сзади, но воздушные разведчики
открывали их, часть  пчел  перелетала  туда  и  вновь  преграждала  муравьям
дорогу.
   С интересом мы  наблюдали  эту  борьбу.  Кто  кого  одолеет?  Удастся  ли
муравьям проникнуть в улей? Кто первый уступит? Быть может, с заходом солнца
враги разойдутся по своим местам для того, чтобы утром начать борьбу  снова;
быть может, эта осада пчелиного улья длится уже не первый день.
   Неизвестно, чем кончилась бы эта борьба, если  бы  на  помощь  пчелам  не
пришли казаки. Они успели согреть воду и стали кипятком  обливать  муравьев.
Муравьи  корчились,  суетились  и  гибли  на  месте  тысячами.  Пчелы   были
возбуждены до крайности. В это  время  по  ошибке  кто-то  плеснул  на  пчел
горячей водой. Мигом весь рой поднялся на воздух. Надо было видеть, в  какое
бегство обратились казаки! Пчелы догоняли их и жалили в затылок и шею. Через
минуту около дерева никого не  было.  Люди  стояли  в  отдалении,  ругались,
смеялись и острили над товарищами, но вдруг лица  их  делались  испуганными,
они принимались отмахиваться руками и убегали еще дальше.
   Решено было дать пчелам успокоиться. Перед вечером два казака вновь пошли
к улью, но уже ни меда, ни пчел не нашли. Улей был разграблен медведями. Так
неудачно кончился наш поход за диким медом.
   В ночь с 25 на 26 июня шел сильный дождь, который  прекратился  только  к
рассвету. Утром небо было хмурое; тяжелые дождевые  тучи  низко  ползли  над
землей и, как саваном, окутывали вершины гор. Надо было ждать дождя снова.
   Когда идешь в дальнюю  дорогу,  то  уже  не  разбираешь  погоды.  Сегодня
вымокнешь, завтра высохнешь, потом опять вымокнешь и т.  д.  В  самом  деле,
если все дождливые дни сидеть на месте,  то,  пожалуй,  недалеко  уйдешь  за
лето. Мы решили попытать счастья, и хорошо  сделали.  Часам  к  десяти  утра
стало видно, что погода разгуливается.  Действительно,  в  течение  дня  она
сменялась несколько раз: то светило солнце, то  шел  дождь.  Подсохшая  было
дорога размокла, и опять появились лужи.
   Перейдя  реку  Ситухе,  мы  подошли  к  деревне  Крыловке,  состоящей  из
шестидесяти шести дворов. Следующая деревня Межгорная  (семнадцать  дворов),
была так бедна, что мы не могли купить  в  ней  даже  4  килограммов  хлеба.
Крестьяне вздыхали и жаловались на  свою  судьбу.  Последнее  наводнение  их
сильно напугало.
 
Продолжение.
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА