©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

 

 

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 9. Долина фудзина

Глава 11. сквозь тайгу

Глава 12. Великий лес

 
 
 

Глава 10. Долина Фудзина

 
   Китайская земледельческая фанза.  -  Варка  пантов.  -  Анофриев  в  роли
начальника отряда. - Крушение лодки. - Подлесье в тайге. - Лесные  птицы.  -
Встреча с промышленником
 
 
   Шестого июня мы распрощались  с  Кокшаровкой.  Наши  лошади  отдохнули  и
теперь шли гораздо бодрее, несмотря на то что слепней и мошек  было  так  же
много, как и вчера. Особенно трудно было идти задним. Главная масса  мошкары
держится в хвосте отряда. В таких случаях рекомендуется  по  очереди  менять
местами людей и лошадей.
   От деревни Кокшаровки дорога идет правым берегом Улахе, и только в  одном
месте, где река подмывает утесы, она  удаляется  в  горы,  но  вскоре  опять
выходит в долину. Река Фудзин  имеет  направление  течения  широтное,  но  в
низовьях постепенно заворачивает к северу и сливается с Улахе  километра  на
два ниже левого края своей долины.
   Рододендроны (Rhododendron dahuricum L.) были теперь в полном цвету, и от
этого скалы, на которых они  росли,  казались  пурпурно-фиолетовыми.  Долину
Фудзина можно назвать  луговой.  Старый  дуб,  ветвистая  липа  и  узловатый
осокорь растут по ней  одиночными  деревьями.  Невысокие  горы  по  сторонам
покрыты смешанным лесом с преобладанием пихты и ели.
   Дикая красота долины смягчалась присутствием людей.
   Точно перепелки, попрятавшиеся от охотника, там  и  сям  между  деревьями
виднелись серенькие китайские фанзы. Они имели уютный вид. Все вокруг носило
характер мира, тишины и трудолюбия. Около фанз  широко  раскинулись  хлебные
поля и огороды. Чего только здесь не было: пшеница, кукуруза, чумиза,  овес,
мак снотворный, бобы, табак и множество других растений, которых я не  знаю.
Ближе к фанзам росли:  фасоль,  картофель,  редька,  тыква,  дыня,  капуста,
салат, брюква, огурцы, помидоры, лук разных сортов и горошек. В полях  всюду
виднелись синие фигуры китайцев. Они прекратили работы и долго провожали нас
глазами. Появление военного отряда, видимо, их  сильно  смущало,  а  наличие
вьючных коней указывало, что отряд этот идет издалека и далеко.
   Я направился к одной фанзе. Тут на огороде работал  глубокий  старик.  Он
полол грядки и каждый раз, нагибаясь, стонал. Видно  было,  что  ему  трудно
работать, но он не хотел жить праздно и быть другим в тягость. Рядом  с  ним
работал другой старик - помоложе. Он старался придать овощам  красивый  вид,
оправлял их листья и подрезал те, которые слишком разрослись.
   Когда мы подошли, оба  старика  приветствовали  нас  по-своему  и  затем,
вытерев лицо грязной тряпицей, поплелись сзади.
   Китайская фанза,  к  которой  мы  подошли,  состояла  из  трех  построек,
расположенных "покоем": из жилой фанзы  -  посредине  и  двух  сараев  -  по
сторонам. Двор между  ними,  чисто  выметенный  и  прибранный,  был  обнесен
высоким частоколом в уровень с сараями.  Почуяв  посторонних  людей,  собаки
подняли неистовый лай и бросились к нам навстречу. На шум из фанзы вышел сам
хозяин. Он тотчас распорядился, чтобы рабочие помогли нам расседлать коней.
   Китайская фанза - оригинальная постройка.  Стены  ее  сложены  из  глины;
крыша двускатная, тростниковая. Решетчатые окна, оклеенные бумагой, занимают
почти весь ее передний фасад, зато сзади и с боков  окон  не  бывает  вовсе.
Рамы устроены так, что они подымаются кверху и свободно могут выниматься  из
своих гнезд. Замков ни у кого нет. Дверь припирается  не  от  людей,  а  для
того, чтобы туда случайно не зашли собаки.
   Внутри фанзы, по обе стороны двери, находятся низенькие печки,  сложенные
из камня с вмазанными в них железными котлами. Дымовые ходы  от  этих  печей
идут вдоль стен под канами и согревают  их.  Каны  сложены  из  плитнякового
камня и служат для спанья. Они шириной около 2 метров и покрыты  соломенными
циновками. Ходы выведены наружу в длинную трубу, тоже  сложенную  из  камня,
которая стоит немного в стороне от фанзы и не превышает конька  крыши.  Спят
китайцы всегда голыми, головой внутрь фанзы и ногами к стене.
   Деревянной  перегородкой  фанза  делится  на  две  половины.  В   меньшей
помещается сам хозяин и его компаньон, в большей - рабочие. Посредине  фанзы
на треножнике стоит старый надтреснутый котел, наполненный песком  и  золой.
Это жаровня, куда складываются горящие уголья из печей, когда пища сварена и
каны достаточно нагреты. Если нужно согреть пищу, манзы разводят огонь прямо
в жаровне. Вследствие этого в жилом помещении всегда дымно и пыльно. Потолка
в фанзе нет, крыша поставлена непосредственно на  стены.  Деревянные  балки,
кедровое корье и даже солома до  того  прокоптились,  что  стали  черными  и
блестящими. Все предметы, находящиеся выше роста человека, тоже закопчены  и
покрыты толстым слоем пыли.
   Хозяин фанзы пригласил нас в свое помещение. Здесь было  несколько  чище,
чем у рабочих. Около стен  стояли  большие  сундуки  с  наклеенными  на  них
красными бумажками с новогодними иероглифическими письменами.  Прямо  против
входа было устроено нечто  вроде  кумирни,  а  около  нее  на  столе  стояли
подсвечники с красными  свечами,  какие-то  желтые  коробочки  и  запыленные
бутылки. Рядом на  стенах  висели  размалеванные  картины,  характерные  для
китайского  художества  по  отсутствию  в  них  перспективы  и  изображающие
исторические театральные сцены, что  легко  узнать  по  костюмам,  заученным
позам актеров и по их раскрашенным физиономиям.
   Хозяин разостлал на кане новое ватное одеяло, поставил маленький столик и
налил нам по кружке чаю. Китайский чай дает навар бледно-желтый, слабый,  но
удивительно ароматный; его надо пить без сахара - сладкий он неприятен.
   Первые вопросы, с которыми обратились ко мне китайцы, были такие:
   - Сколько у вас людей?
   - Сзади еще идут люди или нет?
   Сначала я возмущался такими вопросами, усматривая в них  злое  намерение,
но впоследствии убедился, что эта справка нужна им только  для  того,  чтобы
знать, на сколько людей надо готовить ужин.
   Мы расположились в фанзе, как дома. Китайцы  старались  предупредить  все
наши желания и просили только, чтобы не пускать лошадей на волю, дабы они не
потравили полей. Они дали коням  овса  и  наносили  травы  столько,  что  ее
хватило бы до утра на отряд вдвое больший, чем наш. Все исполнялось  быстро,
дружно и без всяких проволочек.
   После сытного обеда из вареной курицы, яиц, жареного картофеля и лепешек,
испеченных на бобовом масле, я пошел осматривать сараи.
   Половина одной постройки предназначалась для выгонки спирта. Тут были две
заторных ямы, перегонный куб и посуда. На стеллажах под крышей рядами лежали
"сулевые" кирпичи. По мере надобности их опять укладывают в яму и  смачивают
водой. От этого они набухают и разваливаются. Затору дают побродить  немного
и затем лопатами насыпают в котел, над которым ставят  деревянный  бездонный
чан, а поверх его еще другой котел с холодной водой. Винные пары оседают  на
холодном днище верхнего котла и по особому приемнику выходят наружу.
   В другой половине помещалась мельница, состоявшая из  двух  жерновов,  из
которых нижний был неподвижный. Мельница приводится в движение силой лошади.
С завязанными глазами она  ходит  вокруг  и  вращает  верхний  камень.  Мука
отделяется от отрубей при помощи сита.  Оно  помещается  в  особом  шкафу  и
приводится в движение ногами человека. Он же следит за лошадью  и  подсыпает
зерно к жерновам.
   Рядом с мельницей была кладовая, где хранились зерновые продукты и вообще
разное имущество. Здесь были шкуры зверей,  оленьи  панты,  медвежья  желчь,
собольи и беличьи меха,  бумажные  свечи,  свертки  с  чаем,  новые  топоры,
плотничьи  и  огородные  инструменты,  луки,  настораживаемые   на   зверей,
охотничье копье, фитильное ружье, приспособления для носки на спине  грузов,
одежда, посуда, еще не бывшая в употреблении, китайская синяя даба, белая  и
черная материя, одеяла, новые улы, сухая трава для обуви, веревки и тулузы с
маслом. В таких же, но только  маленьких  тулузах  китайцы  в  походе  носят
бобовое масло. Пробкой обыкновенно  служит  кочерыжка  курурузы,  обмотанная
тряпицей.  Изготовление  маленьких  тулузов  явилось  следствием  недостатка
стеклянной и глиняной посуды.
   Постройка с правой стороны двора служила конюшней для  лошадей  и  хлевом
для рогатого скота. Изъеденная колода и обгрызенные столбы свидетельствуют о
том, что лошадям зимой дают мало сена. Китайцы  кормят  их  резаной  соломой
вперемешку с бобами. Несмотря на это, лошади у них всегда в хорошем теле.
   От фанзы шла маленькая тропинка. Я пошел по ней. Тропинка привела меня  к
кумирне, сколоченной из досок и украшенной  резьбой.  В  ней  была  повешена
картина, изображающая бога стихий "Лун Ван-е", окруженного  другими  богами.
Все они имели цветные гневные лица. Перед богами стояли маленькие фарфоровые
чашечки, в которые, вероятно, наливался  спирт  во  время  жертвоприношения.
Впереди кумирни стояли два фигурных столба с  украшениями.  Позади  фанзы  и
несколько в стороне была большая груда дров,  аккуратно  наколотых,  но  еще
аккуратнее сложенных в круглый штабель, по внешнему  виду  похожий  на  стог
сена.
   В соседней фанзе варили панты. Я пошел туда посмотреть, как  производится
эта операция. Варка происходила на  открытом  воздухе.  Над  огнем  на  трех
камнях стоял котел, наполненный водой. Китаец-пантовар внимательно следил за
тем, чтобы вода была горячей, но не кипела. В руках у него  была  деревянная
разливалка, к которой бечевками  привязаны  молодые  оленьи  рога.  Обмакнув
панты в воду, он давал им немного остынуть, сдувая  ртом  пар,  затем  опять
погружал их в котел и опять остужал дуновением.  Варка  пантов  производится
ежедневно до тех пор, пока они не потемнеют и не сделаются твердыми. В  этом
виде они могут храниться много лет.  Если  передержать  их  в  горячей  воде
дольше двух-трех секунд зараз, они лопнут и потеряют ценность.
   Когда я возвращался назад,  день  уже  кончился.  Едва  солнце  коснулось
горизонта, как все китайцы, словно по  команде,  прекратили  свои  работы  и
медленно, не торопясь, пошли домой. В поле никого не осталось.
   Возвратясь в фанзу, я принялся за дневник.  Тотчас  ко  мне  подсели  два
китайца. Они следили за моей рукой и удивлялись скорописи. В это  время  мне
случилось написать что-то машинально, не  глядя  на  бумагу.  Крик  восторга
вырвался из их уст. Тотчас с кана соскочило несколько  человек.  Через  пять
минут вокруг меня стояли все обитатели фанзы, и каждый просил меня проделать
то же самое еще и еще, бесконечное число раз.
   Жидкая кукурузная кашица, немного соленых овощей и два хлебца  из  темной
пшеничной муки - вот все, что составляет вечернюю трапезу рабочих-манз. Сидя
на корточках за маленьким столиком,  они  ели  молча.  После  ужина  китайцы
разделись и легли на каны. Некоторые курили табак, другие пили  чай.  Теперь
все разговаривали. В фанзе было два посторонних человека, пришедших  с  реки
Ното. Они что-то горячо рассказывали, а слушатели время от времени  выражали
свое удивление  возгласами  "айя-хап".  Такая  беседа  длилась  около  часа.
Наконец разговор мало-помалу стал  затихать  и  незаметно  перешел  в  храп.
Только в одном углу еще долго горела масляная лампочка.  Это  старик  китаец
курил опий.
   Видя меня сидящим за работой в  то  время,  когда  другие  спят,  китайцы
объяснили это по-своему. Они решили, что я не более как писарь и что главный
начальник - Анофриев. Заключили они это по  тому,  что  последний  постоянно
кричал на них, ругался и гнал из чистой половины в помещение для рабочих.  Я
вспомнил, что и в других фанзах было то же самое. Китайцы  боялись  его  как
огня. Когда кому-нибудь в отряде не удавалось  чего-либо  добиться  от  них,
стоило только обратиться  к  Анофриеву,  и  тотчас  же  китайцы  становились
покорными и без всяких пререканий исполняли приказания.  Очевидно,  весть  о
том, кто начальник в отряде, передавалась из фанзы в фанзу. И с этим  ничего
нельзя было поделать. Когда на другое утро я проснулся и попросил у китайцев
чаю, они указали на спящего  Анофриева  и  шепотом  сказали  мне,  что  надо
подождать, пока не встанет "сам капитан". Я разбудил  Анофриева  и  попросил
его сделать распоряжение. Он прикрикнул на китайцев, те сразу засуетились  и
тотчас подали мне чай и булочки, испеченные на пару.
   Расплатившись с хозяином фанзы,  мы  отправились  дальше  вверх  по  реке
Фудзину.
   Горы с левой стороны  долины  состоят  из  базальтовой  лавы,  которая  в
обнажениях,  под  влиянием  атмосферных  явлений,   принимает   красно-бурую
окраску. По вершинам их кое-где  по  склонам  виднеются  осыпи.  Издали  они
кажутся серыми плешинами. Эти сопки изрезаны распадками  и  покрыты  дубовым
редколесьем.
   С правой стороны Фудзина тянется массивный горный кряж,  поросший  густым
хвойно-смешанным лесом.
   К полудню отряд наш дошел до того места, где долина делает крутой поворот
на север. Пройдя в этом направлении километра три, она снова поворачивает  к
востоку.
   На другой стороне реки виднелась фанза. Здесь жили два китайца.  Один  из
них был хромой, другой слепой.
   Вода в реке стояла на прибыли, и потому вброд ее перейти было  нельзя.  У
китайцев нашлась небольшая лодка. Мы перевезли в ней седла и грузы, а  коней
переправили вплавь.
   За последние дни лошади наши сильно похудели. Днем они были в  работе,  а
ночью страдали от гнуса. Они не хотели пастись на траве и все время жались к
дымокурам. Чтобы облегчить их работу, я решил часть грузов отправить в лодке
с двумя стрелками. Китайцы охотно уступили ее нам за недорогую цену.  Но  не
суждено было ей совершить это плавание. Как только  она  вышла  на  середину
реки,  один  из  пассажиров  потерял  равновесие  и   упал.   Лодка   тотчас
перевернулась. Стрелки умели плавать и без труда  добрались  до  берега,  но
ружья, топоры, запасные подковы, пила и ковочный инструмент утонули.
   Лодку  скоро  задержали,  но  впопыхах  потеряли  место,  где   произошло
крушение.
   В команде нашлись два человека (Мурзин и Мелян), которые умели нырять. До
самых сумерек они бродили по воде,  щупали  шестами,  закидывали  веревки  с
крючьями, но все было напрасно.
   Следующий день, 8 июня, ушел на поиски в воде ружей. Мы рассчитывали, что
при солнце будет видно дно реки, но погода, как на грех, снова  испортилась.
Небо покрылось тучами, и стало моросить. Тем не менее после  полудня  Меляну
удалось  найти  два  ружья,   ковочный   инструмент,   подковы   и   гвозди.
Удовольствовавшись этим, я приказал собираться в дорогу.
   Нет худа без добра. Случилось так, что  последние  две  ночи  мошки  было
мало; лошади отдохнули и выкормились. Злополучную лодку мы вернули  хозяевам
и в два часа дня тронулись в путь.
   Погода нам благоприятствовала. Было прохладно и морочно. По  небу  бежали
кучевые облака и заслоняли собой солнце.
   Дальше Фудзин делает излучину в виде буквы "П". Отсюда тропа поворачивает
направо в горы, что значительно сокращает дорогу. По пути она пересекает два
невысоких кряжика и обильный водой источник.
   В  полдень  у  ручья  я  приказал  остановиться.  После  чаю  я  не  стал
дожидаться, пока завьючат коней, и, сделав нужные распоряжения, пошел вперед
по тропинке.
   Во вторую половину дня погода не изменилась: по-прежнему  было  сумрачно,
но  чувствовалось,  что  дождя  не  будет.   Такой   погодой   всегда   надо
пользоваться. В это время можно много  сделать  и  много  пройти.  Откуда-то
берется энергия, и, главное, совершенно не чувствуешь усталости. Гнус исчез.
При ветре мошка не может держаться в воздухе. Зато, если  день  солнечный  и
безветренный, мошек появляется чрезвычайно  много.  Для  них  не  так  нужно
солнце, как теплый и  насыщенный  парами  воздух.  Вот  почему  гнус  всегда
появляется перед дождем и в сумерки.
   На втором перевале через горный отрог тропка разделилась.
   Одна  пошла  влево,  другая  -  прямо  в  лес.  Первая   мне   показалась
малохоженой, а вторая - более торной. Я выбрал последнюю.
   В течение дня из пернатых в здешних местах я видел уссурийского  пестрого
дятла. Эта бойкая и подвижная птица с белым, черным и красным оперением  все
время перелетала с одного дерева на другое, часто постукивала носом по коре,
и, казалось, прислушивалась, стараясь по звуку угадать,  дуплистое  оно  или
нет. Увидев меня, дятел спрятался за дерево  и  тотчас  показался  с  другой
стороны. Он  осторожно  выглядывал  оттуда  одним  глазом.  Заметив,  что  я
приближаюсь, он с криком перелетел еще дальше  и  вскоре  совсем  скрылся  в
лесу.
   В стороне звонко куковала кукушка. Осторожная и пугливая, она  не  сидела
на месте, то и дело шныряла с ветки  на  ветку  и  в  такт  кивала  головой,
подымая хвост кверху.  Не  замечая  опасности,  кукушка  бесшумно  пролетела
совсем близко от меня, села на дерево и начала было опять куковать, но вдруг
испугалась,  оборвала  на  половине  свое  кукование  и  торопливо  полетела
обратно.
   Из соседних кустов я выгнал вальдшнепа.
   Он подпустил меня очень близко, но потом вдруг сорвался с места и полетел
низко над землей, ловко лавируя между деревьями. В тех местах,  где  заросли
были гуще, держались серые сорокопуты. Заметив  подходившего  человека,  они
подняли сильное стрекотание. Небольшие птицы с сердитым взглядом и с клювом,
как у хищника, они поминутно то взлетали на ветки деревьев, то опускались на
землю, как будто что-то клевали в траве, затем опять взлетали наверх и ловко
прятались в листве. Около  воды  по  опушке  держались  китайские  иволги  и
сибирские  соловьи.  Они  выдавали  себя  своим  пением.  Иволги,   красивые
оранжево-желтые птицы, величиной  с  голубя,  сидели  на  высоких  деревьях.
Несмотря на величину и яркое оперение, увидеть их всегда  трудно.  Вторые  -
серые птички с красным горлом -  также  предпочитали  держаться  в  зарослях
около воды. Голос сибирского  соловья  не  такой  богатый,  как  у  соловья,
обитающего в Европе.  После  короткого  пения  сразу  наступает  щелканье  и
стрекотанье.
   По голосу я сначала даже и не принял его за соловья, но потом разглядел и
признал в нем пернатого музыканта.
   Моя тропа заворачивала все больше к югу. Я перешел еще через один ручей и
опять стал подыматься в гору. В одном месте я нашел чей-то  бивак.  Осмотрев
его внимательно, я убедился, что люди здесь ночевали давно  и  что  это,  по
всей вероятности, были охотники.
   Лес становился гуще и крупнее,  кое-где  мелькали  тупые  вершины  кедров
(Punus koraiensis S. et Z.) и остроконечные ели  (Picea  ajanensis  Fisch.),
всегда придающие лесу угрюмый вид. Незаметно для себя я перевалил еще  через
один хребетник и спустился в соседнюю долину. По дну ее бежал шумный ручей.
   Усталый,  я  сел  отдохнуть  под  большим  кедром  и  стал  рассматривать
подлесье.  Тут  росли:  даурская  крушина   (Rhamnus   dahurica   Pall.)   с
овально-заостренными  листьями  и  мелкими  белыми  цветами,   многоиглистый
шиповник (Rosa pimpinellifolia L.), небольшой кустарник  с  сильно  колючими
ветвями и желтая  акация  (Caragana  arborescens  Lam.)  с  ярко-золотистыми
венчиками.  Там  и  сям  среди  кустарников  высились:  зонтичная   ангелика
(Angelika  dahurica  Maxim.),  вороний  глаз  (Paris   quadrifolia   L.)   с
расходящимися во все стороны узкими ланцетовидными  листьями  и  особый  вид
папоротника (Pteridium aquilinum Kuhn) с листьями, напоминающими развернутое
орлиное крыло, и вследствие этого называемый в просторечии "орляком".
   Вдруг издали донеслись до меня какие-то однообразные и  заунывные  звуки.
Они приближались, и вслед за тем я услышал совсем близко над  своей  головой
шум птичьего полета и глухое воркование. Тихонько я поднял голову  и  увидел
восточносибирскую лесную горлицу. По неосторожности я что-то выронил из рук,
горлица испугалась и стремительно скрылась в чаще. Потом я увидел восточного
седоголового дятла. Эта лазящая  птица  с  зеленовато-серым  оперением  и  с
красным  пятном  на  голове,  подвижная  и  суетливая,  выражала   особенное
беспокойство, видимо, потому, что  я  сидел  неподвижно.  Она  перелетала  с
одного места на другое и так же, как и первый дятел, пряталась  за  деревья.
По другому, резкому крику я узнал кедровку.  Вскоре  я  увидел  ее  самое  -
большеголовую, пеструю и неуклюжую. Она проворно лазила по деревьям,  лущила
еловые шишки и так пронзительно кричала, как будто хотела  лесу  оповестить,
что здесь есть человек.
   Наконец мне наскучило сидеть на одном месте: я решил  повернуть  назад  и
идти навстречу своему отряду. В это время до слуха  моего  донесся  какой-то
шорох. Слышно было, как кто-то осторожно шел по чаще. "Должно быть,  зверь",
- подумал я и приготовил винтовку. Шорох приближался.
   Притаив дыхание, я старался сквозь чащу леса  рассмотреть  приближающееся
животное. Вдруг сердце мое упало - я увидел промышленника. По опыту  прежних
лет я знал, как опасны встречи с этими людьми.
   В тайге Уссурийского края надо всегда рассчитывать на возможность встречи
с дикими зверями. Но самое неприятное  -  это  встреча  с  человеком.  Зверь
спасается от человека бегством, если же он и  бросается,  то  только  тогда,
когда его преследуют. В таких случаях и охотник и зверь - каждый знает,  что
надо делать. Другое дело человек. В  тайге  один  бог  свидетель,  и  потому
обычай выработал особую  сноровку.  Человек,  завидевший  другого  человека,
прежде всего должен спрятаться и приготовить винтовку.
   В тайге все бродят  с  оружием  в  руках:  туземцы,  китайцы,  корейцы  и
зверопромышленники.  Зверопромышленник  -   это   человек,   живущий   почти
исключительно охотой. В большинстве случаев хозяйством его ведает отец, брат
или кто-либо из близких родственников. Весьма  интересно  ходить  с  ним  на
охоту. У него много интересных приемов, выработанных долголетним опытом:  он
знает, где держится зверь, как его обойти, где искать подранка.  Способность
ориентироваться, устроиться на ночь во всякую  погоду,  умение  быстро,  без
шума открывать зверя, подражать крику животных  -  вот  отличительные  черты
охотника-зверопромышленника.
   Но надо отличать зверопромышленника от промышленника. Насколько первый  в
большинстве  случаев  отличается  порядочностью,  настолько  надо  опасаться
встречи со вторым. Промышленник идет в тайгу не  для  охоты,  а  вообще  "на
промысел". Кроме ружья, он имеет  при  себе  саперную  лопату  и  сумочку  с
кислотами. Он ищет золото, но при случае не прочь поохотиться за  "косачами"
(китайцами) и за "лебедями" (корейцами), не прочь угнать чужую лодку,  убить
корову и продать мясо ее за оленину.
   Встреча с таким "промышленником" гораздо опаснее, чем встреча со  зверем.
Надо всегда быть готовым  к  обороне.  Малейшая  оплошность  -  и  неопытный
охотник погиб. Старые охотники с первого взгляда разбирают, с кем имеют дело
- с порядочным человеком или с разбойником.
   Передо мной был именно промышленник. Одет  он  был  в  какой-то  странный
костюм, наполовину китайский, наполовину русский. Он шел наискось мимо меня,
сгорбившись, и все время оглядывался  по  сторонам.  Вдруг  он  остановился,
проворно сдернул с плеча свою винтовку и тоже спрятался за дерево. Я  понял,
что он меня увидел. В таком положении мы пробыли несколько минут. Наконец, я
решил отступать. Тихонько я пополз по кустам назад и через  минуту  добрался
до другого большого дерева. Промышленник тоже отходил и прятался в кустах.
   Тогда я понял, что он меня боится. Он никак не мог допустить, что  я  мог
быть один, и думал, что поблизости много людей. Я знал, что если я  выстрелю
из винтовки, то пуля пройдет сквозь дерево, за которым спрятался бродяга,  и
убьет его. Но я тотчас же поймал себя на другой мысли: он уходил, он боится,
и если я выстрелю, то совершу убийство. Я отошел еще  немного  и  оглянулся.
Чуть-чуть между деревьями мелькала его  синяя  одежда.  У  меня  отлегло  от
сердца.
   Осторожно, от дерева к дереву, от камня к  камню,  я  стал  удаляться  от
опасного места и, когда почувствовал себя вне выстрелов, вышел на тропинку и
спешно пошел назад к своему отряду.
   Через полчаса я был на том месте, где расходились дороги.
   Я вспомнил уроки Дерсу и стал рассматривать  обе  тропы.  Свежие  конские
следы шли влево.
   Я пошел скорее и через полчаса подходил к  Фудзину.  За  рекой  я  увидел
китайскую фанзу, окруженную частоколом, а около нее на отдыхе наш отряд.
   Местность эта называется  Иолайза.  Это  была  последняя  земледельческая
фанза. Дальше шла тайга - дикая и пустынная, оживающая только зимой на время
соболевания.
   Отряд ожидал моего возвращения. Я приказал расседлывать коней  и  ставить
палатки. Здесь надо было в последний раз пополнить запасы продовольствия.
 
 
 
 

Глава 11. Сквозь тайгу

 
 
 
 
   Тазы.  -  Ловцы  жемчуга.  -  Скрытность  китайцев.  -  Лесная  тропа.  -
Таз-охотник. - Сумерки в лесу. - Пищуха. - Бурундук. - Встреча с медведем. -
Гнус
 
 
   После короткого отдыха я пошел осматривать тазовские фанзы, расположенные
по  соседству  с  китайскими.  Аборигены  Уссурийского  края,  обитающие   в
центральной части горной области Сихотэ-Алиня и на побережье моря  к  северу
до мыса Успения, называют себя "удэ-хе". Те,  которые  жили  в  южной  части
страны, со временем окитаились, и теперь уже их совершенно  нельзя  отличить
от манз. Китайцы называют их да-цзы, что значит  инородец  (не  русский,  не
кореец и не китаец). Отсюда получилось  искаженное  русскими  слово  "тазы".
Характерны для  этих  ассимилированных  туземцев  бедность  и  неряшливость:
бедность в фанзе, бедность в одежде и бедность в еде.
   Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья,
с больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и  в  голосе
его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с  собаками  играли
ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
   Фанза была  старенькая,  покосившаяся;  кое-где  со  стен  ее  обвалилась
глиняная штукатурка; старая, заплатанная и пожелтевшая от времени  бумага  в
окнах во многих местах  была  прорвана;  на  пыльных  канах  лежали  обрывки
циновок, а на стене висели какие-то выцветшие  и  закоптелые  тряпки.  Всюду
запустение, грязь и нищета.
   Раньше я думал, что это от лени, но потом убедился, что  такое  обеднение
тазов происходит от других причин - именно от того положения, в котором  они
очутились среди китайского населения. Из расспросов выяснилось, что  китаец,
владелец фанзы  Иолайза,  является  цайдуном  (хозяин  реки).  Все  туземцы,
живущие на Фудзине, получают от него в кредит опиум, спирт, продовольствие и
материал для одежды. За это они обязаны отдавать ему  все,  что  добудут  на
охоте: соболей, панты, женьшень и  т.  д.  Вследствие  этого  тазы  впали  в
неоплатные долги. Случалось не раз, что за  долги  от  них  отбирали  жен  и
дочерей и нередко самих продавали в другие руки, потом в  третьи,  и  т.  д.
Инородцы эти, столкнувшись с китайской культурой, не смогли с ней справиться
и подпали под влияние китайцев. Жить как земледельцы  они  не  умели,  а  от
жизни   охотника   и   зверолова   отстали.   Китайцы   воспользовались   их
беспомощностью и сумели сделаться для них необходимыми. С этого момента тазы
утратили всякую самостоятельность и превратились в рабов.
   Возвращаясь от них, я сбился с дороги и попал к Фудзину. Здесь, на  реке,
я увидел двух китайцев, занимающихся добыванием жемчуга. Один из  них  стоял
на берегу и изо всей силы упирал шест в дно реки, а другой опускался по нему
в воду. Правой рукой  он  собирал  раковины,  а  левой  держался  за  палку.
Необходимость работать с шестом вызывается быстрым  течением  реки.  Водолаз
бывает под водой не более полминуты. Задержанное дыхание  позволило  бы  ему
пробыть там и дольше,  но  низкая  температура  воды  заставляет  его  скоро
всплывать наверх. Вследствие этого китайцы ныряют в одежде.
   Я сел  на  берегу  и  стал  наблюдать  за  их  работой.  После  короткого
пребывания в  воде  водолаз  минут  пять  грелся  на  солнце.  Так  как  они
чередовались, то выходило, что в час каждый из них спускался не более десяти
раз.  За  это  время  они  успели  достать  всего  только   восемь   раковин
(Margaritana margaritifera L.), из которых ни одной не было с  жемчугом.  На
задаваемые вопросы китайцы объяснили, что  примерно  из  пятидесяти  раковин
одна бывает с жемчугом. За лето они добывают около двухсот жемчужин на сумму
500 - 600 рублей. Китайцы эти не ограничиваются  одним  Фудзином,  ходят  по
всему краю  и  выискивают  старые  тенистые  протоки.  Самым  лучшим  местом
жемчужного лова считается река Ваку.
   Вскоре китайцы приостановили свою работу, надели сухую  одежду  и  выпили
немного подогретой водки. Затем  они  уселись  на  берегу,  стали  молотками
разбивать раковины и искать в них жемчуг. Я вспомнил, что раньше по  берегам
рек мне случалось встречать такие кучи битых раковин. Тогда я не  мог  найти
этому объяснения. Теперь мне все стало понятным.  Конечно,  искание  жемчуга
ведется хищнически. Раковины разбиваются и тут же  бросаются  на  месте.  Из
восьмидесяти  раковин  китайцы  отложили  две  драгоценные.  Сколько  я   ни
рассматривал их, не мог найти жемчуга до тех пор, пока мне его  не  указали.
Это были небольшие наросты блестящего грязновато-серого цвета. Перламутровый
слой был гораздо ярче и красивее, чем сам жемчуг.
   После того как  раковины  просохли,  китайцы  осторожно  ножами  отделили
жемчужины от створок и убрали их в маленькие кожаные мешочки. Пока я  был  у
тазов и смотрел, как китайцы ловят жемчуг, незаметно подошел вечер. В  нашей
фанзе зажгли огонь.
   После ужина я расспрашивал китайцев о дороге к морю. Или  они  не  хотели
указать места, где находятся зверовые  фанзы,  или  у  них  были  какие-либо
другие причины скрывать истину, только я заметил, что они давали  уклончивые
ответы. Они говорили, что к морю по  реке  Ли-Фудзину  давно  уже  никто  не
ходит, что тропа заросла и завалена буреломом. Китайцы рассчитывали, что  мы
повернем назад, но, видя наше настойчивое  желание  продолжать  путь,  стали
рассказывать всевозможные небылицы: пугали медведями,  тиграми,  говорили  о
хунхузах и т. д. Вечером Гранатман ходил  к  тазам  и  хотел  нанять  у  них
проводника, но китайцы предупредили его и воспретили тазам указывать дорогу.
Приходилось нам рассчитывать на собственные силы и руководствоваться  только
расспросными данными, которым тоже нельзя было особенно доверять.
   На следующий день мы выступили из Иолайзы довольно рано. Путеводной нитью
нам служила небольшая тропка. Сначала она  шла  по  горам  с  левой  стороны
Фудзина, а затем, миновав небольшой болотистый  лесок,  снова  спустилась  в
долину. Размытая почва, галечниковые отмели и ямы - все это указывало на то,
что река часто выходит из берегов и затопляет долину.
   День  выпал  томительный,  жаркий.  Истома  чувствовалась  во  всем.   Ни
малейшего дуновения ветра. Знойный воздух словно окаменел. Все живое замерло
и притаилось. В стороне от дороги сидела какая-то хищная птица, раскрыв рот.
Видимо, и ей было жарко.
   По мере того как мы удалялись от фанзы,  тропа  становилась  все  хуже  и
хуже. Около леса она разделилась надвое. Одна, более торная,  шла  прямо,  а
другая, слабая, направлялась в тайгу. Мы стали в недоумении. Куда идти?
   Вдруг из чащи леса вышел китаец. На вид ему было лет сорок. Его загорелое
лицо, изорванная одежда и изношенная обувь свидетельствовали о том,  что  он
шел издалека. За спиной у него была тяжелая котомка. На одном плече  он  нес
винтовку, а в руках имел палку, приспособленную для того, чтобы  стрелять  с
нее, как с упора. Увидев нас, китаец испугался  и  хотел  было  убежать,  но
казаки закричали ему, чтобы он остановился. Китаец с опаской подошел к  ним.
Скоро он успокоился и стал отвечать  на  задаваемые  вопросы.  Из  его  слов
удалось узнать, что по торной тропе можно  выйти  на  реку  Тадушу,  которая
впадает в море значительно севернее залива Ольги, а та тропа, на которой  мы
стояли, идет сперва по речке Чау-сун, а  затем  переваливает  через  высокий
горный хребет и выходит на реку Синанцу, впадающую в Фудзин  в  верхнем  его
течении.  На  Синанце  тропа  опять  разделяется  надвое.  Конная  идет   на
Янмутьхоузу (приток Улахе), а другая тропа после  шестого  брода  подымается
налево в горы.
   Это и есть наш путь. Здесь надо хорошо смотреть, чтобы не пройти ее мимо.
   Поблагодарив китайца за сведения, мы смело  пошли  вперед.  Жилые  фанзы,
луга, пашни и открытые долины - все осталось теперь позади.
   Всякий раз, когда вступаешь в  лес,  который  тянется  на  несколько  сот
километров,  невольно  испытываешь  чувство,  похожее  на   робость.   Такой
первобытный лес - своего рода стихия, и немудрено,  что  даже  туземцы,  эти
привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую  их  от
людей и света, молятся богу и просят у него защиты от злых духов, населяющих
лесные пустыни.
   Чем дальше, тем больше лес был завален колодником. В  горах  растительный
слой почвы очень незначителен,  поэтому  корни  деревьев  не  углубляются  в
землю, а распространяются по поверхности.  Вследствие  этого  деревья  стоят
непрочно и легко опрокидываются ветрами. Вот почему тайга Уссурийского  края
так завалена буреломом. Упавшее дерево поднимает кверху свои корни вместе  с
землей и с застрявшими между ними камнями. Сплошь и  рядом  такие  баррикады
достигают высоты до 4 - 6 метров. Вот почему лесные тропы  очень  извилисты.
Приходится все время обходить то одно поваленное дерево, то  другое.  Всегда
надо принимать во внимание эти извилины и считать все расстояния  в  полтора
раза больше, чем они показаны на картах. Деревья, растущие внизу, в  долине,
более прочно укрепляются в толще наносной земли.
   Здесь можно видеть таких лесных великанов,  которые  достигают  25  -  35
метров высоты и 3,7 - 4,5 метра в окружности. Нередко старые  тополя  служат
берлогами медведям. Иногда охотники в одном дупле находят  две-три  медвежьи
лежки.
   Долинный лес иногда бывает так густ, что сквозь ветки его  совершенно  не
видно неба. Внизу всегда царит полумрак, всегда прохладно и  сыро.  Утренний
рассвет и вечерние сумерки в лесу  и  в  местах  открытых  не  совпадают  по
времени. Чуть только тучка закроет солнце, лес сразу становится  угрюмым,  и
погода кажется пасмурной.  Зато  в  ясный  день  освещенные  солнцем  стволы
деревьев,  ярко-зеленая  листва,  блестящая  хвоя,  цветы,  мох  и   пестрые
лишайники принимают декоративный вид.
   К сожалению, все, что может  дать  хорошая  погода,  отравляется  гнусом.
Трудно передать мучения, которые испытывает человек в тайге  летом.  Описать
их нельзя - это надо перечувствовать.
   Часа три мы шли без отдыха,  пока  в  стороне  не  послышался  шум  воды.
Вероятно, это была та самая река Чаусун, о которой  говорил  китаец-охотник.
Солнце достигло своей кульминационной точки на небе и палило  вовсю.  Лошади
шли, тяжело дыша и понурив головы. В воздухе стояла такая жара, что  даже  в
тени могучих кедровников нельзя было  найти  прохлады.  Не  слышно  было  ни
зверей, ни птиц; только одни насекомые носились в  воздухе,  и  чем  сильнее
припекало солнце, тем больше они проявляли жизни.
   Я полагал было остановиться на привал, но лошади отказывались от корма  и
жались к дымокурам. Сидение на месте в таких случаях тяжелее похода. Я велел
опять заседлать коней и идти дальше. Часа в два  дня  тропа  привела  нас  к
горам, покрытым осыпями. Отсюда начинался подъем на хребет.  Все  было  так,
как говорил охотник-китаец.
   На  самом  перевале  стояла  маленькая  кумирня.  Читатель,  может  быть,
подумает, что это большая каменная постройка. Если бы  не  красные  тряпицы,
повешенные на соседние деревья, то можно  было  бы  пройти  мимо  нее  и  не
заметить. Представьте себе два  плоских  камня,  поставленных  на  ребро,  и
третий такой же камень, покрывающий их сверху. Вот вам и кумирня! В  глубине
ее помещаются  лубочные  картинки,  изображающие  богов,  иногда  деревянные
дощечки с надписями религиозного содержания. При внимательном осмотре  около
камней можно заметить огарки бумажных свечей, пепел, щепотку  риса,  кусочек
сахару и т. д. Это жертвы "духу гор и лесов", охраняющему прирост богатства.
   По  другую  сторону  хребта  тропа  привела   нас   к   зверовой   фанзе,
расположенной на левом берегу Синанцы. Хозяин ее находился в отлучке.
   Я решил дождаться его возвращения и приказал людям устраивать бивак.
   Часов в пять вечера владелец фанзы явился. Увидев стрелков, он  испугался
и тоже хотел было убежать, но казаки задержали его и привели ко  мне.  Скоро
он убедился в том, что мы не хотим причинить ему зла, и стал охотно отвечать
на вопросы. Это был таз лет тридцати, с лицом, сильно изрытым оспой. Из  его
слов я понял, что он работает на хозяина фанзы Иолайза, у которого состоит в
долгах. Сумму своего долга он, конечно, не  знал,  но  чувствовал,  что  его
обижают. На предложение проводить нас до Сихотэ-Алиня он  отказался  на  том
основании, что если китайцы  узнают  об  этом,  то  убьют  его.  Я  не  стал
настаивать, но зато узнал, что мы идем правильно. Чтобы расположить  таза  в
свою  пользу,  я  дал  ему  двадцать  пять  берданочных  патронов.  Он   так
обрадовался этому подарку, что стал петь  и  плясать  и  затем  заявил,  что
укажет нам дорогу до следующей фанзы, где живут два зверобойщика-китайца.
   До сумерек было еще далеко. Я взял  свою  винтовку  и  пошел  осматривать
окрестности. Отойдя от бивака с километр, я сел на пень и  стал  слушать.  В
часы сумерек пернатое население тайги всегда выказывает  больше  жизни,  чем
днем. Мелкие птицы взбирались на верхушки деревьев, чтобы  взглянуть  оттуда
на угасающее светило и послать ему последнее прости.
   Я весь ушел в созерцание природы и совершенно забыл, что  нахожусь  один,
вдали от бивака. Вдруг в стороне от себя я  услышал  шорох.  Среди  глубокой
тишины он показался мне  очень  сильным.  Я  думал,  что  идет  какое-нибудь
крупное животное, и приготовился к  обороне,  но  это  оказался  барсук.  Он
двигался мелкой рысцой, иногда останавливался и что-то  искал  в  траве;  он
прошел так близко от меня, что  я  мог  достать  его  концом  ружья.  Барсук
направился к ручью, полакал воду и заковылял дальше. Опять стало тихо.
   Вдруг  резкий,  пронзительный  и  отрывистый  писк,  похожий  на  звонкое
щелканье ножницами, раздался сзади. Я обернулся  и  увидел  пищуху  (Lagomus
hyperboreus Pab.). Зверек этот (Ochofona alpinus - по Бихнеру) имеет  весьма
большое распространение по всему востоку и северо-востоку Сибири.  Он  похож
на  маленького  кролика,  только  без  длинных  ушей;  общая   окраска   его
буро-серая. Любимым местопребыванием  пищух  являются  каменистые  осыпи  по
склонам гор и россыпи  в  долинах,  слегка  прикрытые  мхами.  Животное  это
дневное, но крайне осторожное и пугливое. Его очень трудно убить так,  чтобы
не испортить шкуру; она разрывается на части от одной дробинки.
   Мое движение испугало зверька и заставило быстро  скрыться  в  норку.  По
тому, как он прятался, видно было, что опасность приучила  его  быть  всегда
настороже  и  не  доверяться  предательской  тишине  леса.  Затем  я  увидел
бурундука (Eritamias asiaficus orientalis Bonhot.). Эта пестренькая земляная
белка, бойкая и игривая, проворно бегала по колоднику, влезала  на  деревья,
спускалась вниз и  снова  пряталась  в  траве.  Окраска  бурундука  пестрая,
желтая; по спине и по бокам туловища тянется пять черных полос.
   Животное это равномерно распространено по всему  Уссурийскому  краю.  Его
одинаково можно встретить как в густом смешанном лесу, так и на полях  около
редколесья. Убегая, оно подымает  пронзительный  писк  и  тем  выдает  себя.
Китайцы иногда употребляют его шкурки на оторочки своих головных уборов.
   Я заметил, что бурундук постоянно возвращается к одному и тому же месту и
каждый раз что-то уносит с собой. Когда он уходил, его защечные  мешки  были
туго набиты, когда же он появлялся снова на поверхности земли, рот  его  был
пустой.
   Меня эта картина очень заинтересовала. Я подошел ближе и стал  наблюдать.
На колоднике лежали сухие грибки, корешки и орехи. Так  как  ни  грибов,  ни
кедровых орехов в лесу еще не было, то, очевидно,  бурундук  вытащил  их  из
своей норки. Но зачем? Тогда я вспомнил рассказы Дерсу о том,  что  бурундук
делает большие запасы продовольствия, которых  ему  хватает  иногда  на  два
года. Чтобы продукты не испортились, он время от времени выносит их наружу и
сушит, а к вечеру уносит обратно в свою норку.
   Посидев еще немного, я пошел дальше.  Все  время  мне  попадался  в  пути
свежеперевернутый колодник. Я  узнал  работу  медведя.  Это  его  любимейшее
занятие. Слоняясь по тайге, он подымает бурелом и что-то собирает под ним на
земле. Китайцы в шутку говорят, что медведь сушит валежник, поворачивая  его
к солнцу то одной, то другой стороной.
   На обратном пути как-то само собой вышло так, что я попал на старый след.
Я узнал огромный кедр, у которого останавливался,  перешел  через  ручей  по
знакомому мне поваленному дереву, миновал каменную осыпь и незаметно подошел
к тому колоднику, на котором бурундук сушил  свои  запасы.  На  месте  норки
теперь была глубокая яма.  Орехи  и  грибы  разбросаны  по  сторонам,  а  на
свежевырытой земле  виднелись  следы  медведя.  Все  стало  ясно.  Косолапый
разорил гнездо бурундука, поел его запасы  и,  может  быть,  съел  и  самого
хозяина.
   Между тем подошел и вечер. Заря угасла,  потемнел  воздух,  и  ближние  и
дальние деревья  приняли  одну  общую  однотонную  окраску,  которую  нельзя
назвать ни зеленой, ни серой, ни черной. Кругом было так тихо, что казалось,
будто в ушах звенит. В темноте мимо меня с гудением пронесся какой-то жук. Я
шел осторожно, стараясь не оступиться. Вдруг в стороне раздался сильный шум.
Какое-то большое животное стояло впереди и сопело. Я хотел было стрелять, но
раздумал.
   Испуганный зверь мог убежать, но мог и броситься. Минута  мне  показалась
вечностью. Я узнал медведя. Он усиленно  нюхал  воздух.  Я  долго  стоял  на
месте, не решаясь пошевельнуться, наконец не выдержал и  осторожно  двинулся
влево. Не успел я сделать двух шагов,  как  услышал  уханье  зверя  и  треск
ломаемых сучьев. Сердце мое сжалось от страха. Инстинктивно я поднял ружье и
выстрелил в его сторону. Удаляющийся шум показывал,  что  животное  убегало.
Через минуту с бивака послышался ответный выстрел.
   Тогда я вернулся назад и пошел в прежнем  направлении.  Через  полчаса  я
увидел огни бивака. Яркое пламя освещало землю,  кусты  и  стволы  деревьев.
Вокруг костров суетились люди. Вьючные лошади паслись на  траве;  около  них
разложены были дымокуры. При моем приближении собаки подняли лай и бросились
навстречу, но, узнав меня, сконфузились и в смущении вернулись обратно.
   С заходом солнца крупная мошка исчезла и на ее месте  появился  мокрец  -
мельчайшие, почти невидимые для глаза насекомые. Когда начинают гореть уши -
это первый признак появления  мелкой  мошки.  Потом  кажется,  что  на  лицо
ложится колючая паутина. Особенно  сильное  ощущение  зуда  бывает  на  лбу.
Мокрец набивается в волосы, лезет в уши, нос и рот. Люди ругаются, плюются и
то и дело обтирают лицо руками. Стрелки поддели под фуражки носовые  платки,
чтобы хоть немного защитить шею и затылок. Меня мучила жажда, и  я  попросил
чаю.
   - Пить нельзя, - сказал казак Эпов, подавая кружку.
   Я поднес ее к губам и  увидел,  что  вся  поверхность  чая  была  покрыта
какой-то пылью.
   - Что это такое? - спросил я казака.
   - Гнус, - ответил он. - Его обварило паром, он нападал в горячую воду.
   Сначала я пробовал сдуть мошек ртом, потом принялся снимать их ложкой, но
каждый раз, как я  прекращал  работу,  они  снова  наполняли  кружку.  Казак
оказался прав. Так напиться чаю мне и не удалось. Я выплеснул чай на землю и
залез в свой комарник.
   После ужина люди начали устраиваться на ночь. Некоторые из них поленились
ставить комарники и легли спать на открытом  воздухе,  покрывшись  одеялами.
Они долго ворочались, охали, ахали, кутались с головой, но это не спасало их
от гнуса. Мелкие насекомые пробирались в каждую маленькую  складку.  Наконец
один из них не выдержал.
   - Нате, ешьте, черт вас возьми! - крикнул он, раскрываясь  и  раскинул  в
сторону руки.
   Раздался общий смех. Оказалось, что не он один, все не спали,  но  никому
первому не хотелось вставать  и  раскладывать  дымокуры.  Минуты  через  две
разгорелся костер. Стрелки смеялись друг над другом, опять охали и ругались.
Мало-помалу на биваке стала водворяться тишина.  Миллионы  комаров  и  мошек
облепили мой комарник. Под жужжание  их  я  начал  дремать  и  вскоре  уснул
крепким сном.
 
 
 
 

Глава 12. Великий лес

 
 
 
 
   Совет таза. - Птицы в тайге. - Геология Синанцы. - Ночь в лесу. -  Манзы.
- Таежники. - Плантация женьшеня.  -  Возвращение  отряда.  -  Проводник.  -
Старый  китаец.  -  Старинный  путь  к  посту  Ольги.  -  Лес  в  предгорьях
Сихотэ-Алиня. - Утомление и недостаток продовольствия
 
 
   Утром я проснулся от говора людей. Было пять часов. По фырканью коней, по
тому шуму, который они издавали, обмахиваясь хвостами, и по ругани казаков я
догадался,  что  гнуса  много  Я  поспешно  оделся  и  вылез  из  комарника.
Интересная  картина  представилась  моим  глазам.  Над  всем  нашим  биваком
кружились несметные тучи мошки. Несчастные  лошади,  уткнув  морды  в  самые
дымокуры, обмахивались хвостами, трясли головами.
   На месте костра поверх золы лежал слой мошкары.  В  несметном  количестве
она падала на огонь до тех пор, пока он не погас.
   От гнуса может быть только  два  спасения:  большие  дымокуры  и  быстрое
движение. Сидеть на месте не рекомендуется. Отдав приказ  вьючить  коней,  я
подошел к дереву, чтобы взять ружье, и не узнал его. Оно было покрыто густым
серо-пепельным налетом - все это были  мошки,  прилипшие  к  маслу.  Наскоро
собрав свои инструменты и не дожидаясь, когда завьючат  коней,  я  пошел  по
тропинке.
   В километре от фанзы тропа  разделилась  надвое.  Правая  пошла  на  реку
Улахе, а левая - к Сихотэ-Алиню. Здесь таз остановился: он указал ту  тропу,
которой нам следовало держаться, и, обращаясь ко мне, сказал:
   - Капитан! Дорога хорошо смотри. Кони ходи есть,  тебе  ходи  есть,  кони
ходи нету, тебе ходи нету.
   Для непривычного уха такие  фразы  показались  бы  бессмысленным  набором
слов, но я понял его сразу. Он говорил, что надо придерживаться конной тропы
и избегать пешеходной.
   Когда подошли лошади, таз вернулся обратно, и  мы  отправились  по  новой
дороге вверх по Синанце.
   В этих местах растет густой смешанный лес с преобладанием  кедра.  Сильно
размытые берега, бурелом, нанесенный водой, рытвины, ямы, поваленные деревья
и клочья сухой травы, застрявшие в кустах, -  все  это  свидетельствовало  о
недавних больших наводнениях.
   Реки  Уссурийского  края  обладают  свойством  после  каждого  наводнения
перемещать броды с одного места на другое. Найти  замытую  тропу  не  так-то
легко. На розыски ее были посланы люди в разные стороны. Наконец тропа  была
найдена, и мы весело пошли дальше.
   На пути  нам  встречались  звериные  следы,  между  которыми  было  много
тигровых. Два раза мы спугивали оленей и кабанов, стреляли по ним, но  убить
не удалось - люди торопились и мешали друг другу.
   Уссурийские леса кажутся пустынными. Такое впечатление является благодаря
отсутствию певчих птиц. Кое-где  по  пути  я  видел  уссурийских  соек.  Эти
дерзкие беспокойные птицы все время  шмыгали  с  одной  ветки  на  другую  и
провожали нас резкими криками. Желая рассмотреть их, я попробовал подойти  к
ним поближе. Сойки сперва старались  скрыться  в  листве  и  улетели  только
тогда, когда заметили, что я настойчиво их преследую. При  полете  благодаря
синему оперению крыльев с белым зеркалом они кажутся красивее, чем на  самом
деле.
   Время от времени в лесу слышались странные звуки, похожие  на  барабанный
бой. Скоро мы увидели и виновника этих звуков - то была желна.  Недоверчивая
и пугливая, черная с красной  головкой,  издали  она  похожа  на  ворону.  С
резкими криками желна перелетала с одного места на другое и, как все  дятлы,
пряталась за деревья.
   В сырой чаще около речки ютились рябчики. Испуганные приближением  собак,
они отлетели в глубь леса и стали пересвистываться. Дьяков  и  Мелян  хотели
было поохотиться за ними, но рябчики не подпускали их близко.
   Я уговорил стрелков не тратить времени попусту и идти дальше.
   С одного дерева снялась  большая  хищная  птица.  Это  был  царь  ночи  -
уссурийский филин. Он сел на сухостойную ель и стал испуганно  озираться  по
сторонам. Как только мы стали приближаться к  нему,  он  полетел  куда-то  в
сторону. Больше мы его не видели.
   Геология долины Синанцы очень проста. Это  тектоническая  долина,  идущая
сначала с юго-запада, а потом поворачивающая на север вдоль Сихотэ-Алиня. По
среднему течению реки (с левой стороны)  в  местности  Идагоуза  встречаются
осыпи из мелкозернистого гранита, а ниже фельзитовый порфирит, разложившийся
апплит и миндалевидный диабаз с кальцитом и халцедоном.
   Чем более мы углублялись в горы, тем порожистее становилась  река.  Тропа
стала часто переходить с одного берега на другой. Деревья, упавшие на землю,
служили природными мостами. Это доказывало, что тропа была пешеходная. Помня
слова таза, что надо придерживаться конной тропы, я удвоил внимание  к  югу.
Не было сомнения, что мы ошиблись и пошли не  по  той  дороге.  Наша  тропа,
вероятно, свернула в сторону,  а  эта,  более  торная,  несомненно,  вела  к
истокам Улахе.
   К вечеру  мы  дошли  до  зверовой  фанзы.  Хозяева  ее  отсутствовали,  и
расспросить было некого. На общем совете решено  было,  оставив  лошадей  на
биваке, разойтись в разные стороны  на  разведку.  Г.  И.  Гра-натман  пошел
прямо, А. И. Мерзляков - на  восток,  а  я  должен  был  вернуться  назад  и
постараться разыскать потерянную тропинку.
   К  вечеру,  как  только  ветер  стал  затихать,  опять  появился  мокрец.
Маленькие кровопийцы с ожесточением набросились на людей и лошадей.
   День кончился. Последние  отблески  вечерней  зари  угасли  на  небе,  но
прохлады не было. Нагретая земля и вечером еще продолжала излучать  теплоту.
Лесные травы благоухали. От реки подымались густые испарения. Казаки  вокруг
бивака кольцом разложили дымокуры. Люди и лошади жались к дыму и сторонились
чистого воздуха. Когда все необходимые бивачные  работы  были  закончены,  я
приказал поставить свой камарник и забился под спасительный полог. Через час
стемнело совсем. Взошла луна и своим  мягким  фосфорическим  светом  озарила
лес. Вскоре после ужина весь бивак погрузился в сон: не спали только собаки,
лошади да очередные караульные.
   На другой день было еще темно, когда  я  вместе  с  казаком  Белоножкиным
вышел с бивака. Скоро  начало  светать;  лунный  свет  поблек;  ночные  тени
исчезли; появились более мягкие тона. По вершинам деревьев пробежал утренний
ветерок и разбудил пернатых обитателей леса. Солнышко медленно взбиралось по
небу все выше и выше, и вдруг живительные лучи  его  брызнули  из-за  гор  и
разом осветили весь лес, кусты и траву, обильно смоченные росой.
   Около первой зверовой фанзы мы действительно  нашли  небольшую  тропинку,
отходящую в сторону. Она привела нас к другой такой же фанзочке.  В  ней  мы
застали двух китайцев. Один был молодой, а другой - старик. Первый занимался
охотой, второй был искателем женьшеня. Молодой китаец был лет двадцати пяти,
крепкого телосложения. По лицу его видно было, что  он  наслаждался  жизнью,
был счастлив и доволен своей судьбой. Он часто смеялся и постоянно  забавлял
себя детскими выходками.  Старик  был  высокого  роста,  худощавый  и  более
походил на мумию, чем на живого человека.  Сильно  морщинистое  и  загорелое
лицо и седые волосы на голове указывали на то, что годы  его  перевалили  за
седьмой десяток. Оба  китайца  были  одеты  в  синие  куртки,  синие  штаны,
наколенники и улы, но одежда молодого китайца  была  новая,  щеголеватая,  а
платье старика - старое и заплатанное. На головах  у  того  и  другого  были
шляпы: у первого - соломенная покупная, у второго - берестяная самодельная.
   Манзы сначала испугались, но потом, узнав, в чем дело,  успокоились.  Они
накормили нас чумизной кашей и дали чаю. Из расспросов  выяснилось,  что  мы
находимся у подножия Сихотэ-Алиня, что далее к морю дороги нет вовсе  и  что
тропа, по которой прошел наш отряд, идет  на  реку  Чжюдямогоу,  входящую  в
бассейн верхней Улахе.
   Тогда я влез на большое дерево, и то, что увидел сверху, вполне совпадало
с планом, который старик начертил мне палочкой на земле. На востоке виднелся
зубчатый гребень Сихотэ-Алиня. По моим расчетам, до него было  еще  два  дня
ходу. К северу, насколько хватал глаз, тянулась слабо  всхолмленная  низина,
покрытая громадными девственными лесами. В больших лесах всегда есть  что-то
таинственное, жуткое. Человек  кажется  маленьким,  затерявшимся.  На  юг  и
дальше на запад характер страны вновь  становится  гористый.  Другой  горный
хребет шел параллельно Сихотэ-Алиню, за ним текла, вероятно, Улахе, но ее не
было видно. Такая топография местности меня немало  удивила.  Казалось,  что
чем ближе подходить к водоразделу, тем характер горной  страны  должен  быть
выражен  интенсивнее.  Я  ожидал  увидеть  высокие  горы   и   остроконечные
причудливые вершины. Оказалось наоборот,  около  Сихотэ-Алиня  были  пологие
холмы, изрезанные мелкими ручьями. Это результат эрозии.
   Сориентировавшись, я спустился вниз и тотчас отправил Белонож-кина  назад
к П. К. Рутковскому с извещением,  что  дорога  найдена,  а  сам  остался  с
китайцами. Узнав, что отряд наш придет только к вечеру, манзы собрались идти
на работу. Мне не хотелось оставаться одному в фанзе, и  я  пошел  вместе  с
ними.
   Старик держал себя с большим достоинством и говорил  мало,  зато  молодой
китаец оказался очень словоохотливым. Он рассказал мне, что у  них  в  тайге
есть женьшеневая плантация и что именно  туда  они  и  направляются.  Я  так
увлекся его рассказами, что потерял направление пути и без помощи  китайцев,
вероятно, не  нашел  бы  дороги  обратно.  Около  часа  мы  шли  косогорами,
перелезали через какую-то скалу, потом спустились  в  долину.  На  пути  нам
встречались каскадные горные ручьи и глубокие овраги, на дне  которых  лежал
еще снег. Наконец мы дошли до цели своего странствования. Это  был  северный
нагорный склон, поросший густым лесом.
   Читатель ошибется, если  вообразит  себе  женьшеневую  плантацию  в  виде
поляны, на которой посеяны растения. Место, где найдено было в разное  время
несколько корней женьшеня, считается удобным. Сюда переносятся и все  другие
корни. Первое, что я увидел, - это навесы  из  кедрового  корья  для  защиты
женьшеня от палящих лучей солнца. Для того чтобы не  прогревалась  земля,  с
боков были посажены папоротники и  из  соседнего  ручья  проведена  узенькая
канавка, по которой сочилась вода.
   Дойдя до места, старик опустился на колени, сложил руки ладонями  вместе,
приложил их ко лбу и дважды сделал земной  поклон.  Он  что-то  говорил  про
себя, вероятно, молился. Затем он встал, опять  приложил  руки  к  голове  и
после этого принялся за работу. Молодой китаец в  это  время  развешивал  на
дереве красные тряпицы с иероглифическими письменами.
   Женьшень! Так вот он каков!
   Нигде на земле нет другого растения, вокруг которого  сгруппировалось  бы
столько  легенд  и  сказаний.  Под  влиянием  литературы  или  под  влиянием
рассказов китайцев, не знаю почему, но я тоже  почувствовал  благоговение  к
этому невзрачному представителю аралиевых. Я встал на  колени,  чтобы  ближе
рассмотреть его. Старик объяснил это по-своему: он думал, что  я  молюсь.  С
этой минуты я совсем расположил его в свою пользу.
   Оба  китайца  занялись  работой.  Они  убирали  сухие  ветки,  упавшие  с
деревьев, пересадили два каких-то куста и полили их водой. Заметив, что воды
идет в питомник мало, они пустили ее побольше. Потом они стали полоть сорные
травы, но удаляли не все,  а  только  некоторые  из  них,  и  особенно  были
недовольны, когда поблизости находили элеутерококк.
   Предоставив им заниматься  своим  делом,  я  пошел  побродить  по  тайге.
Опасаясь заблудиться, я направился  по  течению  воды,  с  тем  чтобы  назад
вернуться, по тому же ручью. Когда я возвратился на  женьшеневую  плантацию,
китайцы уже окончили свою работу и ждали меня. К фанзе мы подошли  с  другой
стороны, из чего я заключил, что назад мы шли другой дорогой.
   Незадолго перед сумерками к фанзочке подошел отряд. Китайцы уступили  нам
немного буды, хотя у них самих ее было мало. Вечером мне  удалось  уговорить
их  провести  нас  за  Сихотэ-Алинь,  к  истокам   Вай-Фудзина.   Провожатым
согласился быть сам старик, но по своей слабости он  мог  пройти  только  до
водораздела. Дальше проводником обещал быть молодой китаец.  Ему  непременно
нужно было добраться до земледельческих фанз и купить  там  муки  и  чумизы.
Старик поставил условием, чтобы на него не кричали и не  вступали  с  ним  в
пререкания. О первом пункте не могло быть и речи, а со вторым мы все  охотно
согласились.
   Чуть только смерклось, снова появился  гнус.  Китайцы  разложили  дымокур
внутри фанзы, а мы спрятались в свои комарники.
   Успокоенные мыслью, что с помощью провожатых перейдем через Сихотэ-Алинь,
мы скоро уснули. Теперь была только одна забота: хватит ли продовольствия?
   На следующий день в восемь часов утра мы были уже готовы  к  выступлению.
Старик пошел впереди, за ним последовал  молодой  китаец  и  два  стрелка  с
топорами, затем остальные люди и  вьючные  лошади.  Старик  держал  в  руках
длинный посох. Он ничего не говорил и  только  молча  указывал  направление,
которого следовало держаться, и тот валежник,  который  следовало  убрать  с
дороги. Несмотря на постоянные задержки в пути, отряд наш подвигался  вперед
все же довольно быстро. Китайцы долго держались юго-западного направления  и
только после полудня повернули на юг.
   Ближайшие предгорья Сихотэ-Алиня  состоят  из  порфироида  и  порфирового
туфа. Горные породы на дневной поверхности распались на обломки и образовали
осыпи, покрытые мхами и заросшие кустарниками.
   В Уссурийском крае едва ли можно встретить сухие хвойные  леса,  то  есть
такие, где под деревьями земля усеяна осыпавшейся хвоей и не  растет  трава.
Здесь всюду сыро, всюду мох, папоротники и мелкие осоки.
   Сегодня первый раз приказано было сократить выдачу буды наполовину. Но  и
при этом расчете продовольствия могло хватить только на двое суток. Если  по
ту сторону Сихотэ-Алиня мы не сразу найдем жилые места,  придется  голодать.
По словам китайцев, раньше в истоках Вай-Фудзина  была  зверовая  фанза,  но
теперь они не знают, существует она или нет.
   Я хотел было остановиться и заняться охотой, но старик настаивал на  том,
чтобы  не  задерживаться  и  идти  дальше.  Помня  данное  ему  обещание,  я
подчинился его требованиям.
   Нужно отдать справедливость старику, что он вел нас очень хорошо. В одном
месте  он  остановился  и  указал  на  старую  тропу,  заросшую   травой   и
кустарником. Это был тот  старинный  путь,  по  которому  уссурийские  манзы
раньше сообщались с заливом Ольги. Этой дорогой  в  шестидесятых  годах  XIX
столетия прошли Будищев и Максимович. Передо мной сразу встали их  образы  и
сделанные ими описания. Судя по тому, насколько  этот  путь  был  протоптан,
видно было, что здесь ранее происходило большое движение. Когда  же  военный
порт  был  перенесен  из  Николаевска  во  Владивосток,  китайские  охотники
перестали ходить этой дорогой, тропа  заросла  и  совершенно  утратила  свое
значение.
   За последние дни люди сильно обносились:  на  одежде  появились  заплаты;
изорванные головные сетки уже не приносили  пользы;  лица  были  изъедены  в
кровь; на лбу и около ушей появилась экзема.
   Ограниченные запасы продовольствия заставили нас торопиться. Мы сократили
большой привал до тридцати минут и во  вторую  половину  дня  шли  до  самых
сумерек.
   Такой большой переход трудно достался старику. Как только мы остановились
на бивак, он со стоном опустился на землю и без посторонней  помощи  не  мог
уже подняться на ноги.
   У меня во фляге нашлось несколько капель рома, который  я  берег  на  тот
случай, если кто-нибудь в пути заболеет. Теперь такой  случай  представился.
Старик шел для нас, завтра ему придется идти  опять,  а  потом  возвращаться
обратно.
   Я вылил в кружку весь  ром  и  подал  ему.  В  глазах  китайца  я  прочел
выражение благодарности. Он не хотел пить один и указывал на моих спутников.
Тогда мы все сообща стали его уговаривать. После  этого  старик  выпил  ром,
забрался в свой комарник и лег спать. Я последовал его примеру.
   Прислушиваясь к жужжанию мошек и комаров, я вспомнил библейское  сказание
о казнях египетских: "Появилось множество мух, которые  нестерпимо  уязвляли
египтян". В стране, где сухо,  где  нет  москитов,  случайное  появление  их
казалось ужасной казнью, здесь же, в  Приамурском  крае,  гнус  был  обычным
явлением.
   Чуть брезжило, когда меня разбудил старик китаец.
   - Надо ходи! - сказал он лаконически.
   Закусив немного холодной кашицей, оставленной  от  вчерашнего  ужина,  мы
тронулись в путь. Теперь проводник-китаец повернул круто на восток. Сразу  с
бивака мы попали в область размытых гор, предшествовавших Сихотэ-Алиню.  Это
были невысокие холмы с пологими склонами. Множество ручьев  текло  в  разные
стороны, так что сразу трудно ориентироваться и указать то направление, куда
стремилась выйти вода.
   Чем ближе мы подходили к хребту, тем лес становился все гуще, тем  больше
он был завален колодником. Здесь мы впервые встретили тис  (Taxus  cuspidata
sieb. et Zucc.),  реликтовый  представитель  субтропической  флоры,  имевшей
когда-то распространение по всему Приамурскому краю. Он имеет красную  кору,
красноватую  древесину,  красные  ягоды  и  похож  на  ель,  но  ветви   его
расположены, как у лиственного дерева.
   Здешний  подлесок  состоит  главным  образом  из   актинидии   (Actinidia
kolomikta Maxim.), которую русские переселенцы называют почему-то  кишмишом,
жимолости Маака  (Lenicera  maakii  Rupr.),  барбариса  (Berberis  amurensis
Rupr.),   маньчжурского   орешника   (Corylus    inanshurica    Maxim.)    с
неровно-зубчатыми  листьями  и  мохового  мирта   (Chamaedaphne   culyculata
Moench.) с белыми чешуйками на листьях и  с  белыми  цветами.  Из  цветковых
растений  чаще  всего  попадались  на  глаза  бело-розовые  пионы   (Paeonia
albiflora Pall.), собираемые китайскими  знахарями  на  лекарства,  затем  -
охотский  лесной  хмель  (Artagene  ochotensis  Pall.)  с  лапчато-зубчатыми
листьями и фиолетовыми цветами и клинтонил  (Clintonia  udensis  Trautv.  et
Mey.), крупные сочные листья которой расположены розеткой.
   К сумеркам мы дошли до водораздела.  Люди  сильно  проголодались,  лошади
тоже нуждались в отдыхе. Целый день  они  шли  без  корма  и  без  привалов.
Поблизости бивака нигде травы не было. Кони так устали,  что,  когда  с  них
сняли вьюки, они легли на землю. Никто не узнал бы в них тех откормленных  и
крепких лошадей, с которыми мы вышли со станции Шмаковка.  Теперь  это  были
исхудалые животные, измученные бескормицей и гнусом.
   Китайцы поделились со стрелками жидкой похлебкой, которую они сварили  из
листьев папоротника и остатков чумизы. После такого легкого ужина, чтобы  не
мучиться голодом, все люди легли спать. И хорошо сделали, потому что  завтра
выступление было назначено еще раньше, чем сегодня.
 
Продолжение.

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА