©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

 

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 17. Дерсу Узала

Глава 18. Амба

глава 19. ли - Фудзин

 
 
 

Глава 17. Дерсу Узала

 
 
 
 
   Река Тадушу - Тапоуза. - Происхождение названия Тадушу - Низовье  реки  -
Притоки - Фанза Сиян - Рассказы старика маньчжура. - Население. - Сумерки  и
ненастье. - Бивак незнакомца - Встреча - Ночная беседа. - Речные террасы.  -
Лудевая фанза. - Истоки Тадушу - Сихотэ-Алинь. -  Перевал  Венюкова  -  Река
Ли-Фудзин и река Дун-бейца
 
 
   Солнечный восход застал нас в дороге.
   От залива Владимира на реку Тадушу есть два пути. Один идет вверх по реке
Хулуаю,  потом  по  реке  Тапоузе  и  по  Силягоу  (приток  Тадушу);  другой
(ближайший к морю) ведет на Тапоузу, а затем горами к устью Тадушу. Я выбрал
последний, как малоизвестный.
   Возвышенности  между  заливом  Владимира  и  рекой  Тапоузой  состоят  из
кварцепорфирового туфа с включением обломков  бескварцевого  и  фельзитового
порфира и смоляного камня.
   Название Тапоуза есть искаженное китайское слово  "Да-пао-цзы"  (то  есть
Большая лагуна). Действительно, Тапоуза впадает не непосредственно в море, а
в большое прибрежное озеро, имеющее в окружности около 10 километров.  Озеро
это отделено от моря песчаной косой и соединяется с ним небольшим рукавом. И
здесь мы видим тот же процесс выравнивания берега и отвоевания  сушей  части
территории, ранее захваченной морем. По словам туземцев, в  прежние  годы  в
этих местах водилось очень много пятнистых оленей.  Тазы  при  помощи  собак
загоняли животных в озера, где специально отряженные охотники караулили их в
лодках. Загнанных животных били из самострелов и кололи копьями.
   Река  Тапоуза  (по-тазовски  -  Кайя),  длиной   25   километров,   течет
параллельно Хулуаю. Собственно говоря, Тапоуза состоит из слияния двух  рек:
самой Тапоузы и Чензагоу. Горный хребет, выходящий мысом между  двумя  этими
речками, состоит из кварцевого и полевошпатового порфира.
   Залив Владимира соединяется с долиной Тадушу пешеходной тропой. Ею  можно
пользоваться и для движения с вьючными обозами. Тропа начинается у Хулуая  и
идет по первому ближайшему к морю ключику до  перевала.  Перейдя  горы,  она
спускается в долину Тапоузы. Подъем на хребет и спуск с  него  -  длинные  и
пологие, поросшие редким дубовым лесом. Среди деревьев есть много дуплистых.
На коре одного из них казаки заметили следы  зубов  и  когтей.  Это  медведь
добывал мед. Какие-то проходившие мимо охотники  прогнали  медведя  и  затем
сами доставали мед таким же хищническим способом, как и зверь.
   За  перевалом  дорога  некоторое  время  идет  вверх  по  Тапоузе,  среди
роскошного дубового леса. Здесь также развиты высокие речные террасы.  Через
10 километров тропа переходит к левому краю долины  и  потом  по  маленькому
ключику, не имеющему названия, опять подымается в горы. Этот перевал немного
выше предыдущего Подъем со стороны Тапоузы  -  крутой,  зато  спуск  к  реке
Тадушу - пологий. Дальше путь пролегает по речке Сяо-поуза, почти совершенно
обезлесенный, впадающий в Тадушу километрах в двух от  ее  устья.  В  общем,
пройденный нами в этот день путь равнялся 28 километрам и имел  направление,
параллельное берегу моря.
   В лесу попадалось много следов пятнистых  оленей.  Вскоре  мы  увидели  и
самих животных. Их было три: самец, самка и  теленок.  Казаки  стреляли,  но
промахнулись, чему я был несказанно рад, так как продовольствия у  нас  было
вдоволь, а время пантовки давно уже миновало.
   Тадушу! - так вот та самая река, по которой  первым  прошел  М.  Венюков.
Здесь китайцы преградили  ему  путь  и  потребовали,  чтобы  он  возвратился
обратно. При устье  Тадушу  Венюков  поставил  большой  деревянный  крест  с
надписью, что он здесь был в 1857 году.  Креста  этого  я  нигде  не  нашел.
Вероятно, китайцы уничтожили его после ухода русских.  Следом  за  Венюковым
Тадушу посетили Максимович, Будищев и Пржевальский.
   В Уссурийском крае реки, горы и  мысы  на  берету  моря  имеют  различные
названия. Это произошло оттого, что туземцы называют их по-своему, китайцы -
по-своему, а русские, в свою очередь, окрестили их своими именами.  Поэтому,
чтобы избежать путаницы, следует  там,  где  живут  китайцы,  придерживаться
названий китайских, там, где  обитают  тазы,  не  следует  руководствоваться
названиями, данными русскими  Последние  имеют  место  только  на  картах  и
местным жителям совершенно не известны.
   Расспросив китайцев о дорогах, я  наметил  себе  маршрут  вверх  по  реке
Тадушу, через хребет Сихотэ-Алинь, в бассейн реки  Ли-Фудзина  и  оттуда  на
реку Ното. Затем я полагал по этой последней опять подняться до Сихотэ-Алиня
и попытаться выйти на реку Тютихе. Если бы это мне не удалось, то я  мог  бы
вернуться на Тадушу, где и дождаться прихода Г. И. Гранатмана.
   Река Тадушу почему-то называется на одних картах  Ли-Фуле,  на  других  -
Лей-Фынхе, что  значит  "удар  грома".  Тазы  (удэгейцы)  называют  ее  Узи.
Некоторые ориенталисты пытаются слово "Тадушу" произвести от  слова  "дацзы"
(тазы). Это совершенно неверно. Китайцы называют ее Да-цзо-шу (Большой дуб).
Старожилы-манзы  говорят,  что  дуб  этот  рос  в   верховьях   реки   около
Сихотэ-Алиня. Дерево было дуплистое и такое большое, что внутри  него  могли
свободно  поместиться  восемь  человек  Искатели  женьшеня  устроили  в  нем
кумирню, и все проходившие мимо люди молились богу. Но вот однажды  искатели
золота остались в нем ночевать. Они вынесли кумирню наружу, сели в  дупле  и
стали играть в карты. Тогда бог послал  жестокую  грозу.  Молния  ударила  в
дерево, разбила его в щепы и убила игроков на месте Отсюда и получилось  два
названия: Лей-фынхе и Да-цзо-шу, впоследствии искаженное.
   Низовья Тадушу представляют собой  большую  болотистую  низину,  это  был
большой залив Устье реки  находилось  немного  выше  того  места,  где  ныне
расположилась деревня Новотадушинская. Высокие  террасы  на  берегу  моря  и
карнизы по склонам гор указывают на отрицательное движение береговой линии и
отступание моря. Немалую роль в этом сыграла и сама река, в  течение  многих
веков наносившая осадочный  материал  и  откладывавшая  его  в  виде  мощных
напластований. Затем образовалась большая лагуна, отделенная от  моря  одним
только валом. Озера, оставшиеся ныне среди болот, -  это  наиболее  глубокие
места лагуны; здесь в непосредственной близости  к  воде  я  увидел  большие
заросли  какой-то  снежно-белой  растительности,   при   ближайшем   осмотре
оказавшейся эдельвейсом  (Gnaphalium  uligmosum  L.).  Как-то  странно  было
видеть этот красивый альпийский цветок на самом берегу моря.
   Склоны соседних гор почти совершенно голые. Только с подветренной стороны
группами кое-где растет низкорослый дуб и корявая береза.
   В заводях Тадушу  осенью  держится  много  красноперки,  тайменя,  кунжи,
горбуши и кеты. В озерах есть караси и щуки.
   Длина всей реки 68 километров. Протекает она  по  типичной  денудационной
долине, которая как бы слагается из ряда  обширных  котловин.  Особенно  это
заметно около ее притоков. В долине Тадушу сильно  развиты  речные  террасы.
Они тянутся все время то с  одной,  то  с  другой  стороны  почти  до  самых
истоков.
   Если идти вверх по реке, то в последовательном порядке  будут  попадаться
следующие притоки: с левой стороны (по течению) - Дунгоу, Канехеза и Цимухе.
По последней идет тропа на реку  Тютихе.  Затем  еще  две  небольшие  речки:
Либагоуза и Дитагоуза с перевалами на реку Динзахе. Справа маленькие  речки:
Квандагоу и Сяень-Лаза, потом следует Сяо-лисягоу и Да-лисягоу с  перевалами
на Тапоузу. Еще дальше - Юшангоу со скрытым устьем  (перевал  на  Хулуай)  и
Сибегоу (перевал на Арзамасовку). Последняя длиной 30 километров  и  состоит
из двух речек: Хаисязагоу и Цименсангоуза. У места слияния их поселились все
тадушенские туземцы.
   Наш путь лежал по левому берету реки. Там, где ранее было древнее  устье,
тропа взбирается на гору и идет по карнизу. Отсюда открывается  великолепный
вид на восток - к морю, и на запад - вверх по долине. Слева характер  горной
страны выражен очень резко. Особенно  величественной  кажется  голая  сопка,
которую местные  китайцы  называют  Кита-шань,  а  удэгейцы  -  Дита-кямони,
покрытая трахитовыми осыпями. По рассказам тазов,  на  ней  раньше  водилось
много пятнистых оленей, но теперь они почти все выбиты.  Внизу,  у  подножия
горы, почти на самой тропе, видны обнажения бурого угля.
   Из  правых  притоков  Тадушу  интересна  река  Лисягоу.  Она  длиной   12
километров, по ней проходит тропа на реку Арзамасовку. Подъем на  перевал  с
южной стороны пологий, зато спуск в долину Тадушу крутой и очень живописный.
Тропа здесь проложена по карнизу.  Это  след  старинной  дороги,  которая  в
древние времена проходила вдоль всего побережья моря и  кончалась  где-то  у
мыса Гиляк.  Само  название  Лисягоу  показывает,  что  здесь  много  растет
грушевых деревьев (Pyrus chinensis Lindl.). Около  устья  Лисягоу  в  долину
Тадушу вдается горный  отрог,  соединяющийся  с  соседними  горами  глубокой
седловиной, отчего он кажется как бы отдельно стоящей сопкой. У подножия  ее
расположилась богатая фанза Си-Ян, окруженная старинными осокорями.
   День кончился. На землю спустилась ночная тень.  Скоро  все  должно  было
погрузиться в мрак.
   Когда мы подходили к фанзе, в дверях ее показался хозяин  дома.  Это  был
высокий  старик,  немного  сутуловатый,  с  длинной  седой   бородой   и   с
благообразными чертами лица. Достаточно было взглянуть на его одежду, дом  и
людские, чтобы сказать, что живет он здесь  давно  и  с  большим  достатком.
Китаец приветствовал нас по-своему. В каждом движении его,  в  каждом  жесте
сквозило гостеприимство. Мы вошли в фанзу. Внутри  ее  было  так  же  все  в
порядке, как и снаружи. Я не раскаивался, что принял приглашение старика.
   Вечером после ужина я стал его расспрашивать  о  Тадушу  и  о  дороге  на
Ли-Фудзин. Сначала он говорил  неохотно,  но  потом  оживился  и,  вспоминая
старину, рассказал много интересного. Оказалось, что  он  был  маньчжур,  по
имени Кинь Чжу, родом из Нингуты. На реке Тадушу он  жил  более  шестидесяти
лет и уже собирался уехать на родину, чтобы там схоронить свои кости.  После
этого он рассказал мне о первых годах  своей  жизни  в  дикой  стране  среди
инородцев. От этого маньчжура я впервые услышал интересное сказание о  давно
минувшем Уссурийского края. То была междоусобная борьба между каким-то царем
Куань Юном, жившим на реке Сучане, и князем Чин Ятай-цзы из  Нингуты.  Далее
он говорил о битве на реке Даубихе  и  на  горе  Коуче-дынцза  (около  поста
Ольги). Старик говорил пространно и очень красиво. Слушая его, я  совершенно
перенесся в то далекое прошлое и забыл, что нахожусь на Тадушу.  Не  один  я
увлекся его рассказами: я заметил,  что  в  фанзе  все  китайцы  притихли  и
слушали повествования старика. Далее он говорил о какой-то страшной болезни,
которая уничтожила почти все оставшееся после войны население.
   Тогда край впал в запустение.
   Первыми  китайцами,  появившимися  в  уссурийской  тайге,  были  искатели
женьшеня. Вместе с ними пришел сюда и он, Кинь Чжу. На Тадушу он  заболел  и
остался у удэгейцев (тазов), потом женился на женщине их племени и прожил  с
тазами до глубокой старости.
   Наконец старик кончил. Я  очнулся  и  вновь  увидел  себя  в  современной
обстановке. В фанзе было душно; я вышел на улицу подышать  свежим  воздухом.
Небо было черное; звезды горели ярко и переливались всеми цветами радуги; на
земле было тоже темно. Рядом в конюшне пофыркивали кони. В  соседнем  болоте
стонала выпь; в траве стрекотали кузнечики... Долго я сидел на берегу  реки.
Величавая  тишина  ночи  и  спокойствие,  царившее  во  всей  природе,   так
гармонировали друг с другом. Я  вспомнил  Дерсу,  и  мне  стало  грустно.  Я
поднялся, пошел в фанзу, лег на приготовленную  постель,  но  долго  не  мог
уснуть.
   На другой день, распростившись со  стариком,  мы  пошли  вверх  по  реке.
Погода нам  благоприятствовала.  Несмотря  на  то,  что  небо  было  покрыто
кучевыми облаками, солнце светило ярко.
   Верхняя половина долины Тадушу несколько разнится от нижней.  Внизу,  как
выше было сказано, она слагается из целого ряда больших котловин,  а  вверху
становится похожей на продольную долину. Здесь она принимает в себя с правой
стороны маленькую речку Чингоузу с тропой, ведущей  к  тазовским  фанзам  на
реке Сибегоу, а с левой стороны будет большой приток Динзахе. Этот последний
длиннее и многоводнее, чем сама Тадушу, и потому его надо бы считать главной
рекой, а Тадушу - притоком. О реке Динзахе я буду говорить низке подробнее.
   На реке Тадушу много китайцев. Я насчитал девяносто семь фанз. Они  живут
здесь гораздо зажиточнее, чем в  других  местах  Уссурийского  края.  Каждая
фанза представляет собой маленький ханшинный завод. Кроме того,  я  заметил,
что тадушенские китайцы одеты  чище  и  опрятнее  и  имеют  вид  здоровый  и
упитанный.  Вокруг  фанз  видны  всюду  огороды,  хлебные  поля  и  обширные
плантации мака, засеваемого для сбора опия.
   В верхней части долины живут тазы. Они, как всегда,  ютятся  в  маленьких
фанзочках манзовского типа. Китайцы их немилосердно эксплуатируют.  Грязь  в
жилище, грязь в  одежде  и  грязь  на  теле  являются  источником  всяческих
болезней и причиной  их  вымирания.  Китайцы  приходят  в  Уссурийский  край
одинокими и отбирают от инородцев женщин силой. От  этого  брака  получаются
дети, которых нельзя причислить ни к китайцам, ни к инородцам. Большая часть
инородческого населения Южноуссурийского края, в  том  числе  и  на  Тадушу,
именно такие нечистокровные тазы. Очень  многие  из  них,  и  в  особенности
женщины, курят опий. Это тоже является одной из главных причин их обеднения.
Табак курят все, даже малые ребятишки. Мне неоднократно  приходилось  видеть
детей, едва умеющих ходить, сосущих грудь матери и курящих трубку.
   Долина реки Тадушу весьма плодородна. Больших наводнений в ней не бывает.
Даже в том месте, где  на  коротком  протяжении  впадают  в  нее  сразу  три
сравнительно большие реки (Динзахе, Сибегоу и Юшангоу), вода немного выходит
из берегов, и то ненадолго.
   Тадушу во всем Ольгинском районе является лучшим местом для колонизации.
   Горы в средней части долины, выше тазовской фанзы Ся-Инза,  слагаются  из
песчаников и глинистых сланцев  с  многочисленными  кварцевыми  прослойками.
Горный отрог, входящий острым клином между  Сибегоу  и  Тадушу,  состоит  из
мелафира, порфирита и витрофира.  С  южной  стороны  его,  внизу,  выступает
обсидиан с призматической отдельностью.
   После полудня погода стала заметно портиться. На небе появились тучи. Они
низко  бежали  над  землей  и  задевали  за  вершины  гор.   Картина   сразу
переменилась: долина приняла хмурый вид. Скалы, которые были так красивы при
солнечном освещении, теперь казались угрюмыми;  вода  в  реке  потемнела.  Я
знал, что это значит, велел ставить палатки  и  готовить  побольше  дров  на
ночь.
   Когда все бивачные работы были  закончены,  стрелки  стали  проситься  на
охоту. Я посоветовал им не ходить далеко и пораньше возвращаться  на  бивак.
Загурский пошел по долине Динзахе, Турты-гин  -  вверх  по  Тадушу,  а  я  с
остальными людьми остался на биваке.
   Должно быть, солнце скрылось за горизонтом, потому что вдруг стало темно.
Дневной свет некоторое время еще спорил с сумерками, но видно было, что ночь
скоро возьмет верх и завладеет сперва землей, а потом и небесами.
   Через час Туртыгин возвратился и доложил мне, что километрах  в  двух  от
нашего табора у подножия скалистой сопки он нашел бивак какого-то  охотника.
Этот человек расспрашивал его, кто мы  такие,  куда  идем,  давно  ли  мы  в
дороге, и когда узнал мою фамилию, то стал спешно собирать свою котомку. Это
известие меня взволновало. Кто бы это мог быть?
   Стрелок говорил, что ходить не стоит, так как незнакомец сам обещал к нам
прийти. Странное чувство овладело мной. Что-то неудержимо влекло меня  туда,
навстречу этому незнакомцу. Я взял свое ружье, крикнул собаку и быстро пошел
по тропинке.
   Сразу от огня вечерний мрак мне показался темнее, чем  он  был  на  самом
деле, но через минуту глаза мои привыкли, и я стал различать тропинку.  Луна
только что нарождалась. Тяжелые тучи быстро  неслись  по  небу  и  поминутно
закрывали ее собой. Казалось, луна бежала им  навстречу  и  точно  проходила
сквозь них. Все живое  кругом  притихло;  в  траве  чуть  слышно  стрекотали
кузнечики.
   Обернувшись назад, я уже не видел огней на биваке. Постояв  с  минуту,  я
пошел дальше.
   Вдруг собака моя бросилась вперед и яростно залаяла. Я  поднял  голову  и
невдалеке от себя увидел какую-то фигуру.
   - Кто здесь? - окликнул я.
   И в ответ на мой оклик я услышал голос, который заставил меня вздрогнуть:
   - Какой люди ходи?
   - Дерсу! Дерсу! - закричал я радостно и бросился к нему навстречу.
   Если бы в это время был посторонний наблюдатель, то он увидел бы, как два
человека схватили друг друга в объятия, словно хотели бороться.
   Не понимая, в чем дело, моя Альпа яростно бросилась на Дерсу,  но  тотчас
узнала его, и злобный лай ее сменился ласковым визжанием.
   - Здравствуй, капитан! - сказал гольд, оправляясь.
   - Откуда ты? Как ты сюда попал? Где был? Куда  идешь?  -  засыпал  я  его
своими вопросами.
   Он не успевал мне отвечать. Наконец мы оба успокоились и  стали  говорить
как следует.
   - Моя недавно. Тадушу пришел, - говорил он. - Моя слыхал, четыре капитана
и двенадцать солдат в Шимыне (пост Ольги) есть. Моя думай, надо  туда  ходи.
Сегодня один люди посмотри, тогда все понимай.
   Поговорив еще  немного,  мы  повернули  назад  к  нашему  биваку.  Я  шел
радостный и веселый. И как  было  не  радоваться:  Дерсу  был  особенно  мне
близок.
   Через несколько минут мы подошли  к  биваку.  Стрелки  расступились  и  с
любопытством стали рассматривать гольда.
   Дерсу нисколько не изменился и не постарел. Одет  он  был  по-прежнему  в
кожаную куртку и штаны из  выделанной  оленьей  кожи.  На  голове  его  была
повязка и в руках та же самая берданка, только сошки как будто новее.
   С первого же раза стрелки поняли, что мы  с  Дерсу  старые  знакомые.  Он
повесил свое  ружье  на  дерево  и  тоже  принялся  меня  рассматривать.  По
выражению его глаз, по улыбке, которая играла на его тубах, я видел,  что  и
он доволен нашей встречей.
   Я велел подбросить дров в костер  и  согреть  чай,  а  сам  принялся  его
расспрашивать, где он был и что делал за эти три года. Дерсу мне  рассказал,
что, расставшись со мной около озера Ханка, он пробрался на реку  Ното,  где
ловил соболей всю зиму, весной перешел в верховья  Улахе,  где  охотился  за
пантами, а летом отправился на Фудзин, к горам Сяень-Лаза. Пришедшие сюда из
поста Ольги китайцы сообщили ему, что наш отряд  направляется  к  северу  по
побережью моря. Тогда он пошел на Тадушу.
   Стрелки недолго сидели у огня. Они рано легли спать, а мы остались вдвоем
с Дерсу и просидели всю ночь. Я живо вспомнил реку Лефу,  когда  он  впервые
пришел к нам на бивак, и теперь опять, как и в тот раз, я смотрел на него  и
слушал его рассказы.
   Сумрачная ночь близилась к концу. Воздух начал  синеть.  Уже  можно  было
разглядеть серое небо, туман в горах, сонные деревья и потемневшую  от  росы
тропинку. Свет костра потускнел; красные уголья стали  блекнуть.  В  природе
чувствовалось какое-то напряжение;  туман  подымался  все  выше  и  выше,  и
наконец пошел чистый и мелкий дождь.
   Тогда мы легли спать. Теперь я ничего не боялся. Мне не страшны  были  ни
хунхузы, ни дикие звери, ни глубокий снег, ни наводнения. Со мной был Дерсу.
С этими мыслями я крепко уснул.
   Проснулся я в девять часов утра. Дождь перестал, но небо по-прежнему было
сумрачное. В такую погоду скверно идти, но еще хуже сидеть на  одном  месте.
Поэтому приказание вьючить лошадей было  встречено  всеми  с  удовольствием.
Через полчаса мы были уже в дороге.  У  нас  с  Дерсу  произошло  молчаливое
соглашение. Я знал, что он пойдет со  мной.  Это  было  вполне  естественно.
Другого решения у него и не могло явиться. По  пути  мы  зашли  к  скалистой
сопке и там захватили имущество Дерсу, которое по-прежнему все помещалось  в
одной котомке.
   Теперь с левой стороны у нас была река, а с правой - речные террасы в  38
метров высотой. Они особенно выдвигаются  в  долину  Тадушу  после  Динзахе.
Террасы  эти  состоят  из   весьма   плотных   известняков   с   плитняковой
отдельностью.
   Последним притоком Тадушу будет Вангоу. По ней можно выйти  через  хребет
Сихотэ-Алинь  на  реку  Ното.  Немного  не  доходя  до  ее  устья  в  долину
выдвигаются две скалы. Одна с левой стороны, у подножия террасы, - низкая  и
очень живописная, с углублением  вроде  ниши,  в  котором  китайцы  устроили
кумирню, а другая - с правой, как раз против устья Вангоу, носящая  название
Янтун-Лаза. Около нее есть маленький ключик Чингоуза.
   Скала Янтун-Лаза высотой 110 метров. В ней много  углублений,  в  которых
гнездятся дикие голуби. На  самой  вершине  из  плитняковых  камней  китайцы
сложили подобие кумирни. Манзы питают особую любовь к  высоким  местам;  они
думают, что, подымаясь на гору, становятся ближе к богу.
   Тропа привела нас к фанзе Лудевой, расположенной как раз  на  перекрестке
путей, идущих на Ното и на Ли-Фудзин. Раньше обитатели этой фанзы занимались
ловлей оленей ямами, отчего фанза  и  получила  такое  название.  Тогда  она
функционировала как постоялый двор. Здесь всегда  можно  встретить  прохожих
китайцев, идущих от моря на Уссури или  обратно.  Хозяин  фанзы  снабжал  их
продовольствием за плату и  таким  образом  зарабатывал  значительную  сумму
денег. Фанза была расположена у подножия  большой  террасы,  которая  сильно
выдвигается  в  долину  и  прижимает  Тадушу  к  горам  с  правой   стороны.
Поверхность террасы заболочена  и  покрыта  группами  тощей  березы  (Betula
latifolia Tausch.).
   Лудевую фанзу мы прошли мимо и направились к Сихотэ-Алиню. Хмурившаяся  с
утра погода стала  понемногу  разъясняться.  Туман,  окутавший  горы,  начал
клубиться и подыматься кверху; тяжелая  завеса  туч  разорвалась,  выглянуло
солнышко, и улыбнулась  природа.  Сразу  все  оживилось;  со  стороны  фанзы
донеслось пение петухов, засуетились птицы в лесу, на цветах снова появились
насекомые.
   В верхней части Тадушу течет с северо-запада  на  юго-восток.  Истоки  ее
состоят из мелких горных ключей, которые располагаются так: с левой  стороны
- Царлкоуза Люденза-Янгоу и Сатенгоу, а с правой -  Безыменный  и  Салингоу.
Здесь находится самый низкий перевал через Сихотэ-Алинь.
   Небольшие холмы со сглаженными контурами и сильно размытые  лодка  ручьев
свидетельствуют о больших денудационных процессах.
   С реки Тадушу через Сихотэ-Алинь идут три пути: два на  Ното  и  один  на
Ли-Фудзин. Первый начинается от известной уже нам Лудевой фанзы  и  идет  по
реке Вангоу. Этой дорогой пользуются только те китайцы, которые имеют  целью
верховья Дананцы (приток Ното). Второй путь начинается около устья  Людензы.
Тропа долгое время идет по хребту Сихотэ-Алинь, затем  спускается  в  долину
Дунбей-цы (северовосточный приток  Ли-Фудзина)  и  направляется  по  ней  до
истоков. По пути она пересекает еще три перевала и только тогда  выходит  на
Дананцу. Этой дорогой идут те пешеходы, которым надо выйти  в  нижнюю  часть
Ното. Третий путь, который мы избрали,  идет  прямо  по  ручью  Салингоу  на
Ли-Фудзин.
   Маньчжурское слово "Сихотэ-Алинь" местные китайцы  переделали  по-своему:
"Си-хо-та Линь", то есть Перевал западных больших рек.  И  действительно,  к
западу от водораздела текут большие реки: Ваку, Иман, Бикин,  Хор  и  т.  д.
Гольды называют его Дзуб-Гын, а удэгейцы - Ада-Сололи, причем  западный  его
склон они называют Ада-Цазани, а восточный - Ада-Намузани, от слова  "наму",
что значит - море.
   У подножия хребта мы сделали привал. Сухая рыба с солью, пара  сухарей  и
кружка горячего кофе  составили  обед,  который  в  тайге  называется  очень
хорошим.
   Подъем на Сихотэ-Алинь крутой около гребня.  Самый  перевал  представляет
собой  широкую  седловину,  заболоченную  и   покрытую   выгоревшим   лесом.
Абсолютная высота его равняется 480 метрам. Его следовало бы назвать  именем
М. Венюкова. Он  прошел  здесь  в  1857  году,  а  следом  за  ним,  как  по
проторенной дорожке, пошли и  другие.  Вечная  слава  первому  исследователю
Уссурийского края!
   На самом перевале около тропы с правой стороны стоит  небольшая  кумирня,
сложенная из накатника. Внутри ее помещена  лубочная  картина,  изображающая
китайских богов, а перед ней поставлены два деревянных ящика с  огарками  от
бумажных свечей. С другой стороны лежало несколько листочков  табаку  и  два
куска сахару. Это жертва  боту  лесов.  На  соседнем  дереве  была  повешена
красная тряпица с надписью: "Шань мэн чжен вэй Си-жи-Ци-го вэй да суай  Цзин
цзан да-цин  чжэнь  шань-линь",  то  есть:  "Господину  истинному  духу  гор
(тигру). В древности в государстве Ци он был  главнокомандующим  Да-циньской
династии, а ныне охраняет леса и горы".
   От перевала Венюкова Сихотэ-Алинь имеет вид гряды, медленно  повышающейся
на север. Этот подъем так незаметен для глаза, что во время пути  совершенно
забываешь, что идешь по хребту, и только склоны  по  сторонам  напоминают  о
том, что находишься на водоразделе. Места эти покрыты  березняком,  которому
можно дать не более сорока лет. Он, вероятно, появился здесь после пожаров.
   Спуск с хребта длинный и пологий. Идя по траве, то и дело натыкаешься  на
обгорелые, поваленные деревья. Сейчас же  за  перевалом  начинается  болото,
покрытое замшистым хвойным лесом.
   Часам к трем пополудни мы дошли до того места, где Ли-Фудзин сливается  с
Дун-бей-цой, и стали биваком на галечниковой отмели.
   Река Дун-бей-ца длиной  километров  сорок.  Она  все  время  течет  вдоль
Сихотэ-Алиня и в верховьях слагается из трех  горных  ручьев.  Следы  эрозии
видны на каждом шагу. Местами горы так  сильно  размыты,  что  за  лесом  их
совсем не видно: является  впечатление,  что  идешь  по  слабо  всхолмленной
низине, покрытой хвойным лесом, состоящим  из  пихты,  ели,  кедра,  березы,
тиса, клена, лиственницы и ольхи.  Недавно  этот  лес  выгорел.  Теперь  вся
долина представляет собой сплошную гарь.  Здесь  проходит  та  самая  тропа,
которой местное манзовское население пользуется для сообщения с рекой  Ното.
По пути на  расстоянии  перехода  друг  от  друга  были  расположены  четыре
зверовые фанзы, обитатели которых занимались охотой и соболеванием.
   Первое, что мы сделали, - развели дымокуры, а затем уже принялись таскать
дрова  из  леса.  Стрелки  хотели  было  ночевать  в  комарниках,  но  Дерсу
посоветовал ставить односкатную палатку.
   К вечеру погода начала хмуриться; туман поднялся вверх  и  превратился  в
тучи. Дерсу помогал солдатам во всех работах, и они сразу  его  оценили.  Он
хотел было ставить свою палатку отдельно, но я уговорил его ночевать вместе.
Тогда Дерсу схватил топор и побежал в тайгу за кедровым  корьем.  Сперва  он
надрубил у дерева кору сверху и снизу зубцами, затем  прорубил  ее  вдоль  и
стал снимать заостренной палкой. Таких пластов было снято шесть. Два  пласта
он положил на землю, два пошли на крышу, а остальные поставил  с  боков  для
защиты от ветра.
   В сумерки пошел крупный дождь. Комары  и  мошки  сразу  куда-то  исчезли.
После ужина стрелки легли спать, а мы с Дерсу долго  еще  сидели  у  огня  и
разговаривали. Он рассказывал мне о жизни китайцев на  Ното,  рассказывал  о
том, как они его обидели - отобрали меха и ничего не заплатили.
 
 
 
 

Глава 18. Амба

 
 
 
 
   Анимизм Дерсу. -  Тигр-преследователь.  -  Дерсу  говорит  со  зверем.  -
Квандагоу. - Охота на  солонцах.  -  Дерсу  просит  тигра  не  сердиться.  -
Возвращение. - Волнение гольда. - Ночь
 
 
   На другой день густой,  тяжелый  туман  окутывал  все  окрестности.  День
казался серым, пасмурным; было холодно, сыро.
   Пока люди собирали имущество и  вьючили  лошадей,  мы  с  Дерсу,  наскоро
напившись чаю и захватив в карман по сухарю, пошли  вперед.  Обыкновенно  по
утрам я всегда уходил с бивака раньше других. Производя маршрутные съемки, я
подвигался настолько медленно, что часа через два отряд меня  обгонял  и  на
большой привал я приходил уже тогда, когда  люди  успевали  поесть  и  снова
собирались в дорогу. То же самое было и после полудня: уходил я раньше, а на
бивак приходил лишь к обеду.
   Еще накануне Дерсу говорил мне, что в этих местах бродит много тигров,  и
потому не советовал отставать от отряда.
   Путь наш лежал правым берегом  Ли-Фудзина.  Иногда  тропинка  отходила  в
сторону, углубляясь в лес  настолько,  что  трудно  было  ориентироваться  и
указать, где течет Ли-Фудзин, но совершенно неожиданно мы снова выходили  на
реку и шли около береговых обрывов.
   Кто не бывал в тайге Уссурийского края, тот не  может  себе  представить,
какая это чаща, какие это  заросли.  Буквально  в  нескольких  шагах  ничего
нельзя увидеть. В четырех или шести метрах не раз случалось подымать с лежки
зверя, и только шум и треск сучьев указывали направление, в котором  уходило
животное. Вот именно по такой-то тайге мы и шли уже подряд  в  течение  двух
суток.
   Погода нам не благоприятствовала. Все время моросило, на  дорожке  стояли
лужи, трава была мокрая, с деревьев падали  редкие  крупные  капли.  В  лесу
стояла удивительная тишина. Точно все  вымерло.  Даже  дятлы  и  те  куда-то
исчезли.
   - Черт знает что за погода, - говорил я своему спутнику. - Не  то  туман,
не то дождь, не разберешь, право. Ты как думаешь, Дерсу, разгуляется  погода
или станет еще хуже?
   Гольд посмотрел на небо, оглянулся кругом и  молча  пошел  дальше.  Через
минуту он остановился и сказал:
   - Наша так думай: это земля, сопка, лес -  все  равно  люди.  Его  теперь
потеет. Слушай! - Он насторожился. - Его дышит, все равно люди...
   Он пошел снова вперед и долго еще  говорил  мне  о  своих  воззрениях  на
природу, где все было живым, как люди.
   Было уже около одиннадцати часов утра.  Судя  по  времени,  вьючный  обоз
должен был давно уже обогнать нас, а между тем сзади,  в  тайге,  ничего  не
было слышно.
   - Надо подождать! - сказал я своему спутнику. Он молча остановился,  снял
с плеча свою берданку, приставил ее к дереву, сошки воткнул в землю  и  стал
искать свою трубку.
   - Тьфу! Моя трубку потерял, - сказал он с досадой. Он хотел идти назад  и
искать свою трубку, но я советовал  ему  подождать,  в  надежде,  что  люди,
идущие сзади, найдут его трубку и  принесут  с  собой.  Мы  простояли  минут
двадцать. Старику, видимо, очень хотелось курить. Наконец  он  не  выдержал,
взял ружье и сказал:
   - Моя думай, трубка тут близко есть. Надо назад ходи. Обеспокоенный  тем,
что вьюков нет долго, и опасаясь, что с лошадьми могло что-нибудь случиться,
я вместе с Дерсу пошел назад. Гольд шел впереди и, как всегда, качал головой
и рассуждал вслух сам с собой:
   - Как это моя трубка потерял? Али старый стал, али моя голова худой,  али
как?..
   Он не докончил фразы, остановился на полуслове, затем попятился назад  и,
нагнувшись к земле, стал рассматривать что-то у себя под ногами. Я подошел к
нему. Дерсу озирался, имел несколько смущенный вид и говорил шепотом:
   - Посмотри, капитан, это амба. Его сзади наши ходи. Это шибко худо.  След
совсем свежий. Его сейчас тут был...
   Действительно,  совершенно  свежие  отпечатки   большой   кошачьей   лапы
отчетливо виднелись на грязной тропинке. Когда мы шли сюда, следов на дороге
не было. Я это отлично помнил, да и Дерсу не мог бы пройти их  мимо.  Теперь
же, когда мы повернули назад и пошли навстречу отряду, появились следы:  они
направлялись в нашу сторону. Очевидно, зверь  все  время  шел  за  нами  "по
пятам".
   - Его близко тут прятался, - сказал Дерсу, указав рукой в правую сторону.
- Его долго тут стоял, когда наша там остановился, моя  трубка  искал.  Наша
назад ходи, его тогда скоро прыгал. Посмотри, капитан,  в  следах  воды  еще
нету...
   Действительно, несмотря на то что кругом всюду были  лужи,  вода  еще  не
успела наполнить следы, выдавленные  лапой  тигра.  Не  было  сомнения,  что
страшный хищник только что стоял здесь и затем,  когда  услышал  наши  шаги,
бросился в чащу и спрятался где-нибудь за буреломом.
   - Его далеко ходи нету. Моя хорошо понимай. Погоди, капитан!..  Несколько
минут мы простояли на одном месте в надежде, что какой-нибудь  шорох  выдаст
присутствие тигра,  но  тишина  была  гробовая.  Эта  тишина  была  какой-то
особенно таинственной, страшной.
   - Капитан, - обратился ко мне Дерсу, - теперь надо  хорошо  смотри.  Твоя
винтовка патроны есть? Тихонько надо ходи. Какая ямка, какое дерево на земле
лежи, надо хорошо посмотри. Торопиться не надо. Это - амба. Твоя  понимай  -
амба!..
   Говоря это, он сам осматривал каждый куст и каждое дерево. Так прошли  мы
около получаса. Дерсу все время шел впереди и не спускал глаз с тропинки.
   Наконец мы  услышали  голоса:  кто-то  из  казаков  ругал  лошадь.  Через
несколько минут подошли люди с конями. Две лошади были в грязи.  Седла  тоже
были замазаны глиной. Оказалось, что при переправе через одну  проточку  обе
лошади оступились и завязли в болоте. Это и было причиной их запоздания. Как
я и думал, стрелки нашли трубку Дерсу на тропе и принесли ее с собой.
   Чтобы идти дальше, нужно было поправить вьюки, переложить  грузы  и  хоть
немного обмыть лошадей от грязи.
   Я хотел было сделать привал и варить чай, но Дерсу посоветовал  поправить
одну седловку и идти дальше. Он говорил, что где-то недалеко в  этих  местах
есть  охотничий  балаган.  Там  он  полагал  остановиться  биваком.  Подумав
немного, я согласился.
   Люди начали снимать с измученных лошадей вьюки, а я с Дерсу  снова  пошел
по дорожке. Не успели мы сделать и двухсот шагов, как  снова  наткнулись  на
следы тигра. Страшный зверь опять шел за нами и опять, как и в  первый  раз,
почуяв  наше  приближение,  уклонился  от  встречи.  Дерсу  остановился   и,
оборотившись лицом  в  ту  сторону,  куда  скрылся  тигр,  закричал  громким
голосом, в котором я заметил нотки негодования:
   - Что ходишь сзади?.. Что нужно тебе, амба? Что ты  хочешь?  Наша  дорога
ходи, тебе мешай нету. Как твоя сзади ходи? Неужели в тайге места мало?
   Он потрясал в воздухе своей винтовкой. В таком возбужденном  состоянии  я
никогда его не видывал. В глазах Дерсу была видна глубокая вера  в  то,  что
тигр, амба, слышит и понимает его слова. Он был уверен, что тигр или  примет
вызов, или оставит нас в покое и уйдет в другое место. Прождав  минут  пять,
старик облегченно вздохнул, затем закурил свою трубку и,  взбросив  винтовку
на  плечо,  уверенно  пошел  дальше  по  тропинке.  Лицо  его  снова   стало
равнодушно-сосредоточенным. Он "устыдил" тигра и заставил его удалиться.
   Приблизительно еще с час мы шли лесом. Вдруг чаща  начала  редеть.  Перед
нами открылась большая поляна. Тропа перерезала ее  наискось  по  диагонали.
Продолжительное путешествие по тайге сильно нас утомило. Глаз искал отдыха и
простора. Поэтому можно себе представить, с какой радостью мы вышли из  леса
и стали осматривать поляну.
   - Это Квандагоу, - сказал Дерсу. - Скоро наша балаган найди есть.
   Елань, по которой мы теперь  шли,  была  покрыта  зарослями  низкорослого
папоротника-орляка. За  лесом  с  северной  стороны,  слабо,  сквозь  туман,
виднелись высокие горы, покрытые лесом. По низине кое-где  стояли  одиночные
деревья, преимущественно клен, дуб  и  даурская  береза.  С  правой  стороны
поляны было узкое болото с солонцами, куда, по словам  Дерсу,  постоянно  по
ночам выходили изюбры и дикие козы, чтобы  полакомиться  водяным  лютиком  и
погрызть соленую черную землю.
   - Надо наша сегодня на охоту ходи, - говорил Дерсу, показывая сошками  на
болото.
   Часам к трем пополудни  мы  действительно  нашли  двускатный  балаганчик.
Сделан он был из кедрового  корья  какими-то  охотниками  так,  что  дым  от
костра, разложенного внутри, выходил по обе стороны и  не  позволял  комарам
проникнуть  внутрь  помещения.  Около  балагана  протекал  небольшой  ручей.
Пришлось опять долго возиться с  переправой  лошадей  на  другой  берег,  но
наконец и это препятствие было преодолено.
   Между тем погода по-прежнему,  как  выражался  Дерсу,  "потела".  С  утра
хмурившееся небо начало как бы немного  проясняться.  Туман  поднялся  выше,
кое-где появились просветы, дождь перестал, но на земле было еще по-прежнему
сыро.
   Я решил остаться  здесь  на  ночь.  Мне  очень  хотелось  поохотиться  на
солонцах, тем более что у нас давно не было мяса и мы  уже  четвертью  сутки
питались одними сухарями.
   Через несколько минут на биваке закипела та  веселая  и  слепшая  работа,
которая знакома всякому, кому приходилось подолгу бывать  в  тайге  и  вести
страннический образ жизни. Развьюченные лошади  были  пущены  на  волю.  Как
только  с  них  сняли  седла,  они  сперва  повалялись  на   земле,   потом,
отряхнувшись, пошли на поляну кормиться.
   На случай дождя все вьюки сложили в одно место и прикрыли их брезентами.
   Пока возились с лошадьми и разбирали седла, кто-то  успел  уже  разложить
костер и повесить над огнем чайник.
   На биваке Дерсу проявлял всегда удивительную энергию. Он бегал от  одного
дерева к другому, снимал бересту, рубил жерди и сошки, ставил палатку, сушил
свою и чужую одежду и старался разложить огонь так,  чтобы  внутри  балагана
можно было сидеть и не страдать от дыма глазами.  Я  всегда  удивлялся,  как
успевал этот уже старый человек делать сразу несколько  дел.  Мы  давно  уже
разулись и отдыхали, а Дерсу все еще хлопотал около балагана.
   Через час наблюдатель со стороны увидел бы такую картину: на поляне около
ручья пасутся лошади; спины их мокры от дождя. Дым от костров не  подымается
кверху, а стелется низко над  землей  и  кажется  неподвижным.  Спасаясь  от
комаров и мошек, все люди спрятались в балаган. Один только человек все  еще
торопливо бегает по лесу - это Дерсу: он хлопочет о заготовке дров на ночь.
   В августе, да еще в пасмурный день, смеркается очень  рано.  Так  было  и
теперь. Туман держался только по вершинам гор. Клочья его бродили по  кустам
и казались привидениями.
   Наскоро поужинав, мы пошли с Дерсу на охоту. Путь наш лежал по тропинке к
биваку, а оттуда наискось к солонцам около леса. Множество следов изюбров  и
диких коз было заметно по всему лугу. Черноватая земля солонцов  была  почти
совершенно лишена растительности. Малые низкорослые деревья, окружавшие  их,
имели чахлый и болезненный вид. Здесь местами земля была  сильно  истоптана.
Видно было, что изюбры постоянно  приходили  сюда  и  в  одиночку  и  целыми
стадами.
   Выбрав удобное местечко, мы сели и стали поджидать зверя. Я прислонился к
пню и стал осматриваться. Темнота быстро сгущалась около кустов и внизу  под
деревьями. Дерсу долго не мог успокоиться. Он  ломал  сучки,  чтобы  открыть
себе обстрел, и зачем-то пригибал растущую позади него березку.
   Кругом в лесу и на поляне стояла  мертвящая  тишиина,  нарушаемая  только
однообразным  жужжанием  комаров.  Такая  тишина  как-то  особенно   гнетуще
действует на душу. Невольно сам уходишь в нее, подчиняешься ей, и,  кажется,
сил  не  хватило  бы  нарушить  ее  словом  или  каким-нибудь   неосторожным
движением.
   В воздухе и на земле становилось все темнее и  темнее.  Кусты  и  деревья
начали принимать неопределенные очертания: они казались живыми существами  и
как будто передвигались с одного места на другое. Порой мне  грезилось,  что
это олени; фантазия дополняла остальное. Я сжимал ружье в руках и готов  был
уже выстрелить, но каждый раз, взглянув на спокойное лицо Дерсу, я  приходил
в себя. Иллюзия сразу пропадала, и темный силуэт оленя снова принимал фигуру
куста или дерева. Как мраморное изваяние сидел Дерсу. Он пытливо смотрел  на
кусты около солонцов и спокойно выжидал  свою  добычу.  Один  раз  он  вдруг
насторожился, тихонько поднял свое ружье и стал напрягать зрение. Сердце мое
усиленно забилось. Я тоже стал смотреть в ту сторону, куда  смотрел  старик,
но ничего не видел.
   Скоро я заметил, что Дерсу успокоился; успокоился и я также.
   Стало совсем темно, так темно, что в нескольких  шагах  нельзя  уже  было
рассмотреть ни черной земли на солонцах, ни темных силуэтов деревьев. Комары
нестерпимо кусали шею и руки. Я прикрыл лицо сеткой. Дерсу сидел  без  сетки
и, казалось, совершенно не замечал их укусов.
   Вдруг до слуха моего донесся шорох. Я не ошибся. Шорох исходил из кустов,
находящихся по другую сторону солонцов, как раз против того  места,  где  мы
сидели. Я посмотрел на Дерсу. Он пригибал голову и, казалось,  силой  своего
зрения хотел проникнуть сквозь темноту и узнать причину этого  шума.  Иногда
шорох усиливался и становился очень явственным, иногда затихал и прекращался
совершенно. Сомнений не было:  кто-то  осторожно  приближался  к  нам  через
заросли. Это изюбр шел  грызть  и  лизать  соленую  землю.  Мое  воображение
рисовало уже стройного оленя  с  красивыми  ветвистыми  рогами.  Я  отбросил
сетку, стал слушать и смотреть, совершенно  позабыв  про  комаров.  Я  искал
глазами изюбра, который, по моим расчетам,  был  от  нас  в  семидесяти  иди
восьмидесяти шагах, не более.
   Вдруг грозное ворчание, похожее на отдаленный гром, пронеслось в воздухе:
   - Рррррр!..
   Дерсу схватил меня за руку.
   - Амба, капитан! - сказал он испуганным  голосом.  Жуткое  чувство  сразу
всколыхнуло мое сердце. Я хотел бы передать, что я почувствовал, но едва  ли
я сумею это сделать.
   Я почувствовал, как какая-то истома, какая-то  тяжесть  стала  опускаться
мне в ноги. Колени заныли, точно в них налили свинец. Ощущение  это  знакомо
всякому, кому случалось неожиданно чего-нибудь сильно испугаться. Но в то же
время другое чувство, чувство, смешанное с любопытством, с  благоговением  к
царственному грозному зверю и с охотничьей страстью, наполнило мою душу.
   - Худо! Наша напрасно сюда ходи. Амба сердится! Это его место, -  говорил
Дерсу, и я не знаю, говорил ли он сам с собою  или  обращался  ко  мне.  Мне
показалось, что он испугался.
   - Рррррр!.. - снова раздалось в ночной тишине.
   Вдруг Дерсу быстро поднялся с места. Я думал, он хочет стрелять.
   Но велико было изумление, когда я увидел, что в  руках  у  него  не  было
винтовки, и когда я услышал речь, с которой он обратился к тигру:
   - Хорошо, хорошо, амба! Не надо сердиться, не  надо!..  Это  твое  место.
Наша это не знал. Наша сейчас  другое  место  ходи.  В  тайге  места  много.
Сердиться не надо!..
   Гольд стоял, протянув руки к зверю. Вдруг он опустился на колени,  дважды
поклонился в землю и вполголоса что-то стал говорить на своем  наречии.  Мне
почему-то стало жаль старика.
   Наконец Дерсу медленно поднялся, подошел к пню и взял свою берданку.
   - Пойдем, капитан! - сказал он решительно и, не дожидаясь  моего  ответа,
быстро через заросли пошел на тропинку. Я безотчетно последовал за ним.
   Спокойный вид Дерсу,  уверенность,  с  какой  он  шел  без  опаски  и  не
озираясь, успокоили меня: я почувствовал, что тигр не пойдет за  нами  и  не
решится сделать нападение.
   Пройдя шагов двести, я остановился и стал уговаривать  старика  подождать
еще немного.
   - Нет, - сказал Дерсу, - моя не могу. Моя тебе вперед говори, в  компании
стрелять амба никогда не буду! Твоя хорошо это слушай. Амба  стреляй  -  моя
товарищ нету...
   Он снова молча зашагал по тропинке. Я хотел было остаться один, но жуткое
чувство овладело мною, я побежал и догнал гольда.
   Начинала всходить луна. И на небе и на земле сразу стало светлее. Далеко,
на другом конце поляны, мелькал огонек нашего бивака. Он то замирал, то  как
будто угасал на время, то вдруг снова разгорался яркой звездочкой.
   Всю дорогу  мы  шли  молча.  У  каждого  из  нас  были  свои  думы,  свои
воспоминания. Жаль мне было, что я  не  увидел  тигра.  Эту  мысль  я  вслух
высказал своему спутнику.
   - О, нет! - ответил Дерсу. - Его худо посмотри. Наша  так  говори.  Такой
люди, который никогда амба посмотри нету, - счастливый.  Его  всегда  хорошо
живи.
   Дерсу глубоко вздохнул, помолчал немного и продолжал:
   - Моя много амба посмотри. Один раз  напрасно  его  стреляй.  Теперь  моя
шибко боится. Однако моя когда-нибудь худо будет!
   В словах старика было столько душевного волнения, что я опять стал жалеть
его, начал успокаивать и старался перевести разговор на другую тему.
   Через час мы подошли к биваку.  Лошади,  испуганные  нашим  приближением,
шарахнулись в сторону и начали храпеть. Около  огня  засуетились  люди.  Два
казака вышли нам навстречу.
   - Сегодня кони все время чего-то боятся, - сказал один из них. - Не едят,
все куда-то смотрят. Нет ли какого зверя поблизости?
   Я приказал казакам взять коней на поводки, развести  костры  и  выставить
вооруженного часового.
   Весь вечер молчал Дерсу. Встреча  с  тигром  произвела  на  него  сильное
впечатление. После ужина он тотчас же лег спать, и я заметил, что  он  долго
не мог уснуть, ворочался с боку на бок и как будто разговаривал сам с собой.
   Я рассказал  людям,  что  случилось  с  нами.  Казаки  оживились,  начали
вспоминать свою жизнь на Уссури, свои приключения на охоте, кто что видел  и
с кем что случилось. Наши разговоры затянулись далеко  за  полночь.  Наконец
усталость начала брать свое: кто-то зевнул, кто-то начал  стлать  постель  и
укладываться на ночь. Через несколько минут в балагане все уже спали. Кругом
воцарилась тишина. Слышно было только мерное дыхание спящих да треск горящих
сучьев в костре. С поля доносилось пофыркиванье лошадей, в лесу ухал  филин,
и где-то далеко-далеко кричал сыч-воробей.
 

Глава 19. Ли-Фудзин

 
 
 
 
   Леса. - Содержимое котомки Дерсу. - Приспособленность к жизни в тайге.  -
Поляны Сяень-Лаза. - Родные могилы - Заживо погребенные. -  Река  Поугоу.  -
Барсук. - Нападение шершней. - Лекарственное растение
 
 
   Чуть только начало светать, наш  бивак  опять  атаковали  комары.  О  сне
нечего было и думать. Точно по команде все встали. Казаки  быстро  завьючили
коней; не пивши чаю,  тронулись  в  путь.  С  восходом  солнца  туман  начал
рассеиваться; кое-где проглянуло синее небо.
   От  устья  реки  Квандагоу  Ли-Фудзин  начинает  понемногу  склоняться  к
северо-западу. Дальше русло его становится извилистым. Обрывистые  берега  и
отмели располагаются, чередуясь, то с той, то с другой стороны.
   В долине Ли-Фудзина растут великолепные смешанные леса. Тут  можно  найти
всех представителей маньчжурской флоры.  Кроме  кедра,  лиственницы,  пихты,
ели, вяза, дуба, ясеня,  ореха  и  пробкового  дерева,  здесь  произрастают:
желтая береза (Betula costata  Trautv.)  с  желтовато-зеленой  листвой  и  с
желтой пушистой корой, не дающей бересты; особый вид клена (Acer  barbinerve
Maxim.) - развесистое дерево с  гладкой  темно-серой  корой,  с  желтоватыми
молодыми ветвями и  с  глубоко  рассеченными  листьями;  затем  ильм  (Ulmus
montana Wither) - высокое стройное дерево, имеющее широкую развесистую крону
и острые шершавые листья; граб (Carpinus  cordata  Blume),  отличающийся  от
других деревьев темной  корой  и  цветами,  висящими,  как  кисти;  черемуха
Максимовича  (Prunus  Maximoviczii  К.)  с  пригнутыми  к   земле   ветвями,
образующими непроходимую чащу,  и  наконец  бересклет  (Euonymus  macroptera
Rupr.) - небольшое  тонкоствольное  деревцо  с  корой,  покрытой  беловатыми
чечевицами,   располагающимися   продольными   рядками,   и    с    листьями
удлиненно-обратноовальными. Около реки и вообще по сырым местам, где  больше
света,  росли:  козья  ива  (Salix   caprea   L.)   -   полукуст-полудерево;
маньчжурская  смородина  (Ribes   mandschuricum   Kom.)   с   трехлопастными
острозубчатыми листьями; таволожка шелковистая  (Spiroae  media  Schmidt)  -
очень ветвистый кустарник, который легко узнать по  узким  листьям,  любящий
каменистую почву; жасмин (Philadelphus tenuifohus Rupr. et Maxim.) - теневое
растение с красивыми сердцевидными, заостренными листьями и белыми цветами и
ползучий лимонник (Schisndra chinensis Baill.) с темной  крупной  листвой  и
красными ягодами, цепляющийся по кустам и деревьям.
   Лес, растущий около воды, скорее способствует обрушиванию берегов, чем их
закреплению. Большое дерево, подмытое  водой,  при  падении  своем  увлекает
огромную глыбу земли, а вместе с ней и деревья, растущие поблизости. Бурелом
этот плывет по реке до тех пор, пока  не  застрянет  где-нибудь  в  протоке.
Тотчас вода начинает заносить его песком и  галькой.  Нередко  можно  видеть
водопады, основанием которых служат гигантские стволы  тополей  или  кедров.
Если такому плавнику посчастливится  пройти  через  перекаты,  то  до  устья
дойдет только ствол, измочаленный и лишенный коры и веток.
   В среднем течении Ли-Фудзин проходит у  подножия  так  называемых  Черных
скал. Здесь река разбивается на несколько проток, которые имеют вязкое дно и
илистые берега. Вследствие засоренности  главного  русла  вода  не  успевает
пройти через  протоки  и  затопляет  весь  лес.  Тогда  сообщение  по  тропе
прекращается. Путники, которых случайно застанет здесь непогода, карабкаются
через скалы и в течение целого дня успевают пройти не более трех или четырех
километров.
   В полдень мы остановились на большой привал и стали варить чай.
   При выходе из поста Ольги С. 3. Балк дал мне бутылку с ромом. Ром этот  я
берег как лекарство и давал его стрелкам пить с чаем в ненастные дни. Теперь
в бутылке осталось только несколько капель. Чтобы не нести напрасно  посуды,
я вылил остатки рома в чай и кинул ее в траву. Дерсу стремглав  бросился  за
ней.
   - Как можно ее бросай? Где в тайге другую бутылку найди? - воскликнул он,
развязывая свою котомку.
   Действительно, для меня,  горожанина,  пустая  бутылка  никакой  цены  не
имела. Но для дикаря, живущего в лесу, она составляла большую ценность.
   По мере того как он вынимал свои вещи из котомки, я все больше  и  больше
изумлялся. Чего  тут  только  не  было:  порожний  мешок  из-под  муки,  две
старенькие рубашки, свиток тонких ремней, пучок веревок, старые унты, гильзы
от ружья, пороховница, свинец, коробочка  с  капсулями,  полотнище  палатки,
козья шкура, кусок кирпичного чая вместе с листовым  табаком,  банка  из-под
консервов, шило,  маленький  топор,  жестяная  коробочка,  спички,  кремень,
огниво, трут, смолье для растопок, береста, еще  какая-то  баночка,  кружка,
маленький котелок, туземный кривой ножик, жильные нитки, две иголки,  пустая
катушка, какая-то сухая трава, кабанья желчь, зубы и когти медведя,  копытца
кабарги и рысьи  кости,  нанизанные  на  веревочку  две  медные  пуговицы  и
множество разного хлама. Среди этих вещей я узнал такие,  которые  я  раньше
бросал по дороге. Очевидно, все это он подбирал и нес с собой.
   Осматривая его вещи, я рассортировал их на две части  и  добрую  половину
посоветовал выбросить. Дерсу  взмолился.  Он  просил  ничего  не  трогать  и
доказывал, что потом все может пригодиться. Я не  стал  настаивать  и  решил
впредь ничего не бросать, прежде чем не спрошу на это его согласия.
   Точно боясь, чтобы у него не отняли чего-нибудь, Дерсу спешно собрал свою
котомку и особенно старательно спрятал бутылку.
   Около Черных скал тропа разделилась. Одна (правая) пошла в горы  в  обход
опасного места, а другая  направилась  куда-то  через  реку.  Дерсу,  хорошо
знающий эти места, указал на правую тропу. Левая, по его словам, идет только
до зверовой фанзы Цу-жун-гоу и там кончается.
   Сразу с привала начинается подъем, но до самой вершины тропа не доходит.
   С километр она идет косогором, а затем опять спускается в долину.
   К вечеру небо снова заволокло тучами. Я опасался дождя, но Дерсу  сказал,
что это не туча, а туман и что завтра будет день солнечный, даже  жаркий.  Я
знал, что  его  предсказания  всегда  сбываются,  и  потому  спросил  его  о
приметах.
   - Моя так посмотри, думай - воздух легкий, тяжело нету, - гольд  вздохнул
и показал себе на грудь.
   Он так сжился с  природой,  что  органически  всем  своим  существом  мог
предчувствовать перемену погоды. Как будто для этого у него было еще  шестое
чувство.
   Дерсу удивительно приспособился к жизни в тайге. Место для своего ночлега
он выбирал где-нибудь  под  деревом  между  двумя  корнями,  так  что  дупло
защищало его от ветра; под себя он  подстилал  кору  пробкового  дерева,  на
сучок где-нибудь вешал унты так, чтобы их не спалило  огнем.  Винтовка  тоже
была - рядом с ним,  но  она  лежала  не  на  земле,  а  покоилась  на  двух
коротеньких сошках. Дрова у него всегда горели лучше,  чем  у  нас.  Они  не
бросали искр, и дым  от  костра  относило  в  сторону.  Если  ветер  начинал
меняться, он с подветренной стороны ставил заслон. Все у него было к месту и
под рукой.
   По отношению к человеку природа безжалостна.  После  короткой  ласки  она
вдруг нападает и как будто нарочно старается подчеркнуть его  беспомощность.
Путешественнику постоянно приходится иметь дело со стихиями:  дождь,  ветер,
наводнение, гнус, болота, холод, снег и т. д. Далее самый  лес  представляет
собой  стихию.  Дерсу  больше  нас  был  в  соответствии  с  окружающей  его
обстановкой.
   Следующий день -  7  августа.  Как  только  взошло  солнце,  туман  начал
рассеиваться, и через  какие-нибудь  полчаса  на  небе  не  было  ни  одного
облачка. Роса перед рассветом обильно смочила траву, кусты и деревья.  Дерсу
не было на биваке. Он ходил на охоту, но неудачно, и возвратился обратно как
раз ко времени выступления. Мы сейчас же тронулись в путь.
   По дороге Дерсу рассказал мне, что исстари к западу от Сихотэ-Али-ня жили
гольды,  а  с  восточной  стороны  -  удэгейцы,  но  потом   там   появились
охотники-китайцы. Действительно, манзовские охотничьи шалаши встречались  во
множестве. Можно было так соразмерить свой путь, чтобы каждый раз ночевать в
балагане.
   Километров через десять нам пришлось еще раз переправляться  через  реку,
которая разбилась на множество  проток,  образуя  низкие  острова,  заросшие
лесом. Слои ила, бурелом, рытвины и пригнутый к земле кустарник  -  все  это
указывало на недавнее большое наводнение.
   Вдруг лес сразу кончился, и мы вышли к полянам, которые китайцы  называют
Сяень-Лаза. Их три: первая - длиной в 2 километра, вторая - метров в  500  и
третья - самая большая, занимающая площадь в 6 квадратных километров. Поляны
эти отделены друг от друга небольшими перелесками. Здесь происходит  слияние
Ли-Фудзина  с  рекой  Синанцей,  по  которой  мы  прошли  первый  раз  через
Сихотэ-Алинь к посту Ольги. Выйдя из леса, река отклоняется сначала влево, а
затем около большой поляны снова пересекает долину  и  подходит  к  горам  с
правой стороны. Дальше мы не пошли и стали биваком  на  берегу  реки,  среди
дубового редколесья.
   Возвратившиеся с разведок казаки  сообщили,  что  видели  много  звериных
следов, и стали проситься на охоту.
   Днем четвероногие обитатели тайги забиваются в чащу, но  перед  сумерками
начинают подыматься со своих лежек. Сначала они бродят по  опушкам  леса,  а
когда ночная мгла окутает землю, выходят пастись на поляны. Казаки не  стали
дожидаться сумерек и пошли тотчас, как только развьючили  лошадей  и  убрали
седла. На биваке остались мы вдвоем с Дерсу.
   Сегодня я заметил, что он весь день был как-то особенно  рассеян.  Иногда
он садился в стороне и о чем-то напряженно думал. Он опускал руки и  смотрел
куда-то вдаль. На вопрос, не болен ли он, старик отрицательно качал головой,
хватался за топор и, видимо, всячески старался  отогнать  от  себя  какие-то
тяжелые мысли.
   Прошло два с половиной часа. Удлинившиеся до невероятных размеров тени на
земле указывали, что солнце уже дошло до горизонта. Пора было идти на охоту.
Я окликнул Дерсу. Он точно чего-то испугался.
   - Капитан, - сказал он мне, и в голосе его зазвучали просительные ноты, -
моя не могу сегодня охота ходи. Там, - он указал рукой в лес, - помирай есть
моя жена и мои дети.
   Потом он стал говорить, что по их  обычаю  на  могилы  покойников  нельзя
ходить, нельзя вблизи стрелять, рубить лес, собирать ягоды и  мять  траву  -
нельзя нарушать покой усопших.
   Я понял причину его тоски, и мне жаль стало старика. Я  сказал  ему,  что
совсем не пойду на охоту и останусь с ним на биваке.
   В сумерки я услышал три  выстрела  -  и  обрадовался.  Охотники  стреляли
далеко в стороне от того места, где находились могилы.
   Когда совсем смерклось, возвратились казаки и принесли  с  собой  козулю.
После ужина мы рано легли спать. Два раза я просыпался ночью и видел  Дерсу,
сидящего у огня в одиночестве.
   Утром мне доложили, что Дерсу куда-то исчез. Вещи его и ружье остались на
месте. Это означало, что он вернется. В ожидании его я  пошел  побродить  по
поляне и незаметно подошел к реке. На  берегу  ее  около  большого  камня  я
застал гольда. Он неподвижно сидел на земле и смотрел  в  воду.  Я  окликнул
его. Он повернул ко мне свое лицо. Видно было, что он провел бессонную ночь.
   - Пойдем, Дерсу! - обратился я к нему.
   - Тут раньше моя живи, раньше здесь юрта была  и  амбар.  Давно  сгорели.
Отец, мать тоже здесь раньше жили...
   Он не докончил фразы, встал и, махнув рукой, молча пошел  на  бивак.  Там
все уже было готово к выступлению; казаки ждали только нашего возвращения.
   От места слияния Ли-Фудзина с Синанцей начинается Фудзин.  Горы  с  левой
стороны состоят из выветрелого туфа и кварцевого порфира.
   Прилегающая  часть  долины  покрыта  лесом,  заболоченным  и   заваленным
колодником. Поэтому тропа здесь идет косогорами в полгоры, а километра через
два опять спускается в долину.
   Вскоре после полудня мы дошли до знакомой нам  фанзы  Иолайзы.  Когда  мы
проходили мимо тазовских фанз, Дерсу зашел к туземцам. К вечеру он  прибежал
испуганный и сообщил страшную новость:  два  дня  тому  назад  по  приговору
китайского суда заживо были похоронены в земле китаец и молодой  таз.  Такое
жестокое наказание они понесли за то, что из мести убили  своего  кредитора.
Погребение состоялось в лесу, в расстоянии  одного  километра  от  последних
фанз. Мы бегали с Дерсу на одно место и увидели там  два  невысоких  холмика
земли. Над каждой могилой была  поставлена  доска,  на  которой  тушью  были
написаны фамилии погребенных. Усопшие уже не нуждались в нашей помощи, да  и
что могли сделать мы вчетвером среди хорошо вооруженных китайских охотников?
   Я полагал провести в фанзе Иолайза два дня, но теперь это место мне стало
противным. Мы решили уйти подальше  и  где-нибудь  в  лесу  остановиться  на
дневку.
   Вместе с Дерсу мы выработали такой план: с реки Фудзина  пойти  на  Ното,
подняться до ее истоков, перевалить через  Сихотэ-Алинь  и  по  реке  Вангоу
снова выйти  на  Тадушу.  Дерсу  знал  эти  места  очень  хорошо,  и  потому
расспрашивать китайцев о дороге не было надобности.
   Утром 8 августа мы оставили Фудзин - это ужасное место. От фанзы  Иолайза
мы вернулись сначала к горам Сяень-Лаза, а оттуда пошли прямо  на  север  по
небольшой речке Поутоу,  что  в  переводе  на  русский  язык  значит  "козья
долина". Проводить нас немного вызвался один пожилой таз. Он все время шел с
Дерсу и что-то рассказывал ему вполголоса. Впоследствии  я  узнал,  что  они
были  старые  знакомые  и  таз  собирался  тайно  переселиться   с   Фудзина
куда-нибудь на побережье моря.
   Расставаясь с ним, Дерсу в знак дружбы  подарил  ему  ту  самую  бутылку,
которую я бросил на Ли-Фудзине. Надо было видеть, с какой довольной  улыбкой
таз принял от него этот подарок.
   Долина  реки  Поугоу  представляет  собой  довольно   широкий   распадок.
Множество горных ключей впадает в него с той и  с  другой  стороны.  Пологие
холмы и высокие реки, вдающиеся в долину с боков, покрыты редким  лиственным
лесом и кустарниковой порослью. Это и есть самые любимые места диких козуль.
   После полудня Дерсу нашел маленькую тропку, которая вела нас к  перевалу,
покрытому густым лесом. Здесь было много барсучьих нор.  Одни  из  них  были
старые, другие - совсем свежие. В некоторых  норах  поселились  лисицы,  что
можно было узнать по следам на песке.
   Отряд наш несколько отстал, а мы с Дерсу шли  впереди  и  говорили  между
собой. Вдруг шагах в тридцати от  себя  я  увидел,  что  в  зарослях  кто-то
шевелится. Это оказался барсук (Meles amurensis Schrenski; по Бихнеру  -  М.
anacuma amurensis), близкородственный японскому барсуку  и  распространенный
по всему  краю.  Окраска  его  буро-серая  с  черным,  морда  белесоватая  с
продольными темными полосами около глаз. Барсук - животное всеядное, ведущее
одиночную жизнь. Китайцы и инородцы специально за ним не охотятся, но  бьют,
если  попадается  под  выстрелы.  Шкура  его,  покрытая  жесткими  волосами,
употребляется ими на чехлы к ружьям и оторочку сумок.
   Замеченный мною барсук часто подымался на задние ноги и  старался  что-то
достать, но что именно - я рассмотреть никак не мог. Он так был занят  своим
делом, что совершенно не замечал нас. Долго мы следили за ним,  наконец  мне
наскучило это занятие, и я пошел вперед.
   Испуганный шумом, барсук бросился в сторону и быстро исчез из виду. Придя
на то место, где было животное, я остановился и стал осматриваться. Вдруг  я
услышал крики Дерсу. Он махал руками и давал  мне  понять,  чтобы  я  скорее
отходил назад. В это время я почувствовал  сильную  боль  в  плече.  Схватив
рукой больное место, я поймал какое-то крупное насекомое. Оно тотчас ужалило
меня в руку. Тут только я заметил на  кусте  бузины  совсем  рядом  с  собой
большое гнездо  шершней.  Я  бросился  бежать  и  стал  ругаться.  Несколько
насекомых погнались за мной следом.
   - Погоди, капитан, - сказал  Дерсу,  вынимая  топор  из  котомки.  Выбрав
тонкое дерево, он срубил его и очистил от  веток.  Потом  набрал  бересты  и
привязал ее к концу жерди. Когда шершни  успокоились,  он  зажег  бересту  и
поднес ее под самое гнездо. Оно вспыхнуло, как бумага.  Подпаливая  шершней,
Дерсу приговаривал:
   - Что, будешь нашего капитана кусать?
   Покончив с шершнями, он побежал опять в лес, нарвал  какой-то  травы,  и,
растерев ее на лезвии топора,  приложил  мне  на  больные  места,  а  сверху
прикрыл кусочками мягкой бересты и обвязал  тряпицами.  Минут  через  десять
боль стала утихать. Я просил его показать мне эту траву. Он опять  сходил  в
лес и принес растение, которое оказалось  маньчжурским  ломоносом  (Clematis
manshurica Rupr.). Дерсу сообщил мне, что трава  эта  также  помогает  и  от
укусов змей, что эту-то именно траву и едят собаки.  Она  вызывает  обильное
выделение слюны; слюна, смешанная с соком травы, при зализывании  укушенного
места  является  спасительной  и  парализует  действие   яда.   Покончив   с
перевязкой, мы пошли дальше. Разговор наш теперь вертелся  около  шершней  и
ос. Дерсу считал их самыми "вредными людьми" и говорил:
   - Его постоянно сам кусай. Теперь моя всегда его берестой пали. Дня через
два мы достигли водораздела.  И  подъем  на  хребет  и  спуск  с  него  были
одинаково крутыми. По ту сторону  перевала  мы  сразу  попали  на  тропинку,
которая привела нас к фанзе соболевщика-китайца. Осмотрев ее, Дерсу  сказал,
что хозяин ее жил здесь  несколько  дней  подряд  и  ушел  только  вчера.  Я
высказал сомнение. В фанзе мог быть и не хозяин, а  работник  или  случайный
прохожий. Вместо ответа Дерсу указал мне  на  старые  вещи,  выброшенные  из
фанзы и замененные новыми. Это  мог  сделать  только  сам  хозяин.  С  этими
доводами нельзя было не согласиться.
 

 

Глава 20. Искатель женьшеня

 

Енотовидная собака. - Охота на кабанов. - Лес в истоках реки Дананцы. - Привидения. - Перевал Забытый. - Гора Ту-динза. - Птицы. - Река Вангоу. - Страшный выстрел. - Дер-су ранен. - Солонцы. - Брошенная лудева. - Встреча с Гранатманом и Мерзляковым. - Река Динзахе. - Птицы. - Искатель женьшеня

 

 

К вечеру в этот день нам удалось дойти до реки Ното. Истоки ее находятся приблизительно там, где пересекаются 45-я параллель и 135-й меридиан (от Гринвича). Отсюда берут начало река Ваку и все верхние левые притоки Имана.

Река Ното (по-удэгейски Ньшту) длиной около 120 километров. В верхней половине она состоит из двух рек одинаковой величины: Дабэицы и Дананцы. Названия эти китайские и указывают направление их течений. Первая течет с севера, вторая - с юга. Место слияния их определяет границу, где кончаются леса и начинаются открытые места и земледельческие фанзы. Если идти вверх по реке Дабэйце, то можно выйти в верховья Ваку и далее к охотничьему поселку Сидатун на Имане.

Верховья Ното по справедливости считаются самыми глухими местами Уссурийского края. Китайские фанзы, разбросанные по тайге, нельзя назвать ни охотничьими, ни земледельческими. Сюда стекается весь беспокойный манзовский элемент, падкий до легкой наживы, способный на грабежи и убийства.

Долина нижнего Ното является как бы продолжением долины Дананцы. Она принимает в себя справа реку Себучар и, согласуясь с ее направлением, поворачивает к юту. Недалеко от впадения своего в Улахе она снова склоняется на юго-запад. Таким образом, бассейн реки Ното со своими притоками составляет систему тектонических долин, сходящихся почти под прямыми углами с денудационными долинами прорыва. Первые представляют собой прямые долины, узкие в вершинах и постепенно расширяющиеся книзу, вторые - изломанные и состоящие из целого ряда котловин, замыкаемых горами, так что вперед сказать, куда повернет река, - невозможно. Котловины между собой соединены узкими проходами. Обыкновенно в этих местах река делает поворот. Вследствие этого очень часто притоки легко принять за главную долину; ошибка разъясняется только тогда, когда подходишь к ним вплотную.

Река Ното порожистая, и плавание по ней считается опасным. В нижнем течении она около 60 метров ширины, 1 метра глубины и имеет быстроту течения до 8 километров в час в малую воду. В дождливый период года вода, сбегающая с гор, переполняет реку и производит внизу большие опустошения.

Тут мы нашли брошенные инородческие юрты и старые развалившиеся летники. Дерсу мне сообщил, что раньше на реке Ното жили удэгейцы (четверо мужчин и две женщины с тремя детьми), но китайцы вытеснили их на реку Ваку. В настоящее время по всей долине Ното охотничают и соболюют одни манзы.

На другой день мы пошли вверх по реке Дананце. Она длиной около 50 километров.

Здесь в лесах растет много тиса (Taxus cuspidata S. et Z.). Некоторые деревья достигают 10 метров высоты и метра в обхвате на грудной высоте.

Не доходя километров десяти до перевала, тропа делится на две. Одна идет на восток, другая поворачивает к югу. Если идти по первой, то можно выйти на реку Динзахе, вторая приведет на Вангоу (притоки Тадушу). Мы выбрали последнюю. Тропа эта пешеходная, много кружит и часто переходит с одного берега на другой.

В походе Дерсу всегда внимательно смотрел себе под ноги; он ничего не искал, но делал это просто так, по привычке. Один раз он нагнулся и поднял с земли палочку. На ней были следы удэгейского ножа. Место среза давно уже почернело.

Разрушенные юрты, порубки на деревьях, пни, на которых раньше стояли амбары, и эта строганая палочка свидетельствовали о том, что удэгейцы были здесь год тому назад.

В сумерки мы встали биваком на гальке в надежде, что около воды нас не так будут допекать комары.

Козулятина приходила к концу, надо было достать еще мяса. Мы сговорились с Дерсу и пошли на охоту. Было решено, что от рассошины я пойду вверх по реке, а он по ручейку в горы.

Уссурийская тайга оживает два раза в сутки: утром, перед восходом солнца, и вечером, во время заката.

Когда мы вышли с бивака, солнце стояло уже низко над горизонтом. Золотистые лучи его пробивались между стволами деревьев в самые затаенные уголки тайги. Лес был удивительно красив в эту минуту. Величественные кедры своей темной хвоей как будто хотели прикрыть молодняк. Огромные тополи, насчитывающие около трехсот лет, казалось, спорили в силе и мощности с вековыми дубами. Рядом с ними в сообществе росли гигантские липы и высокоствольные ильмы. Позади них виднелся коренастый ствол осокоря, потом черная береза, за ней - ель и пихта, граб, пробковое дерево, желтый клен и т. д. Дальше за ними уже ничего не было видно. Там все скрывалось в зарослях крушины, бузины и черемушника.

Время шло. Трудовой день кончился; в лесу сделалось сумрачно. Солнечные лучи освещали теперь только вершины гор и облака на небе. Свет, отраженный от них, еще некоторое время освещал землю, но мало-помалу и он стал блекнуть.

Жизнь пернатых начала замирать, зато стала просыпаться другая жизнь - жизнь крупных четвероногих.

До слуха моего донесся шорох. Скоро я увидел и виновника шума - это была енотовидная собака (Nyctereutes procyonoides Grau) - животное, занимающее среднее место между собаками, куницами и енотами. Тело ее, длиною около 80 сантиметров, поддерживается короткими ногами, голова заостренная, хвост длинный, общая окраска серая с темными и белесоватыми просветами, шерсть длинная, отчего животное кажется больше, чем есть на самом деле.

Енотовидная собака обитает почти по всему Уссурийскому краю, преимущественно же в западной и южной его частях, и держится главным образом по долинам около рек Животное это трусливое, ведущее большей частью ночной образ жизни, и весьма прожорливое Его можно назвать всеядным, оно не отказывается от растительной пищи, но любимое лакомство его составляют рыбы и мыши. Если летом корма было достаточно, то зимой енотовидная собака погружается в спячку.

Проводив ее глазами, я постоял с минуту и пошел дальше.

Через полчаса свет на небе еще более отодвинулся на запад Из белого он стал зеленым, потом желтым, оранжевым и наконец темно-красным. Медленно земля совершала свой поворот и, казалось, уходила от солнца навстречу ночи.

В это время я услышал треск сучьев и вслед за тем какое-то сопение Я замер на месте Из чащи, окутанной мраком, показались две темные массы. Я узнал кабанов Они направлялись к реке. Судя по неторопливому шагу животных, я понял, что они меня не видали Один кабан был большой, а другой поменьше. Я выбрал меньшего и стал в него целиться. Вдруг большой кабан издал резкий крик, и одновременно я спустил курок Эхо подхватило звук выстрела и далеко разнесло его по лесу Большой кабан шарахнулся в сторону. Я думал, что промахнулся, и хотел уже было двинуться вперед, но в это время увидел раненого зверя, подымающегося с земли. Я выстрелил второй раз, животное ткнулось мордой в траву и опять стало подыматься Тогда я выстрелил в третий раз Кабан упал и остался недвижим. Я подошел к нему. Это была свинья средней величины, вероятно, не более 130 килограммов весом.

Чтобы мясо не испортилось, я выпотрошил кабана и хотел было уже идти на бивак за людьми, но опять услышал шорох в лесу. Это оказался Дерсу Он пришел на мои выстрелы. Я очень удивился, когда он спросил меня, кого я убил Я мог и промахнуться.

- Нет, - засмеялся он, - моя хорошо понимай, тебе убей есть.

Я просил объяснить мне, на чем он основывает свои предположения Гольд сказал мне, что обо всем происшедшем он узнал не по выстрелам, а по промежуткам между ними. Одним выстрелом редко удается убить зверя Обыкновенно приходится делать два-три выстрела. Если бы он слышал только один выстрел, то это значило бы, что я промахнулся Три выстрела, часто следующих один за другим, говорят за то, что животное убегает и выстрелы пускаются вдогонку Но выстрелы с неравными промежутками между ними показывают, что зверь ранен и охотник его добивает.

Решено было, что до рассвета кабан останется на месте, а с собой мы возьмем только печень, сердце и почки животного.

Затем мы разложили около него огонь и пошли назад.

Было уже совсем темно, когда мы подходили к биваку.

Свет от костров отражался по реке яркой полосой. Полоса эта как будто двигалась, прерывалась и появлялась вновь у противоположного берега. С бивака доносились удары топора, говор людей и смех. Расставленные на земле комарники, освещенные изнутри огнем, казались громадными фонарями.Казаки слышали мои выстрелы и ждали добычи. Принесенная кабанина тотчас же была обращена в ужин, после которого мы налились чаю и улеглись спать. Остался только один караульный для охраны коней, пущенных на волю.

Одиннадцатого числа мы продолжали свой путь по реке Дананце. Здесь в изобилии растет кедр. По мере приближения к Сихотэ-Алиню строевой лес исчезает все больше и больше и на смену ему выступают леса поделочного характера, и наконец в самых истоках растет исключительно замшистая и жидкая ель (Picea ajanensis Fisch.), лиственница (Larix sibtrica Lbd.) и пихта (Abies nephrolepis Maxim.). Корни деревьев не углубляются в землю, а стелются на поверхности. Сверху они чуть-чуть только прикрыты мхами. От этого деревья недолговечны и стоят непрочно. Молодняк двадцатилетнего возраста свободно опрокидывается на землю усилиями одного человека. Отмирание деревьев происходит от вершин. Иногда умершее дерево продолжает еще долго стоять на корню, но стоит до него слегка дотронуться, как оно тотчас же обваливается и рассыпается в прах.

При подъеме на крутые горы, в особенности с ношей за плечами, следует быть всегда осторожным. Надо внимательно осматривать деревья, за которые приходится хвататься. Уже не говоря о том, что при падении такого рухляка сразу теряешь равновесие, но, кроме того, обломки сухостоя могут еще разбить голову. У берез древесина разрушается всегда скорее, чем кора. Труха из них высыпается, и на земле остаются лежать одни берестяные футляры.

Такие леса всегда пустынны. Не видно нигде звериных следов, нет птиц, не слышно жужжания насекомых. Стволы деревьев в массе имеют однотонную буро-серую окраску. Тут нет подлеска, нет даже папоротников и осок. Куда ни глянешь, всюду кругом мох: и внизу под ногами, и на камнях, и на ветвях деревьев. Тоскливое чувство навевает такая тайга. В ней всегда стоит мертвая тишина, нарушаемая только однообразным свистом ветра по вершинам сухостоев. В этом шуме есть что-то злобное, предостерегающее. Такие места удэгейцы считают обиталищами злых духов.

К вечеру мы немного не дошли до перевала и остановились у предгорий Сихотэ-Алиня. На этот день на разведки я послал казаков, а сам с Дерсу остался на биваке. Мы скоро поставили односкатную палатку, повесили над огнем чайник и стали ждать возвращения людей. Дерсу молча курил трубку, а я делал записи в свой дневник.

В переходе от дня к ночи всегда есть что-то таинственное. В лесу в это время становится сумрачно и тоскливо. Кругом воцаряется жуткое безмолвие. Затем появляются какие-то едва уловимые ухом звуки. Как будто слышатся глубокие вздохи. Откуда они исходят? Кажется, что вздыхает сама тайга. Я оставил работу и весь отдался влиянию окружающей меня обстановки. Голос Дерсу вывел меня из задумчивости.

- Худо здесь наша спи, - сказал он как бы про себя.

- Почему? - спросил я его.

Он указал рукой на клочья тумана, которые появились в горах и, точно привидения, бродили по лесу.

- Тебе, капитан, понимай нету, - продолжал он. - Его тоже все равно люди.

Дальше из его слов я понял, что раньше это были люди, но они заблудились в горах, погибли от голода, и вот теперь души их бродят по тайге в таких местах, куда редко заходят живые.

Вдруг Дерсу насторожился.

- Слушай, капитан, - сказал он тихо.

Я прислушался. Со стороны, противоположной той, куда ушли казаки, издали доносились странные звуки. Точно кто-нибудь рубил там дерево. Потом все стихло. Прошло минут десять, и опять новый звук пронесся в воздухе. Точно кто-то лязгал железом, но только очень далеко. Вдруг сильный шум прокатился по всему лесу. Должно быть, упало дерево.

- Это его, его, - забормотал испуганно Дерсу, и я понял, что он говорит про души заблудившихся и умерших. Затем он вскочил на ноги и что-то по-своему стал сердито кричать в ташу. Я спросил его, что это значит.

- Моя мало-мало ругается, - отвечал он. - Моя ему сказал, что наша одну только ночь здесь спи и завтра ходи дальше.

В это время с разведок вернулись казаки и принесли с собой оживление. Ночных звуков больше не было слышно, и ночь прошла спокойно.

На следующий день я проснулся раньше солнца и тотчас же принялся будить разоспавшихся казаков. Солнечный восход застал нас уже в дороге.

Подъем со стороны реки Дананцы был длинный, пологий, спуск в сторону моря крутой. Самый перевал представляет собой довольно глубокую седловину, покрытую хвойным лесом, высотой в 870 метров. Я назвал его Забытым.

В горах Сихотэ-Алиня почти всегда около глубоких седловин располагаются высокие горы. Так было и здесь. Слева от нас высилась большая гора с плоской вершиной, которую называют Тудинза.

Оставив казаков ожидать нас в седловине, мы вместе с Дерсу поднялись на гору. По гипсометрическим измерениям высота ее равна 1160 метрам. Подъем, сначала пологий, по мере приближения к вершине становился все круче и круче. Бесспорно, что гора Тудинза является самой высокой в этой местности. Вершина ее представляет собой небольшую площадку, покрытую травой и обставленную по краям низкорослой ольхой и березой.

Сверху, с горы, открывался великолепный вид во все стороны. Перед нами развернулась красивая панорама. Земля внизу казалась морем, а горы - громадными окаменевшими волнами. Ближайшие вершины имели причудливые очертания, за ними толпились другие, но контуры их были задернуты дымкой синеватого тумана, а дальше уже нельзя было разобрать, горы это или кучевые облака на горизонте. В этом месте хребет Сихотэ-Алинь делает небольшой излом к морю, а затем опять поворачивает на северо-восток. Гора Тудинза находилась как раз в углу излома. Сверху я легко мог разобраться в расположении горных складок и в направлениях течений рек. К западу текли Ли-Фудзин и Ното, к северо-востоку - Тютихе, к востоку - Динзахе и на юго-восток - Вангоу.

Покончив с кипячением воды, мы стали спускаться обратно к седловине.

Я не знаю, что труднее - подъем или спуск. Правда, при подъеме в работе участвует дыхание, зато положение тела устойчивее. При спуске приходится все время бороться с тяжестью собственного тела. Каждый знает, как легко подыматься по осыпям вверх и как трудно по ним спускаться книзу.

Надо все время упираться ногой в камни, в бурелом, в основание куста, в кочку, обросшую травой, и т. д. При подъеме на гору это не опасно, но при спуске всегда надо быть осторожным. В таких случаях легко сорваться с кручи и полететь вниз головой.

Восхождение на гору Тудинзу отняло у нас целый день. Когда мы спустились в седловину, было уже поздно. На самом перевале находилась кумирня. Казаки нашли в ней леденцы. Они сидели за чаем и благодушествовали.

И здесь, как и на реке Вай-Фудзине, при переходе через Сихотэ-Алинь, наблюдателя поражает разница в растительности. За водоразделом мы сразу попали в лиственный лес; хвоя и мох остались позади.

В истоках Вангоу стояла китайская зверовая фанза Цоцогоуза; в ней мы заночевали.

Перед сумерками я взял ружье и отправился на разведки. Я шел медленно, часто останавливался и прислушивался. Вдруг до слуха моего донеслись какие-то странные звуки, похожие на певучее карканье. Я притаился и вскоре увидел ворона. Птица эта гораздо крупнее обыкновенной вороны. Крики, издаваемые вороном, довольно разнообразны и даже приятны для слуха. Он сидел на дереве и как будто разговаривал сам с собой. В голосе его я насчитал девять колен. Заметив меня, птица испугалась. Она легко снялась с места и полетела назад. В одном месте в расщелине между корой и древесиной я заметил гнездо пищухи, а затем и ее самое. Эта серенькая живая и веселая птичка лазала по дереву и своим длинным и тонким клювом ощупывала кору. Иногда она двигалась так, что приходилась спиной книзу и лапками держалась за ветки. Рядом с ней суетились два амурских поползня. Они тихонько пищали и проворно осматривали каждую складку на дереве и действовали своими коническими клювами, как долотом, нанося удары не прямо, а сбоку, то с одной, то с другой стороны.

На возвратном пути я убил трех рябчиков, которые и доставили нам хороший ужин.

На рассвете (это было 12 августа) меня разбудил Дерсу. Казаки еще спали. Захватив с собой гимпсометры, мы снова поднялись на Сихотэ-Алинь. Мне хотелось смерить высоту с другой стороны седловины. Насколько я мог уяснить, Сихотэ-Алинь тянется здесь в направлении к юго-западу и имеет пологие склоны, обращенные к Дананце, и крутые к Тадушу. С одной стороны были только мох и хвоя, с другой - смешанные лиственные леса, полные жизни.

Когда мы вернулись в фанзу, отряд наш был уже готов к выступлению. Стрелки и казаки позавтракали, согрели чай и ожидали нашего возвращения. Закусив немного, я велел им седлать коней, а сам вместе с Дерсу пошел вперед по тропинке.

Река Вангоу имеет вид горной таежной речки, длиной около 20 километров, протекающей по продольной межскладчатой долине, покрытой отличным строевым лесом. На этом протяжении она принимает в себя пять небольших притоков: три с левой стороны - Тунца, Сяоца и Сиявангул, и два с правой - Та-Сица и Сяо-Сица.

К несчастью, река Вангоу сплавной быть не может, потому что русло ее засорено галькой и завалено буреломом.

Около устья первой речки мы остановились, чтобы подождать вьючный обоз.

Дерсу сел на берегу речки и стал переобуваться, а я пошел дальше. Тропинка описывает здесь дугу градусов в сто двадцать. Отойдя немного, я оглянулся назад и увидел его, сидящего на берегу речки. Он махнул мне рукой, чтобы я его не дожидался.

Едва я вступил на опушку леса, как сразу наткнулся на кабанов, но выстрелить не успел. Заметив, куда побежали животные, я бросился им наперерез. Действительно, через несколько минут я опять догнал их. Сквозь чащу я видел, как что-то мелькнуло. Выбрав момент, когда темное пятно остановилось, я приложился и выстрелил. В то же мгновение я услышал человеческий крик и затем болезненный стон. Безумный страх овладел мной. Я понял, что стрелял в человека, и кинулся через заросли к роковому месту. То, что я увидел, поразило меня как обухом по голове. На земле лежал Дерсу.

- Дерсу! Дерсу! - закричал я не своим голосом и бросился к нему. Он уперся левой рукой в землю и, приподнявшись немного на локте, правой рукой закрыл глаза. Я тормошил его и торопливо, испуганно спрашивал, куда попала пуля.

- Спина больно, - отвечал он.

Я спешно стал снимать с него верхнюю одежду. Его куртка и нижняя рубашка были разорваны. Наконец я его раздел. Вздох облегчения вырвался из моей груди. Пулевой раны нигде не было. Вокруг контуженного места был кровоподтек немногим более пятикопеечной монеты. Тут только я заметил, что я дрожу, как в лихорадке. Я сообщил Дерсу характер его ранения. Он тоже успокоился. Заметив волнение, он стал меня успокаивать:

- Ничего, капитан! Тебе виноват нету. Моя назади был. Как тебе понимай, что моя впереди ходи.

Я поднял его, посадил и стал расспрашивать, как могло случиться, что он оказался между мной и кабанами. Оказалось, что кабанов он заметил со мной одновременно. Прирожденная охотничья страсть тотчас в нем заговорила. Он вскочил и бросился за животными. А так как я двигался по круговой тропе, а дикие свиньи шли прямо, то, следуя за ними, Дерсу скоро обогнал меня. Куртка его по цвету удивительно подходила к цвету шерсти кабана. Дерсу в это время пробирался по чаще согнувшись. Я принял его за зверя и выстрелил.

Пуля разорвала куртку и контузила спину, вследствие чего у него отнялись ноги.

Минут через десять подошли вьюки. Первое, что я сделал, - это смазал ушиб раствором йода, затем освободил одну лошадь, а груз разложил по другим коням. На освободившееся седло мы посадили Дерсу и пошли дальше от этого проклятого места.

После полудня там, где река Вангоу принимает в себя сразу три притока, мы нашли еще одну зверовую фанзу. Дальше идти было нельзя: у Дерсу болела голова и ломило спину.

Я решил остановиться на ночлег. Раненого мы перенесли на руках в фанзу и положили на кан. Я старался окружить его самым заботливым уходом. Первым долгом я положил ему согревающий компресс на спину, для чего разорвал на полосы один комарник.

К вечеру Дерсу немного успокоился. Зато я не мог найти себе места. Мысль, что я стрелял в человека, которому обязан жизнью, не давала мне покоя. Я проклинал сегодняшний день, проклинал кабанов и охоту. Ведь если бы на сантиметр я взял левее, если бы моя рука немного дрогнула, Дерсу был бы убит! Всю ночь я не мог уснуть. Мне все мерещился лес, кабаны, мой выстрел, крик Дерсу и куст, под которым он лежал. В испуге я вскакивал с кана и несколько раз выходил на воздух; я старался успокоить себя тем, что Дерсу жив и находится со мной, но ничто не помогало. Тогда я развел огонь и попробовал было читать. Скоро я заметил, что представляю себе не то, что написано в книге, а другую картину... Наконец стало светать. На мое счастье, проснулся очередной артельщик. Он принялся готовить утренний завтрак, а я стал ему помогать.

Утром Дерсу почувствовал себя легче. Боль в спине утихла совсем. Он начал ходить, но все еще жаловался на головную боль и слабость. Я опять приказал одного коня предоставить больному. В девять часов утра мы выступили с бивака.

В нижнем течении Вангоу немного болотистая. Здесь есть кое-где небольшие полянки с землей плодородной, заросшей орешником, леспедецей, тростником и полынью. Километрах в пяти от устья, слева, в Вангоу впадает маленький ключик, называемый китайцами Та-лаза-гоу - Долина большой скалы. Действительно, такая скала здесь есть. Порода, из которой она состоит, разрушаясь под действием солнца, дождя и ветра, дает беловатую рыхлую массу, похожую на глину. По словам тазов, летом во время пантовки здесь всегда держится много изюбров. Они с какой-то особенной жадностью грызут эту землю. При ближайшем обследовании скалы на ней действительно были найдены многочисленные следы, оставленные зубами оленей. С одной стороны ими было съедено так много породы, что образовалась выемка около аршина глубиной.

Неподалеку от скалы находилась лудева, то есть забор, преграждавший животным доступ к водопою. Он был сделан частью из буреломного леса, частью из живых деревьев. При помощи кольев валежник закрепляется так, чтобы животные не могли разбросать его ногами. Кое-где оставляются проходы, в которых копаются глубокие ямы, сверху искусно замаскированные травой и сухой листвой. Ночью олени идут к воде, натыкаются на забор и, пытаясь обойти его, попадают в ямы. Такие лудевы тянутся иногда на 50 километров с лишним и имеют около двухсот действующих ям.

Лудева на реке Вангоу была заброшена. Видно было, что китайцы не навещали ее уже давно. В одной из ям мы нашли матку изюбра. Бедное животное попало туда, видно, суток трое тому назад. Мы остановились и стали рассуждать о том, как его спасти. Один из стрелков хотел было спуститься в яму, но Дерсу посоветовал не делать этого. Олень мог убиться сам и переломать охотнику ноги. Тогда мы решили вынуть его арканами. Так и сделали. В две петли, брошенные на землю, изюбр попал ногами, третью набросили ему на голову и быстро вытащили наверх. Казалось, что он задохся. Но едва петли были сняты, он тотчас начал ворочать глазами. Отдышавшись немного, олень поднялся на ноги и, шатаясь, пошел в сторону, но, не доходя до леса, увидел ручей и, не обращая на нас более внимания, стал жадно пить воду.

Дерсу ужасно ругал китайцев за то, что они, бросив лудеву, не позаботились завалить ямы землей. Через час мы подошли к знакомой нам Лудевой фанзе. Дерсу совсем оправился и хотел было сам идти разрушить лудеву, но я посоветовал ему остаться и отдохнуть до завтра. После обеда я предложил всем китайцам стать на работу и приказал казакам следить за тем, чтобы все ямы были уничтожены.

После пяти часов полудня погода стала портиться: с моря потянул туман; откуда-то на небе появились тучи. В сумерках возвратились казаки и доложили, что в трех ямах они еще нашли двух мертвых оленей и одну живую козулю.

Весь следующий день мы простояли на месте. Погода была переменная, но больше дождливая и пасмурная. Люди стирали белье, починяли одежду и занимались чисткой оружия. Дерсу оправился окончательно, чему я несказанно радовался.

После полудня мы услышали выстрелы. Это Г. И. Гранатман и А. И. Мерзляков давали знать о своем возвращении. Встреча наша была радостной. Начались расспросы и рассказы друг другу о том, кто где был и кто что видел. Разговоры эти затянулись до самой ночи.

Четырнадцатого августа мы были готовы к продолжению путешествия. Теперь я полагал подняться по реке Динзахе и спуститься в бассейн Тютихе, а Г. И. Гранатман с А. И. Мерзляковым взялись обследовать другой путь по реке Вандагоу, впадающей в Тютихе с правой стороны, недалеко от устья.

Пятнадцатого августа, в девять часов утра, оба наши отряда разделились и пошли каждый своей дорогой.

Густой туман, лежавший до сих пор в долинах, вдруг начал подыматься. Сначала оголились подошвы гор, потом стали видны склоны их и седловины. Дойдя до вершин, он растянулся в виде скатерти и остался неподвижен. Казалось, вот-вот хлынет дождь, но благоприятные для нас стихии взяли верх: день был облачный, но не дождливый.

Река Динзахе длиной около 50 километров. Общее направление ее течения с севера на юг. Немного не доходя до Тадушу, она круто поворачивает на запад и течет некоторое время параллельно ей. Высокий отрог горного хребта, вклинившийся между этими двумя реками, состоит из трахитового туфа, фельзитов с плитняковой отдельностью и зеленого оруденелого кварцита. Лесонасаждение в горах редкое. Здесь растут белая и черная береза, клен, дуб и липа. Китайцы, которым нужно попасть на Динзахе, идут прямо через этот отрог, чем значительно сокращают расстояние и выигрывают во времени. Последние три километра река снова склоняется на юг и под прямым углом впадает в Тадушу.

Сначала на протяжении 10 километров по долине реки Динзахе тянутся поляны, отделенные друг от друга небольшими перелесками, а затем начинаются сплошные леса, такие асе роскошные, как и на Ли-Фудзине. Тут я впервые заметил японскую березу (Betula japonica Н. Wiake) с треугольными листьями, - говорят, она часто встречается к югу от Тадушу, затем - бересклет малоцветковый (Euonymus pauciflora Maxim.), украшенный бахромчатыми ветвями и с бледными листьями, абрикосовое дерево (Prunus manshurica Koehne) с мелкими плодами и черешню Максимовича (Prunus Maximoviczii Rupr.), растущую всегда одиноко и дающую черные безвкусные плоды. В другом месте я заметил приземистый тальник (Salix vagans Anders.) со слабоопушенными листьями и пепельную иву (Salix cenerea L.), растущую то кустом, то деревом. Кое-где одиночно встречались кусты смородины Максимовича (Ribes Maximoviczianum Kom.), которую всегда можно узнать по красивой листве и мелким ягодам, и изредка княжик охотский (Atragene ochotensis Pall.) с тонкими заостренными долями листьев.

Некоторые деревья поражали своей величиной. Измеренные стволы их в обхвате на грудной высоте дали следующие цифры: кедр - 2,9, пихта - 1,4, ель - 2,8, береза белая - 2,3, тополь - 3,5 и пробковое дерево - 1,4 метра.

Река Динзахе сильно извивается по долине. Местами она очень мелка, течет по гальке и имеет много перекатов, но местами образует глубокие ямы. Вода в массе вследствие посторонних примесей имеет красивый опаловый оттенок.

С каждым днем гнуса становилось все меньше и меньше. Это очень облегчило работу. Комары стали какие-то желтые, холодные и злые.

Первым большим притоком Динзахе с правой стороны будет Канхеза. По ней можно выйти на реку Вангоу. В этот день мы прошли сравнительно немного и на ночь остановились в густом лесу около брошенной зверовой фанзы.

Когда стемнело, с моря ветром опять нанесло туман. Конденсация пара была так велика, что влага непосредственно из воздуха оседала на землю мелкой изморосью. Туман был так густ, что в нескольких шагах нельзя было рассмотреть человека. В такой сырости не хочется долго сидеть у огня.

После ужина все, словно сговорившись, залезли в комарники и легли спать.

С восходом солнца туман рассеялся. По обыкновению, мы с Дерсу не стали дожидаться, когда казаки заседлают лошадей, и пошли вперед.

Чем дальше, тем лес становился глуше. В этой девственной тайге было что-то такое, что манило в глубину ее и в то же время пугало своей неизвестностью. В спокойном проявлении сил природы здесь произрастали представители всех лиственных и хвойных пород маньчжурской флоры. Эти молчаливые великаны могли бы многое рассказать из того, чему они были свидетелями за двести и триста с лишним лет своей жизни на земле.

Проникнуть в самую глубь тайги удается немногим. Она слишком велика. Путнику все время приходится иметь дело с растительной стихией. Много тайн хранит в себе тайга и ревниво оберегает их от человека. Она кажется угрюмой и молчаливой... Таково первое впечатление. Но кому случалось поближе с ней познакомиться, тот скоро привыкает к ней и тоскует, если долго не видит леса. Мертвой тайга кажется только снаружи, на самом деле она полна жизни. Мы с Дерсу шли не торопясь и наблюдали птиц.

В чаще подлесья в одиночку кое-где мелькали бойкие ремезы-овсянки (Emperiza rustica Pal.). Там и сям на деревьях можно было видеть уссурийских малых дятлов. Из них особенно интересен зеленый дятел с золотистой головкой.

Он усердно долбил деревья и нимало не боялся приближения людей. В другом месте порхало несколько темных дроздов. Рядом по веткам шоркали две уссурийские сойки-пересмешницы. Один раз мы вспугнули сокола-дербнюка. Он низко полетел над землей и скрылся вскоре за деревьями.

Над водой резвились стрекозы. За одной из них гналась азиатская трясогузка; она старалась поймать стрекозу да лету, но последняя ловко от нее увертывалась.

Вдруг где-то в стороне тревожно закричала кедровка. Дерсу сделал мне знак остановиться.

- Погоди, капитан, - сказал он. - Его сюда ходи.

Действительно, крики приближались. Не было сомнения, что это тревожная птица кого-то провожала по лесу. Минут через пять из зарослей вышел человек. Увидев нас, он остановился как вкопанный. На лице его изобразилась тревога.

Я сразу узнал в нем искателя женьшеня. Одет он был в рубашку и штаны из синей дабы, кожаные унты, а на голове красовалась берестяная шляпа. Спереди на нем был надет промасленный передник для защиты одежды от росы, а сзади к поясу привязана шкура барсука, позволявшая садиться на мокрый валежник без опасения замочить одежду. У его пояса висел нож, костяная палочка для выкалывания женьшеня и мешочек, в котором хранились кремень и огниво. В руках китаец держал длинную палку для разгребания травы и листвы под ногами.

 

Дерсу сказал ему, чтобы он не боялся и подошел поближе. Это был человек лет пятидесяти пяти, уже поседевший. Лицо и руки у него так загорели, что приняли цвет оливково-красный. Никакого оружия у него не было.

Когда китаец убедился, что мы не хотим ему сделать зла, он сел на колодник, достал из-за пазухи тряпицу и стал вытирать ею потное лицо. Вся фигура старика выражала крайнее утомление.

Так вот он, искатель женьшеня! Это был своего рода пустынник, ушедший в горы и отдавший себя под покровительство лесных духов.

Из расспросов выяснилось, что в верховьях Динзахе у него есть фанза. В поисках чудодейственного корня он иногда уходил так далеко, что целыми неделями не возвращался к своему дому.

Он рассказал нам, как найти его жилище, и предложил остановиться у него в доме. Отдохнув немного, старик попрощался с нами, взял свою палку и пошел дальше. Я долго следил за ним глазами. Один раз он нагнулся к земле, взял мох и положил его на дерево. В другом месте он бантом закрутил ветку черемухи. Это условные знаки. Они означали, что данное место осмотрено и другому женьшеньщику делать здесь нечего. Великий смысл заключается в этом. Искатели не будут ходить по одному и тому же месту и понапрасну тратить время. Через несколько минут старик исчез из вида, и мы тоже пошли своей дорогой.

В полдень мы были на половине пути от Тадушу до перевала, а к вечеру дошли до реки Удагоу, самого верхнего притока Динзахе. Тут мы действительно нашли маленькую фанзочку, похожую на инородческую юрту, с двускатной крышей, опирающейся непосредственно на землю. Два окна, расположенные по сторонам двери, были заклеены бумагой, разорванной и вновь заклеенной лоскутами. Здесь уже не было орудий звероловства, зато были заступы, скребки, лопаточки, берестяные коробочки разной величины и палочки для выкапывания женьшеня.

Шагах в пятидесяти от фанзы стояла маленькая кумирня со следующей надписью: "Чжемь шань лин ван си жи Хань чао чжи го сян Цзинь цзо жень цзян фу лу мэнь", то есть "Находящемуся в лесах и горах князю (тигру). В древнее время при Ханьской династии - спасавший государство. В настоящие дни - дух, дающий счастье людям".

В верхнем течении Динзахе состоит из двух рек одинаковой величины: Сицы и Тунцы (Дунцы). Первая приведет на Ното, вторая - на Тютихе, куда именно я и направлял свой путь. От фанзы искателя женьшеня шла маленькая тропинка, но скоро она исчезла, и нам опять целый день пришлось идти целиной. Долина Динзахе, как и все тектонические долины, суживается постепенно. В верхней части дно ее занесено щебнем, из чего можно заключить, что в дождливое время года она заливается водой. Горный хребет, служащий водоразделом между нею и Тютихе, представляет собой один из отрогов Сихотэ-Алиня, высотой в среднем 1100 метров. Гребень водораздела однообразно ровный, без выдающихся вершин и глубоких седловин и состоит из каолинизированного кварцевого порфира, в котором включены кристаллы полевого шпата.

Продолжение.

 

 
 
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА