©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

 

 

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 24. встреча с хунхузами

Глава 25. Пожар в лесу

Глава 26. зимний поход

 
 
 

Глава 24. Встреча с хунхузами

 
 
 
 
   Следы. - Хунхузы. - Дерсу на разведках. - Перестрелка. - Чжан Бао. - Река
Дунгоу. - Гора Хунтами. - Река Мулумбе. - Озеро Благодати. - Река Каимбе.  -
Грибная фанза. - "Каменная кожа". - Путь на реку Санхобе.  -  Отъезд  Н.  А.
Пальчевского и А. И. Мерзлякова
 
 
   Днем на тропе Дерсу нашел человеческие  следы.  Он  стал  внимательно  их
изучать. Один раз он поднял окурок папиросы  и  кусок  синей  дабы.  По  его
мнению, здесь проходили два человека. Это не были рабочие-манзы, а  какие-то
праздные люди, потому что трудящийся человек не  бросит  новую  дабу  только
потому, что она запачкана; он и старую тряпку будет носить до тех пор,  пока
она совсем не истреплется.
   Затем, рабочие курят трубки, а папиросы для них слишком дороги. Продолжая
свои наблюдения, он нашел место, где прошедшие два человека отдыхали, причем
один из них переобувался; брошенная  ружейная  гильза  указала  на  то,  что
китайцы были вооружены винтовками.
   Чем  дальше  мы  шли,  тем  разнообразнее  были  находки.   Вдруг   Дерсу
остановился.
   - Еще два люди ходили, - сказал он. - Теперь четыре стало. Моя думай, это
худые люди.
   Мы посоветовались и решили оставить тропу и пойти целиной. Взобравшись на
первую попавшуюся сопку,  мы  стали  осматриваться.  Впереди,  километрах  в
четырех от нас, виднелся залив Пластун; влево - высокий  горный  хребет,  за
которым, вероятно, должна быть река Синанца; сзади - озеро Долгое, справа  -
цепь размытых холмов, за ними - море. Не заметив ничего  подозрительного,  я
хотел было опять вернуться на  тропу,  но  гольд  посоветовал  спуститься  к
ключику, текущему к северу, и дойти по нему до реки Тхетибе.
   Через час пути мы дошли до опушки леса. Здесь Дерсу велел нам ожидать его
возвращения, а сам пошел на разведки.
   Тхетибе представляет собой небольшую горную речку, протекающую по широкой
и заболоченной долинке, поросшей ивой, ольхой и белой березой.
   Приближались сумерки. Болото приняло одну  общую  желто-бурую  окраску  и
имело теперь безжизненный и пустынный вид. Горы  спускались  в  синюю  дымку
вечернего тумана и казались хмурыми. По мере того  как  становилось  темнее,
ярче разгоралось на небе зарево лесного пожара. Прошел час, другой, а  Дерсу
не возвращался. Я начал беспокоиться.
   Вдруг где-то далеко послышался крик,  затем  раздались  четыре  выстрела,
опять крик и еще один выстрел. Я хотел бежать было туда,  но  вспомнил,  что
таким образом мы потеряем друг друга.
   Минут через двадцать гольд возвратился. Вид его был крайне встревоженный.
Насколько возможно, он спешно рассказал, что с ним случилось. Идя по  следам
четырех человек, он дошел до залива Пластун и здесь увидел  палатку.  В  ней
было около двадцати вооруженных китайцев.
   Убедившись, что это хунхузы, он пополз по кустам обратно, но в это  время
его учуяла собака и подняла лай. Три китайца схватили ружья и  бросились  за
ним в погоню. Убегая, Дерсу попал в зыбучее болото. Хунхузы закричали, чтобы
он остановился,  и  затем  стали  стрелять.  Выйдя  на  сухое  место,  Дерсу
прицелился с колена в одного из разбойников и выстрелил.  Он  хорошо  видел,
что китаец упал. Двое других остались около раненого, а он  побежал  дальше.
Чтобы сбить хунхузов с толку, Дерсу на глазах у  них  нарочно  направился  в
сторону, противоположную той, где  мы  притаились,  а  затем  кружным  путем
вернулся обратно.
   - Моя рубашка хунхузы дырку делай, - сказал Дерсу и показал свою  куртку,
простреленную пулей - Надо наша скоро ходи, - закончил  он  свой  рассказ  и
стал надевать котомку.
   Мы тихонько двинулись вперед, стараясь не шуметь. Гольд повел нас осыпями
по сухому ложу речки и избегая тропинок. Часов в девять вечера  мы  достигли
реки Иодзыхе, но не пошли в фанзы, а остались ночевать под  открытым  небом.
Ночью я сильно зяб, кутался в палатку, но сырость проникала всюду. Никто  не
смыкал глаз. С нетерпением мы ждали рассвета, но время, как назло,  тянулось
бесконечно долго.
   Как только стало светать, мы тотчас тронулись дальше. Надо было как можно
скорее соединиться с Г. И. Гранатманом и А. И. Мерзляковым.  Дерсу  полагал,
что будет лучше, если мы оставим тропу  и  пойдем  горами.  Так  и  сделали.
Перейдя вброд реку, мы вышли на  тропинку  и  только  собирались  юркнуть  в
траву, как навстречу нам из кустов вышел таз с винтовкой в руках. Сначала он
испугался и изрядно, в свою очередь, напугал  нас,  но,  увидев  стрелков  и
казаков,  полез  за  пазуху  и  подал  пакет.  Это  было  письмо  от  Н.  А.
Пальчевского. Последний извещал меня, что с реки Санхобе в поисках  хунхузов
выступил отряд охотников под начальством своего предводителя Чжан Бао.  Пока
я читал письмо, Дерсу расспрашивал таза, а таз в свою  очередь  расспрашивал
его. Выяснилось,  что  Чжан  Бао  со  своими  тридцатью  охотниками  ночевал
недалеко от нас и теперь, вероятно, подходил уже к реке Иодзыхе.
   Действительно, минут через двадцать мы с ним встретились.
   Чжан Бао был мужчина высокого роста, лет  сорока  пяти.  Одет  он  был  в
обыкновенную китайскую  синюю  одежду,  только  несколько  опрятнее,  чем  у
простых рабочих манз. На  подвижном  лице  его  лежала  печать  перенесенных
лишений. Он носил черные  усы,  по  китайскому  обычаю  опущенные  книзу,  в
которых уже кое-где пробивалась  седина.  В  черных  глазах  этого  человека
сквозил ум, на губах постоянно играла улыбка, и  в  то  же  время  лицо  его
никогда не теряло серьезности. Прежде  чем  что-нибудь  сказать,  он  всегда
обдумывал свой ответ  и  говорил  тихо,  не  торопясь.  Мне  не  приходилось
встречать человека, в котором так совмещались  бы  серьезность,  добродушие,
энергия, рассудительность, настойчивость и  таланты  дипломата.  В  личности
Чжан Бао, в его жестах, во всей его  фигуре,  в  манере  держать  себя  было
что-то интеллигентное. Его ум,  самолюбие  и  умение  подчинить  себе  толпу
говорили за то, что это не был простой манза. По всей вероятности,  это  был
один из политических преступников, бежавших из Китая.
   Дружина, которой командовал Чжан Бао, состояла из китайцев и  тазов.  Все
это были  молодые  люди,  крепкие,  сильные,  хорошо  вооруженные.  Я  сразу
заметил, что в его отряде была  крепкая  дисциплина.  Все  распоряжения  его
исполнялись быстро, и не было случая,  чтобы  он  свои  приказания  повторял
дважды.
   Во всем районе, от Кусуна  до  залива  Ольги,  Чжан  Бао  считался  самой
авторитетной личностью. Китайцы и тазы обращались к  нему  за  советами,  и,
если где-нибудь  надо  было  примирить  двух  непримиримых  врагов,  китайцы
опять-таки обращались к Чжан Бао. Он часто заступался  за  обиженных,  и  на
этой почве у него было много врагов. Особенную ненависть он питал к хунхузам
и своими преследованиями навел на них такой страх, что  далее  реки  Иодзыхе
они заходить не решались.
   Шайка, на которую мы наткнулись, приехала в залив  Пластун  на  лодках  с
намерением заняться грабежом шаланд, заходящих сюда во время непогоды.
   Чжан Бао приветствовал меня вежливо, но с достоинством. Узнав, что  Дерсу
ночью подвергся нападению хунхузов, он стал подробно его расспрашивать,  где
это случилось, и при этом палочкой чертил план на песке.
   Собрав сведения, он сказал, что ему нужно торопиться и что он вернется на
реку Санхобе дня через два или три. Затем он простился со  мной  и  пошел  с
охотниками далее.
   Теперь уже нам нечего было скрываться от китайцев, поэтому мы отправились
в первую попавшуюся фанзу и легли спать. В полдень мы встали, напились чаю и
затем пошли вверх по долине реки Дунгоу, что по-китайски означает  Восточная
падь.
   Горы на левой стороне ее  крутые,  на  правой  -  пологие  и  состоят  из
полевошпатового порфира.  Около  устья,  у  подножия  речных  террас,  можно
наблюдать выходы мелкозернистого гранита, который в обнаже-ниях  превращался
в дресвяник. Тропа идет сначала с правой стороны  реки,  потом  около  скалы
Янтун-Лаза переходит на левый берег и отсюда взбирается на перевал высотой в
160 метров.
   Растительность в долине реки Дунгоу довольно скудная. Редколесье из  дуба
и черной березы, лиственницы и липы дровяного и поделочного характера нельзя
назвать лесом. Молодняка  нигде  нет,  он  систематически  два  раза  в  год
уничтожается палами. Склоны гор, обращенные  к  югу,  поросли  кустарниками,
главным образом таволгой, калиной и леспедецей. Все остальное пространство -
луговое и заболоченное. Ширина  реки  -  4  -  6  метров;  она  порожиста  и
мелководна. Некоторые пороги очень красивы и имеют вид небольших водопадов.
   Во вторую половину дня нам удалось пройти только  до  перевала.  Заметив,
что вода в речке начинает иссякать, мы отошли  немного  в  сторону  и  стали
биваком недалеко от водораздела. Весело затрещали сухие дрова в  костре.  Мы
грелись около огня и делились впечатлениями предыдущей ночи.
   Я заметил,  что  Дерсу  что-то  собирается  меня  спросить,  но,  видимо,
стесняется. Я помог ему высказаться.
   - Моя слыхал, русские хунхузы тоже есть. Правда это али  нет?  -  спросил
он, конфузясь.
   - Правда, - отвечал я. - Только русские хунхузы ходят по одному,  по  два
человека и никогда не собираются такими  большими  шайками,  как  китайские.
Русское правительство не допускает до этого.
   Я думал, что мое объяснение удовлетворило гольда, однако я  заметил,  что
мысли его были направлены в другую сторону.
   - Как это? - рассуждал он вслух. -  Царь  есть,  много  всяких  капитанов
есть, и хунхузы есть. У китайцев тоже так: царь есть, и  хунхузы  есть.  Как
наша живи? Царя нету, капитанов нету и хунхузов нету.
   Сначала мне показалось странным  сопоставление  -  царь  и  хунхузы,  но,
вникнув в смысл его слов, я понял ход его мысли. Раз  происходит  сортировка
людей по сословиям, то должны быть богатые и бедные, праздные и  трудящиеся.
Раз их сортируют на честных и бесчестных, то преступный элемент  отделяется,
ассоциируется и образует нечто вроде  особой  касты,  по-китайски  именуемой
хунхузами.
   Недолго длилась наша беседа. Утренний отдых  в  фанзе  был  недостаточен.
Организм требовал еще сна. Положив в огонь старых  дров,  чтобы  они  дольше
горели, мы легли на траву и крепко заснули.
   Когда на другой день я поднялся, солнце было уже высоко.  Напившись  чаю,
мы взяли свои котомки и пошли к перевалу. Здесь тропа долгое время  идет  по
хребту, огибая его вершины то с одной, то с другой стороны. Поэтому кажется,
что она то подымается, то опускается и как будто пересекает несколько горных
отрогов.
   Поднявшись на перевал (240 метров), я увидел довольно интересную картину.
Слева от нас высилась высокая гора Хунтами, имеющая вид  усеченного  конуса.
Она входит в хребет, отделяющий бассейн реки Санхобе  от  реки  Иодзыхе.  Со
стороны моря  Хунтами  кажется  двугорбой.  Вероятно,  вследствие  этого  на
морских картах она и названа Верблюдом.
   К востоку  от  нас  высились  горы,  поросшие  редким  лесом,  а  впереди
расстилалась большая болотистая низина, покрытая изжелта-бурой травой.
   С перевала тропа  шла  вниз  по  маленькому  ключику  и  скоро  пересекла
небольшую горную речку  Мулумбе  (по-орочски  -  Мули),  впадающую  в  озеро
Хунтами. Китайцы название это толкуют по-своему и  производят  его  от  слов
"му-лу", что значит - самка изюбра.
   Несомненно, и тут мы имеем  дело  со  старой  лагуной,  процесс  осыхания
которой далеко еще не закончен. Всему виной торфяники, прикрывшие ее  сверху
и образовавшие болото. Около моря сохранилась еще открытая вода.  Это  озеро
Благодати  (44Ь47"  северной  широты  и  136Ь24'20"  восточной  долготы   от
Гринвича). Вероятно, тут было самое глубокое место бухты.
   Мелкие ручьи, сбегающие с гор, текут по узким  оврагам  и  питают  болото
водой. Между ними образовались небольшие релки,  покрытые  ольхой,  березой,
липой, а где посуше - дубовым редколесьем. Тропа идет через эти  овраги,  но
затем круто поворачивает к болоту. Расстояние от Мулумбе до реки  Каимбе  не
более 6 километров, но на этот переход мы  употребили  почти  целый  день  -
болото оказалось зыбучим. Мы пробовали было идти стороной  около  тропы,  но
это оказалось еще  хуже.  Наконец  перед  сумерками  болото  было  пройдено.
Впереди, около реки Каимбе, виднелась какая-то фанза;  к  ней  мы  направили
свои стопы.
   Река Каимбе (по-орочски - Кая) на картах значится Каембэ. Она  такой  асе
величины, как река Мулумбе, только впадает непосредственно в море.  С  левой
стороны ее тянется длинная и  высокая  терраса,  уже  разрушенная  временем.
Терраса эта является древним  берегом  лагуны  и  имеет  наклон  к  озеру  и
обрывистые края к морю.
   В фанзе жили два китайца. Ни огородов, ни пашен вокруг нее не было видно.
Однако зоркий  глаз  Дерсу  усмотрел  поперечную  пилу,  топоры  с  длинными
ручками, кузовни, плетенные из лыка,  и  длинные  каны,  не  соответствующие
числу обитателей фанзы. Оказалось, что китайцы занимаются  сбором  древесных
грибов и лишайников с  камней.  Первые  относятся  к  семейству  дрожалковых
грибов (Tremellinaceae) и собираются исключительно с дуба.  Они  своеобразно
ароматны и содержат в себе  много  воды  (98  процентов).  Для  культуры  их
китайцы валят на землю множество дубовых деревьев. Когда дуб начинает гнить,
на нем появляются грибы (Tremella lutescens), по внешнему  виду  похожие  на
белые кораллы. Китайцы их называют "му-эр". Их собирают и сушат  сначала  на
солнце, а потом в фанзе на сильно нагретых канах.
   Лишайники  (Parmelia   centrifuga)   темно-оливково-зеленые   (называемые
"шихуй-пи", то есть "каменная кожа") в сухом состоянии  становятся  черными.
Их собирают с известковых и сланцевых скал и  отправляют  во  Владивосток  в
плетеных корзинах как гастрономическое лакомство.
   Нельзя не удивляться предприимчивости китайцев. Одни из них  охотятся  за
оленями, другие ищут женьшень, третьи  соболюют,  четвертые  заняты  добычей
кабарожьего мускуса, там видишь капустоловов, в другом  месте  ловят  крабов
или трепангов, там сеют мак и добывают опий и т. д. Что ни фанза,  то  новый
промысел: ловля жемчуга,  добыча  какого-то  растительного  масла,  ханшина,
корней острогала,  да  всего  и  не  перечтешь.  Всюду  они  умеют  находить
источники обогащения. Вопрос труда отходит у них на  второй  план,  лишь  бы
источник этот был неиссякаемый.
   Мы так устали за день, что не пошли дальше  и  остались  здесь  ночевать.
Внутри фанзы было чисто, опрятно. Гостеприимные китайцы  уступили  нам  свои
места на канах и вообще старались всячески услужить. На улице было  темно  и
холодно; со стороны моря доносился шум  прибоя,  а  в  фанзе  было  уютно  и
тепло...
   Вечером  манзы  угостили  нас  "каменной  кожей".   Темно-бурые   слизлые
лишайники  были  безвкусны,  хрустели  на  зубах,  как   вязига,   и   могли
удовлетворить разве гастрономический вкус китайцев.
   По их словам, до Санхобе оставался только один переход. Желая дойти  туда
засветло, мы выступили на другой день очень рано.
   От грибной фанзы тропа идет горами вдоль берега моря и в пути  пересекает
пять  горных  отрогов,  слагающихся  из  кварцевого   порфира   и   поросших
редколесьем из дуба, липы и черной березы.
   Эта тропа считается тяжелой как для лошадей,  так  и  для  пешеходов.  По
пятому, последнему распадку она  поворачивает  на  запад  и  идет  вверх  до
перевала, высота которого равна 350 метрам. Подъем со стороны моря крутой, а
спуск к реке Санхобе пологий.
   За перевалом картина меняется. Вместо порфиров появляются  граниты  и  на
смену  лиственному  редколесью  выступает  хвойно-смешанный  лес   отличного
качества. Маленькая речка, по которой проложена тропа, привела нас  на  реку
Сяненгоу, впадающую в Санхобе недалеко от моря. Когда-то здесь  была  лесная
концессия Гляссера и Храманского.
   Предприятие это, как и все скороспелые русские предприятия, обречено было
на гибель. Срублено деревьев было много, а  вывезено  мало.  Большинство  их
брошено в тайге; зато какой горючий материал для лесных пожаров  остался  на
месте!
   Китайцы в рыбной фанзе сказали правду. Только к вечеру мы дошли  до  реки
Санхобе. Тропа привела нас прямо к небольшому поселку. В одной  фанзе  горел
огонь. Сквозь тонкую бумагу в окне я услышал  голос  Н.  А.  Пальчевского  и
увидел его профиль. В такой поздний час он меня не ожидал. Г. И. Гранатман и
А. И. Мерзляков находились в соседней фанзе.  Узнав  о  нашем  приходе,  они
тотчас  прибежали.  Начались  обоюдные  расспросы.  Я  рассказывал  им,  что
случилось с нами в дороге, а  они  мне  говорили  о  том,  как  работали  на
Санхобе.
   Как ни интересен был  наш  разговор,  но  усталость  взяла  свое.  Н.  А.
Пальчевский заметил это и стал устраивать мне постель. Я лег на кан и тотчас
уснул.
   Весь следующий день мы провели в беседе. Река  Санхобе  являлась  крайним
пунктом нашего путешествия по берегу моря.  Отсюда  нам  надо  было  идти  к
Сихотэ-Алиню и далее на Иман. На совете  решено  было  остаться  на  Санхобе
столько времени, сколько потребуется  для  того,  чтобы  подкрепить  силы  и
снарядиться для зимнего похода.
   Ввиду приближения зимнего времени довольствие  лошадей  сделалось  весьма
затруднительным. Поэтому я распорядился всех коней с А. И. Мерзляковым  и  с
частью команды отправить назад к заливу Ольги. Вследствие полного  замирания
растительности Н. А. Пальчевский тоже пожелал возвратиться  во  Владивосток.
Для этого он решил воспользоваться шхуной Гляссера, которая должна была уйти
через двое суток.
   Таким образом, для зимнего похода через Сихотэ-Алинь оставались только я,
Г. И. Гранатман,  Дерсу,  двое  казаков  (Мурзин  и  Кожевников)  и  стрелок
Бочкарев.
   Двадцать пятого сентября мы расстались  с  Н.  А.  Пальчевским  и  А.  И.
Мерзляковым.
 
 
 
 

Глава 25. Пожар в лесу

 
 
 
 
   Бухта Терней. - Птицы на берегу моря. - Население реки  Санхобе.  -  Река
Сица. - Сихотэ-Алинь. - Да-Лазагоу. - Изучение следов. - Заноза. - Нарыв  на
подошве. - Лесной пожар. - Операция. - Возвращение. - Драмы на берегу моря
 
 
   Двадцать седьмое число было посвящено осмотру бухты Терней (мыс Страшный,
45Ь северной широты и 136Ь44'30" восточной долготы  от  Гринвича),  открытой
Лаперузом 23 июня 1767 года и окрещенной тогда этим именем. Здесь тоже  ясно
видно,  что  раньше  бухта  Терней  гораздо  глубже  вдавалась  в   материк;
значительная глубина реки около устья, обширный залив, отходящий  от  нее  в
сторону, и наконец два озера среди болот указывают, где ранее были  глубокие
места бухты. Самое море потрудилось над тем, чтобы оттеснить себя  от  суши.
Коса, наметанная морским прибоем, протянувшаяся от одного  мыса  к  другому,
превратила залив в лагуну. Потом здесь образовались дюны; они  увеличивались
в размерах и погребли под собой прибрежные утесы.
   Около таких лагун всегда держится много птиц. Одни из них были на  берегу
моря, другие предпочитали держаться в заводях реки. Среди первых  я  заметил
тихоокеанских чернозобиков. Судя по времени, это  были,  вероятно,  отсталые
птицы.
   Тут же летали и чайки. Они часто садились на воду  и  вновь  взлетали  на
воздух.
   В глубоких заводях можно было заметить больших бакланов. Они  то  и  дело
ныряли в воду и никак не могли наполнить свое прожорливое брюхо.
   Растительность в нижней части долины  Санхобе  чахлая  и  низкорослая.  С
правой стороны по болотам растет небольшими группами  сибирская  лиственница
(Larix sibirica). По-видимому, Санхобе  является  северной  границей  акации
Маака (Cladrastis amurensis), по крайней мере тут она  встречается  уже  как
редкость.
   Население Санхобе смешанное и состоит из китайцев и тазов.  Первые  живут
ближе к морю, вторые дальше - в горах.
   Китайских фанз тридцать восемь; в них насчитывается 233 человека. Тазовых
фанз четырнадцать; в них живут 72 мужчины, 54  женщины  и  89  детей  обоего
пола.
   Положение местных тазов весьма тяжелое Они  имеют  совершенно  забитый  и
угнетенный вид. Я стал было их расспрашивать,  но  они  испугались  чего-то,
пошептались между собой и под каким-то предлогом  удалились.  Очевидно,  они
боялись китайцев. Если кто-либо из них посмеет  жаловаться  русским  властям
или расскажет о том, что происходит в  долине  Санхобе,  того  ждет  ужасное
наказание: утопят в реке или закопают живым в землю.
   Санхобейские тазы почти ничем не отличаются от тазов на реке Тадушу.  Они
так же одеты, говорят по-китайски  и  занимаются  хлебопашеством.  Но  около
каждой фанзы есть амбар на сваях, где  хранится  разный  скарб.  Этот  амбар
является типичной тазовской постройкой. Кроме того,  я  заметил  у  стариков
особые кривые ножи, которыми они владеют весьма искусно и  которые  заменяют
им и шило, и буравчик, и долото, и наструг.
   По  рассказам  тазов,  лет  тридцать   тому   назад   на   реке   Санхобе
свирепствовала оспа. Не было ни одной фанзы,  которую  не  посетила  бы  эта
страшная болезнь. Китайцы боялись хоронить умерших и сжигали их на  кострах,
выволакивая трупы из фанз крючьями. Были случаи,  когда  вместе  с  мертвыми
сжигались и больные, впавшие в бессознательное состояние.
   В этот день вечером возвратился Чжан Бао. Он сообщил нам, что  не  застал
хунхузов в заливе Пластун. После перестрелки с Дерсу они ушли на  шаланде  в
море, направляясь, по-видимому, на юг.
   Следующие три  дня,  28  -  30  сентября,  я  просидел  дома,  вычерчивал
маршруты, делал записи в путевых дневниках  и  писал  письма.  Казаки  убили
изюбра и сушили мясо, а Бочкарев готовил зимнюю обувь. Я не  хотел  отрывать
их от дела и не брал с собой в экскурсию по окрестностям.
   Река Санхобе (на картах - Саченбея и по-удэгейски Санкэ) состоит из  двух
рек одинаковой величины - Сицы  (по-китайски  -  Западный  приток)  и  Дунцы
(Восточный приток) Путь мой на Иман, на основании расспросных сведений,  был
намечен по реке Дунце. Поэтому я решил теперь, пока  есть  время,  осмотреть
реку Силу. На эту работу у меня ушло ровно семь суток.
   Первого октября я вместе с Дерсу с котомками за плечами выступил из своей
"штаб-квартиры".
   Слияние Сицы и Дунцы происходит в 10 километрах  от  моря.  Здесь  долина
Санхобе разделяется на две части, из которых одна идет на север  (Дунца),  а
другая - на запад (Сица).
   Вид в долину Сицы со стороны моря очень красив. Высокие горы с острыми  и
причудливыми вершинами кажутся величественными. Я  несколько  раз  видел  их
впоследствии,  и  всегда  они  производили  на  меня  впечатление   какой-то
особенной дикой красоты.
   На половине пути от моря, на месте слияния Сицы и Дунцы, с левой  стороны
есть скала Да-Лаза. Рассказывают, что однажды какой-то старик  китаец  нашел
около  нее  женьшень  крупных  размеров.  Когда  корень  принесли  в  фанзу,
сделалось землетрясение,  и  все  люди  слышали,  как  ночью  скала  Да-Лаза
стонала. По  словам  китайцев,  река  Санхобе  на  побережье  моря  является
северной границей, до которой произрастает женьшень. Дальше на  север  никто
его не встречал.
   Река Сица течет в направлении к  юго-западу.  Свое  начало  она  берет  с
Сихотэ-Алиня (перевала на реку Иман) и принимает в себя только два  притока.
Один из них Нанца, длиной в 20 километров,  находится  с  правой  стороны  с
перевалом на Иодзыхе. От истоков  Нанца  сперва  течет  к  северу,  потом  к
северо-востоку и затем к северо-западу. В  общем,  если  смотреть  вверх  по
долине, в сумме действительно получается направление южное.
   Долина Сицы покрыта отличным хвойно-смешанньгм  лесом.  Особенности  этой
долины заключаются в мощных террасах. В обнажениях видно,  что  террасы  эти
наносного образования и состоят из глины, ила и угловатых камней величиной с
конскую голову. Было время, когда какие-то силы создали эти  террасы.  Затем
вдруг  наступил  покой.  Террасы  стали  зарастать  лесом,  которому  теперь
насчитывается более двухсот лет.
   Нижняя  часть  долины  Сицы  представляется  в  виде  больших   котловин,
обставленных высокими горами. Здесь растут великолепные леса, среди  которых
много кедра. Около реки лес вырублен концессионером Хроманским, но  вывезена
только четвертая его часть. Все остальное  брошено  на  месте.  При  падении
своем  лесные  великаны  поломали  множество  других  деревьев,  которые  не
предполагались к вырубке. В общем, здесь больше  испорченного  сухого  леса,
чем живого. По такому лесу идти очень трудно. Один  раз  мы  пробовали  было
свернуть с тропы в сторону и через несколько шагов попали в  такой  бурелом,
что еле-еле выбрались обратно.  Площадь  этого  вырубленного  леса  занимает
пространство около 15 квадратных километров. Тропа проходит почти  посредине
леса. Для того чтобы проложить ее, вероятно, понадобилось употребить  немало
усилий и испортить много пил и топоров.
   На следующий день мы пошли вверх по реке  Сипе.  Чем  дальше,  тем  тайга
становилась глуше. Разрушающая рука лесопромышленника еще не коснулась этого
девственного леса. Кроме кедра, тополя,  ели,  пробкового  дерева,  пихты  и
ореха, тут росли: китайский ясень (Fraxinus phynchophyla Hance)  -  красивое
дерево  с  серой  корой  и  с  овальными  остроконечными  листьями;   дейция
мелкоцветная (Deutzia parviflora В.) - небольшое деревце с  мелкими  черными
ягодами; корзиночная ива (Salix vimmalis L.) -  весьма  распространенная  по
всему Уссурийскому краю  и  растущая  обыкновенно  по  галечниковьм  отмелям
вблизи  рек.  Растительное  сообщество  по  берегам  протоков  состояло   из
кустарниковой ольхи (Ainus fruticosa Rupr.) с  резкими  жилками  на  крупных
листьях; перистого боярышника (Crataegus pinnatifida  Bge.),  который  имеет
серую кору, клиновидные листья и редкие шипы; рябины  бузинолистной  (Sorbus
sambucifolia Trautv.) с темно-зеленьпяи листьями и с крупными  ярко-красными
плодами; жимолости съедобной (Lonicera edulis Turcz.), ее  легко  узнать  по
бурой коре, мелкой листве и удлиненным ягодам темно-синего цвета  с  матовым
налетом, и  наконец  даурского  луносемянника  (Menispermum  dauricum  DC.),
вьющегося около других кустарников.
   По мере того как исчезали следы человеческие,  встречалось  все  более  и
более следов звериных. Тигр, рысь, медведь, росомаха, изюбр, олень, козуля и
кабан - постоянные обитатели здешней тайги.
   Река Сипа быстрая и порожистая. Пороги ее не похожи на пороги других  рек
Уссурийского края. Это скорее шумные и пенистые каскады. В  среднем  течении
река шириной около 10 метров и имеет быстроту течения 8 километров в  час  в
малую  воду.  Истоки  ее  представляются  в  виде  одного  большого   ручья,
принимающего в себя множество мелких ручьев, стекающих  с  гор  по  коротким
распадкам.
   Поднявшись на Сихотэ-Алинь, я увидел, как и надо  было  ожидать,  пологий
склон к западу и обрывистый - к востоку. Такая же резкая разница наблюдается
в растительности. С западной стороны растет хвойный лес,  а  с  восточной  -
смешанный, который низке по реке очень скоро сменяется лиственным.
   За водоразделом мы нашли  ручей,  который  привел  нас  к  реке  Дананце,
впадающей в Кулумбе (верхний приток Имана). Пройдя по ней километров десять,
мы  повернули  на  восток  и  снова  взобрались  на  Сихотэ-Алинь,  а  затем
спустились к реке Да-Лазагоу (приток  Силы).  Название  это  китайское  и  в
переводе означает Падь больших скал.
   В геологическом отношении долина Да-Лазагоу денудационная. Если  идти  от
истоков к устью, горные породы располагаются в следующем порядке:  глинистые
сланцы, окрашенные окисью бурого железняка, затем серые граниты и  кварцевый
порфир. По среднему течению -  диабазовый  афанит  с  неправильным  глыбовым
распадением и осыпи  из  туфовидного  кварцепорфира.  Пороги  на  реке  Сице
состоят: верхний из песчаниковистого сланца и  нижний  -  из  микропегматита
(гранофира) с метаморфозом желтого и ржавого цвета.
   Дерсу шел молча и смотрел на все равнодушно. Я восторгался  пейзажами,  а
он рассматривал сломанный сучок на высоте кисти руки человека,  и  по  тому,
куда прутик был нагнут, он знал о направлении, в  котором  шел  человек.  По
свежести излома он определял время, когда это произошло, угадывал обувь и т.
д. Каждый раз, когда я не понимал чего-нибудь или  высказывал  сомнение,  он
говорил мне:
   - Как тебе, столько года в сопках ходи, понимай нету? То,  что  для  меня
было непонятно, ему казалось простым и ясным. Иногда он замечал  следы  там,
где при всем желании что-либо усмотреть я ничего не видел. А он  видел,  что
прошла  старая  матка  изюбра  и  годовалый  теленок.  Они   щипали   листву
таволожника, потом стремительно убежали, испугавшись чего-то.
   Все это делалось не ради рисовки: мы слишком  хорошо  знали  друг  друга.
Делалось это просто по  вкоренившейся  многолетней  привычке  не  пропускать
никакой мелочи и ко всему относиться внимательно. Если бы  он  не  занимался
изучением следов  с  детства,  то  умер  бы  с  голода.  Когда  я  пропускал
какой-нибудь ясный след, Дерсу подсмеивался надо мной, покачивал  головой  и
говорил:
   - Гм! Все равно мальчик. Так ходи, головой качай. Глаза есть, посмотри не
могу, понимай нету. Верно - это люди в городе живи.  Олень  искай  не  надо;
кушай хочу - купи. Один сопка живи не могу - скоро пропади.
   Да, он был прав. Тысячи опасностей ожидают  одинокого  путешественника  в
тайге, и только тот, кто умеет разбираться в следах, может  рассчитывать  на
благополучное окончание маршрута.
   Во время пути я наступил на колючее дерево. Острый шип проколол  обувь  и
вонзился в ногу. Я быстро разулся и вытащил занозу, но, должно быть, не всю.
Вероятно, кончик ее остался в ране, потому что на  другой  день  ногу  стало
ломить. Я попросил Дерсу еще раз осмотреть рану, но она уже успела запухнуть
по краям. Этот день я шел, зато ночью нога сильно болела. До самого рассвета
я не мог сомкнуть глаз. Наутро стало ясно, что на ноге  у  меня  образовался
большой нарыв.
   Недостаток взятого с собой продовольствия принуждал идти вперед.
   Мы уже и так сидели без  хлеба  и  кормились  только  тем,  что  добывали
охотой. На биваке были и перевязочные материалы и медикаменты. В тайте могло
застать ненастье, и  не  известно,  сколько  времени  я  провалялся  бы  без
движения. Поэтому, как ни больно было, но я  решил  идти  дальше.  Я  твердо
ступал только на одну правую ногу, а левую волочил за собой. Дерсу взял  мои
котомку и ружье. При спусках около оврагов он поддерживал  меня  и  всячески
старался облегчить мои страдания. С большим трудом мы  прошли  в  этот  день
только 8 километров, а до бивака осталось еще 24 километра.
   Ночью ноту страшно  ломило.  Опухоль  распространилась  по  всей  ступне.
Удастся ли мне дотащиться хотя бы до  первой  тазовской  фанзы?  Эта  мысль,
видимо, беспокоила и Дерсу. Он часто поглядывал на небо.  Я  думал,  что  он
смотрит, не будет ли дождя, но у него были опасения другого  рода.  По  небу
тянулась какая-то мгла: она сгущалась все больше и больше. Месяц только  что
зарождался, но лик его не был светлым, как всегда, а казался  красноватым  и
тусклым. Порой его совсем  не  было  видно.  Наконец  из-за  гор  показалось
зарево.
   - Шибко большой дым, - сказал мой спутник.
   Чуть свет мы были уже на ногах. Все равно спать я не мог,  и,  пока  была
хоть малейшая возможность, надо было идти. Я никогда не забуду этого дня.  Я
шел и через каждые сто шагов садился на землю. Чтобы обувь не давила ногу, я
распорол ее.
   Скоро мы дошли до того места, где Да-Лазагоу впадает в  Сицу.  Теперь  мы
вошли в  лес,  заваленный  буреломом.  Кругом  все  было  окутано  дымом.  В
пятидесяти шагах нельзя было рассмотреть деревьев.
   - Капитан! Надо торопиться, - говорил  Дерсу.  -  Моя  мало-мало  боится.
Трава гори нету, лес - гори!
   Последние усилия собрал я и потащился  дальше.  Где  был  хоть  маленький
подъем, я полз на коленях. Каждый корень, еловая шишка,  маленький  камешек,
прутик, попавший под больную ногу, заставлял меня вскрикивать и ложиться  на
землю.
   В дыму идти становилось все труднее и труднее. Начинало першить в  горле.
Стало ясно, что мы не успеем пройти буреломный лес, который, будучи  высушен
солнцем и ветром, представлял теперь огромный костер.
   Известно, что когда разгорается сильное пламя, то образуется вихрь.
   Шум этого вихря уловило привычное ухо гольда. Надо было перейти на другую
сторону реки. Это было единственное спасение.  Но  для  того  чтобы  перейти
Да-Лазагоу, надо было крепко держаться на ногах. Для меня  это  было  теперь
совершенно немыслимо. Что делать? Вдруг Дерсу, не говоря ни  слова,  схватил
меня на руки и быстро перенес через реку. Тут была широкая полоса гальки. Он
опустил меня на землю, как только вышел из воды, и тотчас побежал обратно за
ружьями. В это время нанесло дым, и ничего не стало видно. Когда я  очнулся,
рядом со мной на камнях лежал Дерсу. Мы оба были  покрыты  мокрой  палаткой.
Сверху сыпались искры. Густой едкий дым не позволял дышать.
   Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной пожар.  Огромные  кедры,
охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу,  около  земли,  было  море
огня. Тут все горело: сухая трава, опавшая листва и валежник;  слышно  было,
как лопались от жара и стонали живые деревья. Желтый  дым  большими  клубами
быстро вздымался кверху. По  земле  бежали  огненные  волны;  языки  пламени
вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
   Вдруг ветер переменился, и  дым  отнесло  в  сторону.  Дерсу  поднялся  и
растолкал меня. Я попробовал было еще идти по галечниковой отмели, но вскоре
убедился, что это свыше моих сил: я мог только лежать и стонать.
   Так как при ходьбе я больше упирался на пятку, то сильно натрудил  и  ее.
Другая нога устала и тоже болела в колене. Убедившись, что дальше я идти  не
могу, Дерсу поставил палатку, натаскал дров и  сообщил  мне,  что  пойдет  к
китайцам за лошадью. Это был единственный способ выбраться из  тайги.  Дерсу
ушел, и я остался один.
   За рекой все еще бушевало пламя. По небу вместе с дымом летели тучи искр.
Огонь шел все  дальше  и  дальше.  Одни  деревья  горели  скорее,  другие  -
медленнее. Я видел, как через реку перебрел кабан,  затем  переплыл  большой
полоз Шренка; как сумасшедшая, от одного дерева к другому носилась желна, и,
не умолкая, кричала кедровка. Я вторил  ей  своими  стонами.  Наконец  стало
смеркаться.
   Я понял, что сегодня Дерсу не  придет.  Больная  нога  сильно  отекла.  Я
разделся и ощупал нарыв. Он уже назрел, но огрубевшая от долгой ходьбы  кожа
на подошве не прорывалась. Я вспомнил, что имею перочинный нож. Тогда я стал
точить его о камни. Подложив дров в  костер,  я  выждал,  когда  они  хорошо
разгорелись, и вскрыл нарыв. От боли у меня потемнело в глазах. Черная кровь
и гной густой массой хлынули из раны. С ужасными усилиями я пополз  к  воде,
оторвал рукав от рубашки и начал промывать рану.  После  этого  я  перевязал
ногу и вернулся к костру. Через час я почувствовал облегчение: боль  в  ноге
еще была, но уже не такая, как раньше.
   В той стороне, куда пошел пожар, виднелось  красное  зарево.  В  лесу  во
многих местах мерцали огни. Это догорал валежник. Я долго сидел в палатке  и
поглаживал рукой больную ногу. Пламя костра согрело меня, и я  погрузился  в
сон. Когда я проснулся, то увидел около себя Дерсу и китайца. Я  был  покрыт
одеялом. На костре грелся чай; в стороне стояла оседланная  лошадь.  Боль  в
ноге утихла, и опухоль начала спадать. Согрев воду, я еще раз  промыл  рану,
затем напился чаю, закусил китайским пресным хлебом и стал одеваться.  Дерсу
и китаец помогли мне взобраться на коня, и мы тронулись в путь.
   За ночь лесной пожар ушел далеко, но в воздухе все еще было дымно.
   После полудня мы прибыли на Санхобе. Г. И. Гранатмана не  было  дома.  Он
куда-то пошел на разведки и возвратился только через двое суток.
   Пришлось мне сидеть на месте до тех пор, пока рана на ноге не зажила  как
следует. Через три дня я уже мог ходить, а через  неделю  совсем  оправился.
Чжан Бао несколько раз навещал меня. От него я узнал много  интересного.  Он
рассказал мне, как несколько лет тому назад  вблизи  бухты  Терней  разбился
пароход "Викинг"; узнал о том, как в 1905 году японцы убили его помощника Лю
Пула и как он отомстил им за это; рассказал он мне также о партии  каторжан,
которые в 1906 году высадились на материке около мыса Олимпиада. Путь их  по
берегу моря  сопровождался  грабежами  и  убийствами.  Чжан  Бао  со  своими
охотниками догнал их около озера Благодати и всех  перебил...  И  много  еще
чего я узнал от него. Все это были страшные, кровавые драмы.
   Наблюдая  за  китайцами,  я  убедился,  какой  популярностью  среди   них
пользовался Чжан Бао. Слова его передавались из уст  в  уста.  Все,  что  он
приказывал, исполнялось охотно и без проволочек. Многие приходили к нему  за
советом, и, кажется, не было такого запутанного дела, которого он не мог  бы
разобрать и найти виновных. Находились и недовольные. Часто это были люди  с
преступным прошлым. Чжан Бао умел обуздывать их страсти.
   Он постоянно посылал разведчиков то на реку Иодзыхе, то на берег моря, то
по тропе на север. Вечером он делал сводки этим разведкам и сообщал  их  мне
ежедневно. Чжан Бао вел большую корреспонденцию. Каждый почти день  прибегал
к нему нарочный и приносил письма.
   Все эти дни Дерсу пропадал где-то у тазов. Среди них  он  нашел  старика,
который раньше жил на реке Улахе и которого он знал еще в молодые  годы.  Он
успел со всеми перезнакомиться и везде был желанным гостем.
   Дня за два до моего отхода Чжан Бао пришел ко мне проститься.  Неотложные
дела требовали его личного  присутствия  на  реке  Такеме.  Он  распорядился
назначить двух китайцев, которые должны были проводить меня до Сихотэ-Алиня,
возвратиться обратно другой дорогой и сообщить ему о том,  что  они  в  пути
увидят.
   Пятнадцатого октября был последний день наших сборов. Из муки мы  напекли
лепешек, насушили мяса. Предусмотрено было все, не забыта  была  даже  сухая
трава для обуви.
 

Глава 26. Зимний поход

 
 
  
 Выступление. - Отравление. - Противоядие.  -  Река  Дунца.  -  Уборка.  -
Уборка рыбы в истоках реки птицами и зверями. - Проклятое место. -  Признаки
непогоды. - Пурга. - Перевал Терпения
 
 
   Шестнадцатого числа выступить не удалось. Задерживали проводники-китайцы.
Они явились на другой день около полудня. Тазы провожали нас от одной  фанзы
до другой, прося зайти к ним хоть  на  минутку.  По  адресу  Дерсу  сыпались
приветствия, женщины и дети махали ему руками. Он отвечал им тем же. Так  от
одной фанзы до  другой,  с  постоянными  задержками,  мы  дошли  наконец  до
последнего тазовского жилья, чему я, откровенно говоря, очень порадовался.
   Дальше тропа перешла  за  реку  и  потянулась  вдоль  левого  берега  еще
километра два с половиной, а затем стала взбираться на перевал.
   В нижнем течении река Дунца течет в  меридиональном  направлении  до  тех
пор, пока не встретит реку Сицу. Тут она делает петлю  и  огибает  небольшой
горный отрог, имеющий пологие склоны к реке Санхобе и крутые - к реке Дунце.
Через этот самый отрог нам и надлежало перейти.
   Приближались сумерки.  Поэтому  мы  встали  биваком  тотчас,  как  только
спустились к воде.
   Днем мне недомогалось: сильно болел живот. Китаец-проводник предложил мне
лекарство, состоящее из смеси женьшеня, опиума, оленьих пантов и  навара  из
медвежьих костей. Полагая, что от опиума боли утихнут, я  согласился  выпить
несколько капель этого варева, но китаец стал  убеждать  меня  выпить  целую
ложку. Он говорил, что в смеси находится немного опиума,  больше  же  других
снадобий. Быть может, дозу он мерил по себе; сам он привык к опиуму,  а  для
меня и малая доза была уже очень большой.
   Действительно, вскоре после приьма лекарства боль в животе стала утихать,
но вместе с тем по всему телу разлилась какая-то слабость. Я лег  у  огня  и
погрузился в тяжелый сон, похожий на обморок.  Через  полчаса  я  очнулся  и
хотел подняться на ноги, но не мог,  хотел  шевельнуться  -  не  мог,  хотел
крикнуть - и тоже не мог. В странном состоянии я находился:  я  утратил  все
чувства  и  ничего  не  видел,  ничего  не   слышал,   ничего   не   ощущал.
Нечеловеческие усилия я сделал над собой, поднял руку, дотронулся до  своего
лица и испугался. Казалось, это были не мои руки, а чужие, точно не  лицо  я
трогал, а какую-то маску.
   Ужас охватил меня. После страшной внутренней борьбы я  рванулся,  вскочил
на ноги и тотчас упал на землю. Началась  сильная  рвота.  На  мое  счастье,
Дерсу еще не спал. Он принес мне воды. Я сделал несколько  глотков  и  начал
приходить в себя. Голова так сильно кружилась, что я  не  мог  сосредоточить
свое зрение ни на одном предмете: я понял, что я отравился. Несколько раз  я
пил воду в большом количестве и несколько раз искусственно вызывал рвоту,  и
это меня спасло. Так промаялся я до утра. Когда  рассвело,  Дерсу  сбегал  в
лес, принес какой-то травы, велел мне жевать ее и глотать сок.
   Наконец понемногу я стал приходить в себя, головокружение и головная боль
исчезли, зато появились слабость и сильная жажда.
   Растение это оказалось Polygonum amphibium L. Туземцы его принимают также
от дизентерии.
   Санхобе протекает по  типичной  долине  прорыва,  местами  расширяющейся,
местами суживающейся ровно настолько, чтобы пропустить одну  реку.  Наиболее
широкие места ее находятся там, где в нее  впадают  притоки.  Из  них  самым
крупным будет река Фату, текущая с севера вдоль берега моря.
   По реке Дунце растет такой же хороший лес, как и по реке  Сице.  С  левой
стороны в горах преобладают лиственные породы, с правой - хвойные.
   Тропа идет по левому берегу реки,  то  приближаясь  к  ней,  то  удаляясь
метров на двести. В одном месте река прижимается вплотную к горам,  покрытым
осыпями, медленно сползающими книзу. Сверху сыплются мелкие камни. Слабый ум
китайского  простонародья  увидел  в  этом  сверхъестественную   силу.   Они
поставили здесь кумирню богу Шань-синье,  охраняющему  горы.  Сопровождающие
нас китайцы не преминули помолиться, нимало не стесняясь нашим присутствием.
   Дальше тропа выходит на гарь, которая тянется до самой Фату. Затем  опять
идут осыпи,  а  против  них  речные  террасы,  занимающие  довольно  большое
пространство с правой стороны реки.
   Километров на семь ниже в Санхобе впадает  небольшая  речка,  не  имеющая
названия. По ней можно выйти к  самым  истокам  Билембе,  впадающей  в  море
севернее бухты Терней.  Немного  выше  устья  этой  безымянной  речки  Дунца
принимает в себя еще один приток, который китайцы называют Сяоца. Тут  тропы
разделились: одна пошла вверх по Дунце, а другая свернула влево.
   Вследствие болезни я не мог идти скоро, часто останавливался, садился  на
землю и отдыхал.
   Дерсу и двое стрелков ходили осматривать реку Сяоцу. Истоки ее сходятся с
истоками горного ручья, впадающего в Сипу в среднем течении.  Самый  перевал
покрыт густым хвойным лесом. Как подъем, так равно и спуск  с  него  средней
крутизны. Километрах в трех от Дунцы они  нашли  китайскую  зверовую  фанзу.
Хозяева ее находились в отсутствии.
   К вечеру я почти оправился, но есть  не  мог  -  все  еще  мешала  рвота.
Поэтому я решил пораньше лечь спать в надежде, что завтрашний день  принесет
полное выздоровление.
   Часов в двенадцать я проснулся. У огня сидел китаец-проводник и  караулил
бивак. Ночь была тихая, лунная. Я посмотрел на небо, которое показалось  мне
каким-то странным, приплюснутым, точно оно спустилось на землю. Вокруг  луны
было матовое пятно и большой радужный  венец.  В  таких  же  пятнах  были  и
звезды. "Наверно, к утру будет крепкий мороз", - подумал я, затем завернулся
в свое одеяло, прижался к спящему рядом со мной казаку и опять погрузился  в
сон.
   Утром меня разбудил дождь - мелкий и частый. Недомогание мое кончилось, и
я чувствовал себя совсем здоровым. Нимало не мешкая, мы собрали свои котомки
и снялись с бивака.
   От устья Сяоцы долина Дунцы стала  заметно  суживаться.  С  обеих  сторон
высились горы, покрытые осыпями. От них в долину выдвигается  много  утесов.
Пешеходная тропа лепится здесь по высокому карнизу, а конная  несколько  раз
переходит вброд реку. Миновав теснину, дороги сходятся снова. Немного дальше
река Дунца разделяется на две реки: долина одной из них идет прямо,  а  сама
Дунца поворачивает влево. В этом месте тропа наша  опять  разделилась.  Одна
пошла по Дунце, а другая, по словам провожающих нас китайцев, - на реку Арму
(приток Имана).
   После полудня дождь усилился, нам  пришлось  рано  встать  на  бивак.  До
вечера еще было много времени, и потому мы с Дерсу  взяли  свои  винтовки  и
пошли на разведки. Осенью, во время ненастья, лес имеет особенно унылый вид.
Голые  стволы  деревьев,  окутанные  холодным  туманом,  пожелтевшая  трава,
опавшая на землю листва и дряблые  потемневшие  папоротники  указывали,  что
наступили уже сумерки года. Приближалась зима.
   Вдруг какой-то странный шум послышался в стороне.  Мы  оставили  тропу  и
пошли к берегу реки. Интересная картина  представилась  нашим  глазам.  Река
была буквально запружена рыбой.  Это  была  кета.  Местами  от  дохлой  рыбы
образовались целые завалы. Тысячи ее набились в заводи и протоки. Теперь она
имела отвратительный вид. Плавники ее были обтрепаны и  все  тело  изранено.
Большая часть рыб  была  мертвой,  но  некоторые  из  них  еще  не  утратили
способности двигаться. Они все  еще  стремились  вверх  против  воды,  точно
рассчитывали там найти избавление от своих страданий.
   Для уборки рыбы природа позаботилась прислать санитаров в лице  медведей,
кабанов, лисиц, барсуков, енотовидных собак, ворон сизоворонок, соек и т. д.
Дохлой кетой  питались  преимущественно  птицы,  четвероногие  же  старались
поймать живую рыбу. Вдоль реки они протоптали целые тропы. В одном месте  мы
увидели медведя. Он сидел на галечниковой отмели и лапами старался  схватить
рыбу.
   Бурый медведь и родственный ему камчатский медведь отъедают у рыб головы,
а мясо бросают.  Белогрудые  же  медведи,  наоборот,  едят  мясо,  а  головы
оставляют.
   В другом месте рыбой лакомились два кабана. Они  отъедали  у  рыб  только
хвосты. Пройдя еще немного, я увидел  лисицу.  Она  выскочила  из  зарослей,
схватила одну из рыбин, но из предосторожности не стала ее  есть  на  месте,
потащила в кусты.
   Больше всего здесь было пернатых. Орлы сидели около  воды  и  лениво,  не
торопясь, точно сознавая свое превосходство, клевали  то,  что  осталось  от
медвежьей трапезы. Особенно же много было ворон. Своим черным оперением  они
резко выделялись на светлой каменистой отмели. Вороны передвигались прыжками
и особое предпочтение оказывали той рыбе, которая стала уже разлагаться.  По
кустам шныряли сойки, они ссорились со всеми птицами и пронзительно кричали.
   Вода в протоках кое-где начала замерзать.  Вмерзшая  в  лед  рыба  должна
остаться здесь на всю зиму. Весной, как только солнышко пригреет землю,  она
вместе со льдом будет вынесена в море, и там уничтожением  ее  займутся  уже
морские животные.
   Какой круговорот! Как все это разумно! Ничего не пропадает! Даже в глухой
тайге есть кому, позаботиться над уборкой падали.
   - Один люди другой люди кушай, - высказывал Дерсу  вслух  свои  мысли.  -
Чего-чего рыба кушай, потом кабан рыбу кушай, теперь надо наша кабана кушай.
   Говоря это,  он  прицелился  и  выстрелил  в  одну  из  свиней.  С  ревом
подпрыгнуло раненное насмерть животное, кинулось было  к  лесу;  но  тут  же
ткнулось мордой в землю и начало барахтаться. Испуганные выстрелом  птицы  с
криком поднялись на воздух и, в свою очередь, испугали  рыбу,  которая,  как
сумасшедшая, взад и вперед начала носиться по протоке.
   К сумеркам мы возвратились на бивак. Дождь перестал, и  небо  очистилось.
Взошла луна. На ней ясно и отчетливо видны были темные места и белые  пятна.
Значит, воздух был чист и прозрачен.
   Рано мы легли спать и на другой день рано и  встали.  Когда  лучи  солнца
позолотили вершины гор, мы успели уже отойти от  бивака  километра  три  или
четыре. Теперь река Дунца круто поворачивала на запад, но потом стала  опять
склоняться к северу.  Как  раз  на  повороте,  с  левой  стороны,  в  долину
вдвинулась высокая скала, увенченная причудливым острым гребнем.
   Китайцы-проводники  говорили,  что  здесь  с  людьми  всегда   происходит
несчастье: то кто-нибудь сломает  ногу,  то  кто-нибудь  умрет  и  т.  д.  В
подтверждение своих слов  они  указали  на  две  могилы  тех  несчастливцев,
которых преследовал злой  рок  на  этом  месте.  Однако  с  нами  ничего  не
случилось, и мы благополучно прошли мимо Проклятых скал.
   Дальше мы вошли в зону  густого  хвойно-смешанного  леса.  Зимой  колючки
чертова дерева (Eleuterococcus) становятся ломкими; хватая его рукой,  сразу
набираешь  много  заноз.  Скверно  то,  что  занозы  эти  входят  в  кожу  в
вертикальном направлении и при извлечении крошатся.
   К полудню  мы  достигли  маленькой  зверовой  фанзочки,  расположенной  у
слияния трех горных ручьев. По среднему лежал наш путь.
   Вечером я измерил высоту места. Барометр показал 620 метров  над  уровнем
моря.
   Все эти дни стояла хорошая и тихая погода. Было настолько тепло,  что  мы
шли в летних рубашках и только к вечеру одевались  потеплее.  Я  восторгался
погодой, но Дерсу не соглашался со мной.
   - Посмотри, капитан, - говорил он, -  как  птицы  торопятся  кушать.  Его
хорошо понимай, будет худо.
   Барометр стоял высоко. Я стал посмеиваться над  гольдом,  но  он  на  это
только возразил:
   - Птица сейчас понимай, моя понимай после.
   От упомянутой фанзы  до  перевала  через  Сихотэ-Алинь  будет  километров
восемь. Хотя котомки и давали себя чувствовать, но тем не менее мы шли бодро
и  редко  делали  привалы.  Часам  к  четырем  пополудни  мы  добрались   до
Сихотэ-Алиня, оставалось только подняться на его гребень. Я хотел было  идти
дальше, но Дерсу удержал меня за рукав.
   - Погоди, капитан, - сказал он. - Моя думай, здесь надо ночевать.
   - Почему? - спросил я его.
   - Утром птицы торопились кушать, а сейчас, посмотри сам, ни одной нету.
   Действительно,  перед  закатом  солнца  птицы  всегда  проявляют   особую
живость, а теперь в лесу стояла мертвая тишина. Точно по  приказу,  они  все
сразу куда-то спрятались.
   Дерсу советовал крепче ставить палатки и, главное, приготовить как  можно
больше дров не только на ночь, но и на весь завтрашний день. Я не стал с ним
больше спорить и пошел в лес за дровами. Часа через два  начало  смеркаться.
Стрелки натаскали много дров,  казалось,  больше  чем  нужно,  но  гольд  не
унимался, и я слышал, как он говорил китайцам:
   - Лоца понимай нету, наша надо сам работай. Они вновь принялись за  дело.
На помощь им я послал обоих казаков. И только когда на небе угасли последние
отблески вечерней зари, мы прекратили работу.
   Взошла луна. Ясная ночь глядела с неба на землю. Свет месяца пробирался в
глубину темного леса и ложился по сухой траве длинными полосами.  На  земле,
на небе и всюду кругом было спокойно, и ничто не предвещало непогодь!.  Сидя
у огня, мы попивали горячий чай и подтрунивали над гольдом.
   - На этот раз ты соврал, - говорили казаки.
   Дерсу не ответил и молча продолжал укреплять свою палатку. Он забился под
скалу, с одной стороны приворотил большой пень и обложил его камнями, а дыры
между ними заткнул мхом. Сверху он  еще  натянул  свою  палатку,  а  впереди
разложил  костер.  Мне  так  показалось  у  него  уютно,  что  я  немедленно
перебрался к нему со своими вещами.
   Время шло, а крутом было по-прежнему тихо. Я тоже начал думать, что Дерсу
ошибся, как вдруг около месяца появилось матовое пятно с  радужной  окраской
по  наружному  краю.  Мало-помалу  диск  луны  стал  тускнеть,  контуры  его
сделались расплывчатыми, неясными. Матовое  пятно  расширялось  и  поглотило
наружное кольцо. Какая-то мгла быстро застилала небо, но откуда она  взялась
и куда двигалась, этого сказать было нельзя.
   Я полагал, что  дело  окончится  небольшим  дождем,  и,  убаюканный  этой
мыслью, заснул. Сколько я спал, не помню. Проснулся  я  оттого,  что  кто-то
меня будил. Я открыл глаза, передо мной стоял Мурзин.
   - Снег идет, - доложил он мне.
   Я сбросил с себя одеяло. Кругом была темная ночь.
   Луна совершенно исчезла. С неба сыпался мелкий снег. Огонь горел  ярко  и
освещал палатки, спящих людей и сложенные в стороне дрова. Я разбудил Дерсу.
Он испугался спросонья, посмотрел по сторонам, на  небо  и  стал  закуривать
свою трубку.
   Кругом было тихо, но в этой тишине чувствовалось что-то угрожающее. Через
несколько минут снег пошел сильнее, он падал на землю с  каким-то  особенным
шуршанием. Проснулись остальные люди и стали убирать свои вещи.
   Вдруг снег начал кружиться.
   - Начинай есть, - сказал Дерсу.
   И точно в ответ на его  слова  в  горах  послышался  шум,  потом  налетел
сильный порыв  ветра  с  той  стороны,  откуда  мы  его  не  ожидали.  Дрова
разгорелись ярким пламенем. Вслед за первым порывом  налетел  второй,  потом
третий, пятый, десятый, и  каждый  порыв  был  продолжительнее  предыдущего.
Хорошо, что палатки наши были крепко привязаны, иначе их сорвало бы ветром.
   Я взглянул на Дерсу. Он спокойно курил трубку и равнодушно посматривал на
огонь. Начавшаяся пурга его не пугала. Он так много их видел на своем  веку,
что эта не была для него новинкой.
   Дерсу как бы понял мои мысли и сказал:
   - Дрова много есть, палатка хорошо ставили. Ничего.
   Через час начало светать.
   Пурга - это снежный ураган, во время которого температура  понижается  до
15Ь. И ветер бывает так силен, что  снимает  с  домов  крыши  и  вырывает  с
корнями деревья. Идти  во  время  пурги  положительно  нельзя:  единственное
спасение  -  отстаиваться  на  месте.  Обыкновенно   всякая   снежная   буря
сопровождается человескими жертвами.
   Кругом нас творилось что-то невероятное. Ветер  бушевал  неистово,  ломал
сучья деревьев и переносил их по воздуху, словно  легкие  пушинки.  Огромные
старые  кедры  раскачивались  из  стороны  в  сторону,  как   тонкоствольный
молодняк. Теперь уже ни гор, ни неба, ни земли - ничего не было  видно.  Все
кружилось в снежном вихре. Порой сквозь снежную завесу  чуть-чуть  виднелись
силуэты ближайших деревьев, но только на мгновение. Новый порыв  ветра  -  и
туманная картина пропадала.
   Мы забились в свои палатки и в страхе притихли. Дерсу посматривал на небо
и что-то говорил сам с собой. Я напомнил ему пургу,  которая  захватила  нас
около озера Ханка в 1902 году.
   После полудня пурга разыгралась со всей силой. Хотя мы  были  и  защищены
утесами и палаткой, однако это была ненадежная защита. То становилось  жарко
и дымно, как на пожаре, когда ветер дул нам в лицо, то холодно, когда  пламя
отклонялось в противоположную сторону.
   Мы уже не ходили за водой, а набивали чайники снегом, благо в нем не было
недостатка. К сумеркам пурга достигла своей наибольшей силы, и, по мере того
как становилось темнее, страшнее казалась буря.
   Мало кто спал в эту ночь. Вся забота была только о том, чтобы согреться.
   Двадцать первого мы еще отстаивались от пурги. Теперь ветер переменился и
дул с северо-востока, зато порывы его сделались сильнее. Даже вблизи  бивака
ничего нельзя было рассмотреть.
   - Чего его сердится? - говорил в досаде и со  страхом  Дерсу.  -  Неужели
наша чего-нибудь худо делал?
   - Кто? - спросили казаки.
   - Моя не знаю, как по-русски говори, - отвечал гольд. - Его маломало бог,
мало-мало люди, сопка постоянно живи, ветер могу гоняй, дерево  ломай.  Наша
говори - Каньгу.
   "Горный или лесной дух", - подумал я.
   Больших трудов стоило нам поддерживать костер.  Скверно  то,  что  каждый
порыв ветра выносил из него уголья и засыпал их снегом. Около палатки намело
большие сугробы, после полудня появились вихри необычной силы. Они  вздымали
с земли тучи снега и вдруг рассыпались белой пылью, потом зарождались  снова
и с воем носились по лесу. Каждый такой вихрь оставлял после  себя  след  из
множества поваленных деревьев. Иногда на мгновенье наступала короткая пауза,
и тотчас вслед за ней опять начиналась пляска снежных привидений.
   После полудня небо стало понемногу расчищаться, но  вместе  с  тем  стала
понижаться температура. Сквозь густую  завесу  туч  в  виде  неясного  пятна
чуть-чуть проглянуло солнце.
   Надо было позаботиться  о  дровах.  Мы  побежали  и  стали  собирать  тот
бурелом, который находился поблизости. Работали  мы  долго,  пока  Дерсу  не
скомандовал "довольно".
   Никого не надо было уговаривать. Все разом бросились к палаткам  и  стали
греть у огня руки. Так мы промаялись еще одну ночь.
   К утру погода мало изменилась к лучшему. Ветер был резкий  и  порывистый.
На совете решено было попытаться перевалить через Сихотэ-Алинь,  в  надежде,
что на западной стороне его будет тише. Решающее значение имел голос Дерсу.
   - Моя думай, его скоро кончай, - сказал он и начал  первый  собираться  в
дорогу.
   Сборы наши были недолги. Минут через двадцать мы с котомками  за  плечами
уже лезли в гору.
   От бивака сразу начинался крутой подъем. За  эти  два  дня  выпало  много
снега.  Местами  он  был  глубиной  до  метра.  На  гребне  мы  остановились
передохнуть. По барометрическим измерениям высота перевала оказалась  равной
910 метрам. Мы назвали его перевалом Терпения.
   Жуткая картина представилась  нам  на  Сихотэ-Алине.  Здесь  ветром  были
повалены целые полосы леса. Пришлось обходить  их  далеко  стороной.  Я  уже
говорил,  что  корни  деревьев,  растущих  в  горах,   распространяются   по
поверхности земли: сверху они едва только прикрыты мхами. Некоторые  из  них
были оторваны. Деревья качались и  подымали  всю  корневую  систему.  Черные
расщелины то открывались, то  закрывались  среди  снежного  покрова,  словно
гигантские пасти. На одном из корней вздумал было качаться Кожевников. В это
время налетел  сильный  плевал,  дерево  наклонилось,  и  едва  казак  успел
отскочить в сторону, как оно со страшным шумом рухнуло на землю, разбрасывая
во все стороны комья мерзлой земли.
 
Продолжение.
 
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА