©  2011-16 Целитель Природа

Портрет Арсеньева В.К.

Биография Владимира Арсеньева

Арсеньев Владимир Клавдиевич [29.8(10.9).1872, Петербург, — 4.9.1930, Владивосток], советский исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель. В 1902—03 предпринял ряд экспедиций для топографического, географического и военно-статистического изучения отдельных районов Южного Приморья. В 1906—07, а затем в 1908—10 исследовал горы Сихотэ-Алиня. В 1912 опубликовал «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края» — первую комплексную сводку данных о природе и людях Уссурийского края. В 1918 совершил путешествие на Камчатку, в 1923 — на Командорские острова. В 1927 предпринял крупную экспедицию по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. Во время этих экспедиций А. изучал быт, обычаи, промыслы, религиозные верования, фольклор удэгейцев, тазов, орочей, нанайцев и другтх. Вёл педагогическую работу в высших учебных заведениях, участвовал в создании музеев Дальнего Востока.

 

  Как писатель Арсеньев создал новое краеведческое направление в отечественной и научно-художественной литературе. Основные книги: «По Уссурийскому краю» (1921), «Дерсу Узала» (1923) и «В горах Сихотэ-Алиня» (отд. изд. 1937) проникнуты любовью к природе Дальнего Востока и дают поэтическое и в то же время научное изображение жизни тайги, рассказывают о её мужественных людях. По словам М. Горького, Арсеньеву «... удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...» (Собр. соч., т. 30, 1956, с. 70).

БСЭ

По Уссурийскому  краю

Предисловие, Главы 1. Стеклянная падь. Глава 2. Встреча с Дерсу

Глава 3. Охота на кабанов. Глава 4. В деревне Казакевичево. Глава 5. Нижнее течение Лефу

Глава 6. Пурга на озере Ханка. Глава 7. Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 года)

Глава 8. Вверх по Уссури. Глава 9. Через горы

Глава 10. Долина Фудзина. Глава 11. Сквозь тайгу Глава 12. Великий лес

Глава 13. Через Сихотэ-Алинь к морю. Глава 14. Залив Олги

Глава 15. Приключение на воде. Глава 16. В Макрушенской пещере

Глава 17. Дерсу Узала
Глава 18. Амба
глава 19. Ли - Фудзин

Глава 21. Возвращение к морю. Глава 22. Бой изюбров
Глава 23. Охота медведя

Глава 24. Встреча с хунхузами
Глава 25. Пожар в лесу
Глава 26. Зимний поход

Глава 27. К иману. Глава 28. тяжелое положение. Глава 29. От Вагумбе до Паровози

Произведения русских писателей

Аксаков С. Т. Записки об ужении рыбы

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Рассказы и воспоминания охотников о разных охотах

Толстой А.Н. Золотой ключик

Арсеньев В. К. По Уссурийскому краю

Борис Житков. Рассказы о животных

Бажов П.П. Уральские сказы

 

Произведения зарубежных писателей

Даниэль Дефо. "Робинзон Крузо". "Робинзон Крузо". Часть Вторя.

Русские поэты о природе

Баратынский Е.А.

Брюсов В.Я.

Есенин С.А.

Лермонтов М.Ю.

Майков А.Н.

Никитин И.С.

Пушкин А.С.

Тютчев Ф.И.

Фет А.А.

Фет А.А. Весна, лето, осень, снега.

 

Стихи русских поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Багрицкого

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Давыдова

Дельвинга

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Крылова

Кюхельбекера

Лебедева-Кумача

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Одоевского

Пушкина

Полонского

Рылеева

Тургенева

Цветаевой

Языкова

По Уссурийскому краю. В. Арсеньев

 

Глава 27. к иману

Глава 28. тяжелое положение

Глава 29. От вагумбе до паровози

 
 
 

Глава 27. К Иману

 
 
 
 
   Дерсу  разбирается  в  следах.  -  Птицы.   -   Доставка   продовольствия
соболевщиками. - В  верховьях  Имана.  -  Корейцы.  -  Кабарожья  лудева.  -
Удэгейцы. - Ночевка в юрте. - Река Кулумбе. - Река Иман. - Удэгейская лодка.
- Охотничий поселок Сидатун и его обитатели. - Рабство
 
 
   Спуск с Сихотэ-Алиня к западу был пологий, заваленный  глыбами  камней  и
поросший густым лесом. Небольшой ручей, которым мы спустились, привел нас  к
реке  Нанце.  Она  течет  с  северо-востока  вдоль  хребта  Сихотэ-Алинь   и
постепенно склоняется к северо-западу.
   Долина Нанцы широкая, болотистая и покрыта густым хвойно-смешанным лесом.
   Охотничья тропа проложена здесь частью по краю долины, частью  по  горам,
которые имеют в этих местах вид размытых холмов.
   По пути нам попалась юрта, сложенная из  кедрового  корья,  с  двускатной
крышей, приспособленная под фанзу. Утомленные двумя предшествующими  ночами,
мы стали около нее биваком и, как только поужинали, тотчас легли спать.
   Двадцать третьего октября мы продолжали  путь  вниз  по  реке  Нанце.  На
свежевыпавшем снегу был виден отчетливо каждый след. Тут были отпечатки  ног
лосей, кабарги, соболей, хорьков и т. д. Дерсу шел впереди и внимательно  их
рассматривал.
   Вдруг он остановился, посмотрел во все стороны и проговорил:
   - Кого она боялась?
   - Кто? - спросил я его.
   - Кабарга, - ответил он.
   Я посмотрел на следы и ничего особенного в  них  не  заметил.  Следы  как
следы, маленькие, частые...
   Дерсу удивительно внимательно разбирался в  приметах.  Он  угадывал  даже
душевное состояние животных. Достаточно было небольшой неровности в  следах,
чтобы он усмотрел, что животное волновалось.
   Я просил Дерсу указать мне данные, на основании которых он заключил,  что
кабарга боялась. То, что рассказал он мне, было опять  так  просто  и  ясно.
Кабарга шла ровным шагом,  затем  остановилась  и  пошла  осторожней,  потом
шарахнулась в сторону и побежала прыжками. На свежевьшавшем  снегу  все  это
видно как на ладони. Я хотел идти дальше, но Дерсу остановил меня.
   - Погоди, капитан, - сказал он. - Наша надо посмотри,  какой  люди  пугай
кабаргу.
   Через минуту он крикнул мне, что кабарга  боялась  соболя.  Я  подошел  к
нему.  На  большом  поваленном  дереве,  занесенном  снегом,   действительно
виднелись его следы. Видно  было,  что  маленький  хищник  крался  тихонько,
прятался за сук, затем бросился на кабаргу. Потом  Дерсу  нашел  место,  где
кабарга валялась на земле. Капли крови указывали на то, что соболь  прокусил
ей кожу около затылка. Далее следы доказывали, что кабарге удалось  сбросить
с себя соболя. Она побежала дальше,  а  соболь  погнался  было  за  ней,  но
отстал, затем свернул в сторону и полез на дерево.
   Чувствую, что, если бы я подольше походил  с  Дерсу  и  если  бы  он  был
общительнее, вероятно, я научился бы разбираться в  следах  если  и  не  так
хорошо, как он, то все же лучше, чем другие охотники.
   Многое Дерсу видел и молчал. Молчал потому, что не хотел останавливаться,
как ему казалось, на всяких мелочах. Только в исключительных случаях,  когда
на глаза ему попадалось что-нибудь особенно интересное, он рассуждал  вслух,
сам с собой.
   Километрах в двадцати  пяти  от  Сихотэ-Алиня  Нанца  сливается  с  рекой
Бейцой, текущей с севера. Отсюда собственно и  начинается  Кулумбе,  которая
должна была привести нас к Иману. Вода в реке стала уже замерзать, появились
широкие забереги.
   Без труда мы переправились на другую ее сторону и пошли дальше.
   Река Кулумбе течет по широкой заболоченной долине в направлении с востока
на запад.  Тропа  все  время  придерживается  правой  стороны  долины.  Лес,
растущий в горах,  исключительно  хвойный,  с  большим  процентом  кедра,  в
болотистых низинах много замшистого сухостоя.
   После полудня ветер  стих  окончательно.  На  небе  не  было  ни  единого
облачка, яркие солнечные лучи отражались от снега, и от этого  день  казался
еще светлее. Хвойные деревья оделись в зимний наряд,  отяжелевшие  от  снега
ветви пригнулись к земле.  Кругом  было  тихо,  безмолвно.  Казалось,  будто
природа находилась в том дремотном состоянии, которое, как  реакция,  всегда
наступает после пережитых треволнений.
   Из царства пернатых я видел здесь большеклювых ворон, красноголовых желн,
пестрых дятлов и поползней. Раза два мы вспугивали белых крохалей, с  черной
головой и с красным носом. Птицы эти остаются на зимовку в Уссурийском  крае
и приобретают белую защитную окраску. Сплошь и рядом мы замечали  их  только
тогда, когда подходили к ним вплотную.
   Следует еще упомянуть  об  одной  симпатичной  птичке,  которая  за  свой
игривый нрав заслужила у  казаков  название  "веселушка".  Это  оляпка.  Она
величиной с дрозда и всегда держится около воды. Одна из них подпустила меня
очень близко. Я остановился и стал за ней наблюдать. Оляпка была  настороже,
часто поворачивалась, кричала и в такт голоса покачивала своим хвостиком, но
затем вдруг бросилась в воду и нырнула. Туземцы говорят,  что  она  свободно
ходит по дну реки, не обращая внимания  на  быстроту  течения.  Вынырнув  на
поверхность и увидев людей, оляпка с криком полетела к другой полынье, потом
к третьей. Я следовал за ней до тех пор, пока река не отошла в сторону.
   В другом месте мы спугнули даурского бекаса. Он держался около воды, там,
где еще не было снега. Я думал, что это отсталая птица, но вид  у  него  был
веселый и бодрый. Впоследствии я часто встречал их  по  берегам  незамерзших
проток. Из этого я заключаю, что  бекасы  держатся  в  Уссурийском  крае  до
половины зимы и только после декабря перекочевывают к югу.
   В этот день мы прошли 12 километров и  остановились  у  фанзочки  Сиу-фу.
Высота этого места определяется в 560 метров  над  уровнем  моря.  Обитатели
фанзы, китайцы, занимались ловлей лосей ямами.
   Утром китайцы проснулись рано и стали собираться  на  охоту,  а  мы  -  в
дорогу. Взятые с собой запасы продовольствия приходили к  концу.  Надо  было
пополнить их. Я купил у китайцев немного буды и заплатил за это 8 рублей. По
их словам, в этих местах пуд муки стоит  16  рублей,  а  чумиза  12  рублей.
Ценятся не столько сами продукты, сколько их доставка.
   За ночь река Кулумбе замерзла настолько, что явилась возможность идти  по
льду. Это очень облегчило наше  путешествие.  Сильным  ветром  снег  с  реки
смело. Лед крепчал с каждым днем. Тем  не  менее  на  реке  было  много  еще
проталин. От них подымался густой туман.
   Через каких-нибудь километров пять мы подошли к  двум  корейским  фанзам.
Хозяева их - два старика  и  два  молодых  корейца  -  занимались  охотой  и
звероловством. Фанзочки были новенькие, чистенькие, они так мне понравились,
что я решил сделать здесь дневку.
   После полудня два корейца стали собираться в тайгу для осмотра кабарожьей
лудевы.
   Я пошел вместе с ними.
   Лудева была недалеко от фанзы.  Это  была  изгородь  высотой  1,2  метра,
сложенная из буреломного леса. Чтобы деревья нельзя было растащить,  корейцы
закрепляли их кольями.
   Такие лудевы ставятся всегда в горах на  кабарожьих  тропах.  В  изгороди
местами оставляются проходы, а в них настораживаются веревочные петли. Попав
головой в петлю, испуганная кабарга начинает метаться, и чем сильнее бьется,
тем больше себя затягивает.
   В осматриваемой лудеве было двадцать две петли. В четырех из них  корейцы
нашли мертвых животных - трех самок и одного самца. Корейцы оттащили самок в
сторону и бросили  на  съедение  воронам.  На  вопрос,  почему  они  бросили
пойманных животных, корейцы ответили, что  только  одни  самцы  дают  ценный
мускус, который китайские купцы скупают у них по  рублю  за  штуку.  Что  же
касается до мяса, то и одного самца с них довольно, а завтра они поймают еще
столько же. По словам корейцев, в зимний сезон они убивают до 125 кабарожек,
из которых 75 процентов приходится на маток.
   Грустное впечатление вынес я из этой экскурсии. Куда ни взглянешь,  всюду
наталкиваешься на хищничество. В недалеком будущем богатый зверем  и  лесами
Уссурийский край должен превратиться в пустыню.
   На следующий день мы нарочно выступили пораньше, чтобы наверстать то, что
потеряли на дневке. Одну из  кабарожек,  брошенных  корейцами,  мы  взяли  с
собой.
   От корейских фанз река Кулумбе течет в широтном направлении  с  небольшим
отклонением  к   югу.   Тотчас   за   фанзами   начинается   гарь,   которая
распространяется далеко по долине и по горам. Заметно, что горы стали выше и
склоны их круче.
   Сплошные хвойные лесонасаждения теперь остались позади,  а  на  смену  им
стали выступать тополь, ильм, береза, осина, дуб, осокорь, клен и  т.  д.  В
горах замшистая ель и пихта сменились великолепными кедровыми лесами.
   За день нам  удалось  пройти  около  15  километров.  В  сумерки  стрелки
заметили в стороне на протоке одинокую юрту. Дым, выходящий из отверстия  на
крыше, указывал, что  в  ней  есть  люди.  Около  нее  на  стойках  сушилось
множество рыбы. Юрта была  сложена  из  кедрового  корья  и  прикрыта  сухой
травой. Она имела 3 метра в длину и 1,5 метра  в  высоту.  Вход  в  нее  был
завешен берестяным пологом. На берегу  лежали  две  опрокинутые  вверх  дном
лодки: одна большого размера, с каким-то странным носом вроде ковша,  другая
- легонькая, с заостренными концами спереди и  сзади.  Русские  называют  ее
оморочкой.
   Когда мы подошли поближе, две собаки подняли лай. Из юрты вышло  какое-то
человекоподобное существо, которое я сперва принял  было  за  мальчишку,  но
серьга в носу изобличала в нем женщину. Она была очень маленького роста, как
двенадцатилетняя девочка, и одета в кожаную рубашку длиной до колен,  штаны,
сшитые из выделанной изюбриной  кожи,  наколенники,  разукрашенные  цветными
вышивками, такие же расшитые  унты  и  красивые  цветистые  нарукавники.  На
голове у нее было белое покрывало.
   Карие глаза, расположенные горизонтально,  прикрывались  сильно  развитой
монгольской складкой век, выдающиеся скулы,  широкое  переносье,  вдавленный
нос и узкие губы - все это придавало ее лицу  выражение,  чуждое  европейцу:
оно казалось плоским, пятиугольным и в действительности было шире черепа.
   Женщина с удивлением посмотрела на нас, и вдруг на лице  ее  изобразилась
тревога. Какие русские могут прийти сюда? Порядочные люди не пойдут. "Это  -
чолдоны", - подумала она и спряталась обратно  в  юрту.  Чтобы  рассеять  ее
подозрения, Дерсу  заговорил  с  ней  по-удэгейски  и  представил  меня  как
начальника экспедиции. Тогда она успокоилась.
   Этикет требовал, чтобы женщина не проявляла шумно своего любопытства. Она
сдерживала себя и рассматривала нас тихонько, украдкой.
   Юрта, маленькая снаружи, внутри была еще меньше. В ней можно было  только
сидеть или лежать. Я распорядился, чтобы казаки ставили палатки.
   Переход от окитаенных тазов  на  берегу  моря  к  тазам,  у  которых  еще
сохранилось так много первобытного, был очень резок.
   Женщина молча принялась готовить ужин.  Она  повесила  над  огнем  котел,
налила воды и положила в него две большие рыбины, затем достала свою трубку,
набила ее табаком  и  принялась  курить,  время  от  времени  задавая  Дерсу
вопросы.
   Когда ужин был готов, пришел сам хозяин. Это был  мужчина  лет  тридцати,
сухощавый, среднего роста. Одет он был тоже в длинную  рубашку,  подвязанную
пояском так, что получался напуск в талии. По всему правому  борту  рубашки,
вокруг шеи и по подолу тянулась широкая полоса, покрытая узорными вышивками.
На ногах у него были надеты штаны, наколенники и унты из рыбьей кожи,  а  на
голове белое покрывало и поверх него маленькая шапочка  из  козьего  меха  с
торчащим  кверху  беличьим  хвостиком.  Красное,  загорелое  лицо,  пестрота
костюма, беличий хвостик на головном  уборе,  кольца  и  браслеты  на  руках
делали этого дикаря похожим  на  краснокожего.  Впечатление  это  еще  более
усилилось, когда он, почти не обращая на нас внимания, сел у  огня  и  молча
стал курить свою трубку.
   Этикет требовал, чтобы гости первыми нарушили молчание. Дерсу знал это  и
потому спросил его о дороге и о глубине выпавшего снега. Разговор завязался.
Узнав, кто мы и откуда идем, удэгеец сказал, что ему известно было,  что  мы
должны спуститься по Иману, - об этом он услыхал от своих сородичей, живущих
ниже по реке, - и что там, внизу, нас давно уже ожидают. Это известие  очень
меня удивило.
   Вечером жена его осмотрела нашу одежду, починила ее, где надо,  и  взамен
изношенных унтов дала новые. Хозяин дал мне для  подстилки  медвежью  шкуру,
сверху я покрылся одеялом и скоро уснул.
   Ночью я проснулся от страшного холода. Сбросив с головы одеяло, я увидел,
что огня в  юрте  нет.  В  очаге  тлело  только  несколько  угольков.  Через
отверстие в крыше виднелось темное небо, усеянное звездами. С другой стороны
юрты раздавался храп. Очевидно, ложась спать, удэгейцы, во избежании пожара,
нарочно погасили огонь. Я попробовал было плотнее завернуться в  одеяло,  но
ничто не помогло - холод проникал под  каждую  складку.  Я  поднялся,  зажег
спичку и посмотрел на термометр, он показывал - 17ЬС. Тогда я оторвал  часть
своей берестяной подстилки, положил ее на огонь  и  стал  раздувать  уголья.
Через минуту вспыхнуло пламя. Собрав разбросанные головешки к огню, я оделся
и вышел из юрты. В стороне под покровом палатки спали мои стрелки, около них
горел костер. Я погрелся у огня и хотел уже было пойти назад в  юрту,  но  в
это время увидел в стороне, около реки, отсвет другого костра. Здесь, внизу,
под яром, я  нашел  Дерсу.  Водой  подмыло  берег,  сверху  нависла  большая
дерновина, под ней образовалось нечто  вроде  ниши.  В  этом  углублении  он
устроил себе ложе из травы, а впереди разложил огонь. Во рту  у  Дерсу  была
трубка, а рядом лежало ружье. Я разбудил его. Гольд вскочил  и,  думая,  что
проспал, начал спешно собирать свою котомку.
   Узнав, в чем дело, он тотчас же уступил мне свое место и  сам  поместился
рядом. Через несколько минут здесь, под яром, я находился в большем тепле  и
спал гораздо лучше, чем в юрте на шкуре медведя.
   Проснулся я тогда, когда все были уже на ногах. Бочкарев варил  кабарожье
мясо. Когда мы стали собираться, удэгеец тоже оделся и заявил, что пойдет  с
нами до Сидатуна.
   За утренним чаем Г. И. Гранатман заспорил с Кожевниковым  по  вопросу,  с
какой стороны ночью дул ветер. Кожевников указывал на восток, Гранатман - на
юг, а мне казалось, что ветер дул с  севера.  Мы  не  могли  столковаться  и
потому обратились к Дерсу. Гольд сказал, что направление ветра ночью было  с
запада. При этом он указал на листья тростника (Phragmites communis  Trin.).
Утром с восходом солнца ветер стих, а листья так и остались загнутыми  в  ту
сторону, куда их направил ветер.
   От юрты тропа стала забирать к правому краю долины и пошла косогорами  на
север, потом свернула к юго-западу.
   Километров через десять мы опять подошли к реке  Кулумбе,  которая  здесь
разбивается на протоки и достигает ширины до 2,4 и глубины по  фарватеру  до
1,8 метра.
   В этот день мы прошли немного. По мере  того  как  уменьшались  взятые  с
собой запасы продовольствия, котомки делались легче, а нести их  становилось
труднее: лямки сильно резали плечи, и я  заметил,  что  HP  я  один,  а  все
чувствовали это.
   От холодного ветра снег стал сухим  и  рассыпчатым,  что  в  значительной
степени затрудняло движение. В особенности трудно было подниматься  в  гору:
люди часто падали и съезжали книзу. Силы были уже не  те,  стала  появляться
усталость, чувствовалась потребность в  более  продолжительном  отдыхе,  чем
обыкновенная дневка.
   Около реки мы нашли еще одну пустую юрту. Казаки и Бочкарев устроились  в
ней, а китайцам пришлось спать снаружи, около огня. Дерсу сначала хотел было
поместиться вместе с  ними,  но,  увидев,  что  они  заготовляли  дрова,  не
разбирая, какие попадались под руку, решил спать отдельно.
   - Понимай нету, - говорил он. - Моя не хочу рубашка  гори.  Надо  хорошие
дрова искать.
   Пустая юрта, видимо, часто служила охотникам для ночевок. Кругом нее весь
сухой лес давно уже был вырублен и пожжен. Дерсу это  не  смутило.  Он  ушел
поглубже в тайгу и издалека приволок сухой ясень. До самых сумерек он таскал
дрова, и я помогал ему, сколько мог. Зато  всю  ночь  мы  спали  хорошо,  не
опасаясь за палатку и за одежду.
   Багровая заря вечером и мгла на горизонте перед  рассветом  были  верными
признаками того, что утром будет мороз. Так оно и случилось.  Солнце  взошло
мутное, деформированное. Оно давало свет, но не тепло. От диска его кверху и
книзу шли яркие лучи, а по сторонам были светящиеся радужные пятна,  которые
на языке полярных народов называются "ушами солнца".
   Удэгеец, сопровождавший нас, хорошо знал эти места. Он находил тропы там,
где надо было сократить дорогу. Не доходя двух километров до устья  Кулумбе,
тропа свернула в лес, которым  мы  шли  еще  около  часа.  Вдруг  лес  сразу
кончился и тропа оборвалась. Перед нами была река Иман.
   Теперь бросим беглый взгляд назад, на реку Кулумбе.  Длина  ее  около  60
километров. Направление течения строго широтное.  Вверху  она  слагается  из
трех рек: Бейцы, Нанцы и Санцазы.  По  Бейце  в  два  дня  можно  достигнуть
перевала на Арму, а по Санцазе - в три дня  до  Санхобе.  С  правой  стороны
Кулумбе принимает в себя реку Янху, а с левой - Дананцу с  шестью  зверовыми
фанзами. По этой последней в три дня китайцы выходят к истокам реки Санхобе.
Еще ниже слева будет река Дабейца ("большой северный приток") с перевалом на
реку Нэйкуля (приток Арму).
   Этот путь измеряется двумя переходами. Последними кулумбейскими притоками
в нижнем течении будут реки Сяобейца и Сяонанца.
   По всей долине Кулумбе развиты глинистые сланцы, которые  продолжаются  и
дальше по Иману. Все древнеречные террасы состоят  именно  из  этой  породы.
Весьма возможно, что сланцы эти придется отнести к архейским.
   Леса по реке Кулумбе такие же, как и в верховьях Имана:  в  горах  растет
кедр с большой примесью ели, а по долине - лиственница, белая береза, осина,
ива, ольха, клен, пихта, липа, ясень, тополь, ильм и черемуха, встречается и
тис, но одиночными деревьями.
   На старинных картах, составленных в 1854  году,  река  эта  значится  под
именем Нимана. Слово это маньчжурское  и  означает  "горный  козел".  Отсюда
легко могло получиться  и  другое  слово  -  "Иман".  Удэгейцы  называют  ее
сокращенно Има, а китайцы к этому названию прибавляют еще слово "хе"  (река)
- "Има-хе".
   Кулумбе встречает Иман уже большой рекой, шириной в 100 метров,  глубиной
в 3 метра, при быстроте течения 8 километров в  час  в  малую  воду.  Долина
Имана слагается из  участков  денудационных  и  тектонических,  чередующихся
между собою. Первые имеют широтное  направление,  вторые  -  меридиональное.
Продолжением иманских денудационных долин  будут  долины  притоков  Тхетибе,
Арму и Кулумбе.
   Иман еще не замерз и только по краям имел забереги. На другом берегу, как
раз против того места, где мы стояли, копошились  какие-то  маленькие  люди.
Это оказались удэгейские дети. Немного дальше, в тальниках, виднелась юрта и
около нее амбар на сваях. Дерсу крикнул ребятишкам, чтобы они подали  лодку.
Мальчики испуганно посмотрели в нашу сторону и убежали. Вслед за тем из юрты
вышел мужчина с ружьем в руках. Он перекинулся с Дерсу несколькими словами и
затем переехал в лодке на нашу сторону.
   Удэгейская лодка - длинный плоскодонный  челнок,  настолько  легкий,  что
один человек может без труда вытащить ее на берег. Передняя часть его тупая,
но дно выдается вперед, оно расширено и загнуто кверху, так  что  получается
нечто вроде ковша или лопаты, вследствие чего вся лодка кажется  несуразной.
Благодаря  такой  конструкции  она  не  разрезает  воду,  а,  так   сказать,
взбирается на нее. Имея центр тяжести высоко  поднятый,  она  кажется  очень
валкой. Когда мы вошли в лодку, она так закачалась, что я невольно ухватился
руками за борта. Но как только  мы  успокоились  и  отчалили  от  берега,  я
убедился, насколько она была  устойчива.  Удэгеец  управлял  ею  при  помощи
длинного шеста, стоя на ногах. Сильными толчками он продвигал  лодку  против
воды,  течение  относило   ее   в   сторону   и   постепенно   прибивало   к
противоположному берегу.
   Наконец мы пристали к тому месту, где была юрта,  и  высадились  на  лед.
Навстречу нам вышли женщина и трое ребятишек.  Они  испуганно  прятались  за
свою мать. Пропустив нас, женщина тоже вошла в юрту, села на корточки у огня
и закурила трубку, а дети остались на улице и принялись  укладывать  рыбу  в
амбар. В юрте было множество щелей. В них свистел ветер. Посредине помещения
горел огонь. Время от времени ребятишки забегали в юрту и грели у огня  свои
озябшие ручонки. Я удивлялся, как легко они были одеты: с  открытой  грудью,
без рукавиц и без головного убора,  они  работали  и,  казалось,  нимало  не
страдали от стужи. Если который-нибудь из них дольше  других  засиживался  у
огня, отец прикрикивал на него и выгонял вон.
   - Он озяб, - сказал я Дерсу и просил его перевести слова мои удэгейцу.
   - Пусть привыкает, - отвечал тот, - иначе умрет с голоду.
   С этим нельзя было не согласиться. Кому приходится иметь дело с  природой
и пользоваться дарами ее в сыром виде, надо быть в общении с ней даже тогда,
когда она не ласкает.
   Я принялся расспрашивать удэгейца об Имане и узнал, что в верхнем течении
река имеет направление течения параллельно Сихотэ-Алиню,  причем  истоки  ее
находятся на  высоте  истоков  Тютихе.  Странное  явление!  Вода  сбегает  с
водораздела в каких-нибудь 60 километрах от моря, течет на запад,  совершает
длинный кружной путь для того, чтобы в конце концов попасть в то же море.
   Верховья Имана покрыты густым смешанными лесами. Трудно себе  представить
местность более пустынную и дикую. Только в начале зимы она немного оживает.
Сюда  перекочевывают  прибрежные  китайцы  для  соболевания,  но  долго   не
остаются: они боятся быть  застигнутыми  глубокими  снегами  и  потому  рано
уходят обратно.
   Расспросив удэгейцев о дороге, мы отправились дальше и очень скоро  дошли
до того места, где Иман поворачивает на северо-запад.
   Здесь в углу с левой стороны примыкает к реке большая поляна. Она  длиной
пять километров и шириной около двух километров. В конце ее находятся четыре
фанзы.
   Это и есть китайский охотничий поселок Сидатун. На другой  стороне  Имана
живут удэгейцы (пять семейств) в трех юртах. У них я и остановился.
   На Сидатуне мы простояли с 27  по  30  октября.  За  это  время  я  успел
осмотреть поселок и ознакомиться со всеми его обитателями. Это были  большею
частью различные преступники,  беглые,  уклоняющиеся  от  суда,  и  искатели
приключений, бурные страсти которых не знали пределов. Они ничего не делали,
курили опий, пили водку, играли в кости, ссорились и ругались  между  собой.
Обитатели  каждой  фанзы  делились  на  три  группы:  хозяев,  работников  и
бездельников,  живущих  на  средства,  добытые  грабежами  и  убийствами.  Я
вспомнил Чжан Бао. Он предупреждал меня не доверяться китайцам на Сидатуне.
   Как и везде, местное туземное население находилось в полном  порабощении.
Не имея никакого понятия о письменности, удэгейцы совершенно не  знали,  кто
из них сколько должен китайцам. Тут можно было видеть рабство  в  буквальном
смысле этого слова. Так, например, удэгеец Си Ба-юн за то, что к  указанному
сроку не доставил определенного числа соболей, был так избит палками, что на
всю жизнь остался калекой. Жену и дочь у него отобрали, а самого его продали
за 400 рублей в качестве бесплатного работника другому китайцу.
   Наблюдая  все  это,  я  горел  негодованием.  Но  что  могли  сделать  мы
вшестером,  находясь  среди  хорошо  вооруженных  людей?  Я  обещал   помочь
удэгейцам тотчас, как только возвращусь в Хабаровск.
   Тридцать первого числа  морозы  заметно  усилились,  по  реке  плыл  лед.
Несмотря на это, удэгейцы решили везти  нас  на  лодке,  сколько  это  будет
возможно.
 
 
 
 

Глава 28. Тяжелое положение

 
 
 
 
   Плаванье по Иману. - Пороги. - Ледоход. - Крушение лодки. - Река Арму.  -
Река Синанца. - Голодовка. - Остатки медвежьей трапезы. - Лапша из  кожи.  -
Утомление. - Ли Тан-куй. - Ночное приключение  в  Сянь-ши-хеза.  -  Волнение
удэгейцев. - Стойбище Вагунбе. - Восстание инородцев. - Пение шамана.
 
 
   Первого ноября рано утром мы покинули Сидатун и поплыли вниз по Иману.
   К плаванию по горным рекам  туземцы  привыкают  с  детства.  Надо  далеко
смотреть вперед, надо знать, где следует придержать лодку, где повернуть  ее
носом против воды или,  наоборот,  разогнать  елико  возможно  и  проскочить
опасное место. Все это надо учитывать  и  быстро  принимать  соответствующие
меры. Малейший промах - и лодка, подхваченная быстрым течением, в  один  миг
будет разбита о камни. На порогах вода находится в волнении, лодка качается,
и потому сохранять равновесие в ней еще труднее. Для нас трудность  плавания
увеличилась еще тем, что  по  реке  плыл  лед  и  фарватер  ее  был  стеснен
заберегами. Льды заставляли плыть не там, где нам хотелось, а там,  где  это
было возможно.  Особенно  это  было  заметно  в  тех  случаях,  когда  порог
находился на месте поворота. Чем больше увеличивались забереги, тем  быстрее
становилось течение посредине реки.
   От Сидатуна долина Имана носит резко выраженный  денудационный  характер.
Из мелких притоков ее в этом месте замечательны: с правой  стороны  Дандагоу
(с перевалом на Арму), потом - Хуангзегоу и Юпигоу,  далее  -  Могеудзгоу  и
Туфангоу.
   Немного ниже  Сидатуна  можно  наблюдать  высокие  древнеречные  террасы,
слагающиеся из сильно перемятых глинистых сланцев, среди которых  попадаются
слои  красновато-бурых  песчаников  с  прожилками   кварца.   За   террасами
километрах в десяти от реки высится гора Яммудинзцы. По рассказам удэгейцев,
китайцы тайком моют там золото.
   По пути около устьев рек Мацангоу, Сыфангоу  и  Гадала  виднелись  пустые
удэгейские летники.  В  некоторых  местах  рыба  еще  не  была  убрана.  Для
укарауливания ее от ворон туземцы оставили собак. Последние несли сторожевую
службу очень исправно. Каждый раз, как только показывались пернатые воровки,
они бросались на них с лаем и отгоняли прочь.
   Леса, растущие по Иману, превосходного качества. В горах  преимущественно
кедровики и пихтачи, в долине преобладают лиственные породы.
   На Имане, как на всех горных речках, много  порогов.  Один  из  них,  тот
самый, который находится на половине пути между Сидатуном и Арму,  считается
самым опасным. Здесь шум воды слышен еще  издали,  уклон  дна  реки  заметен
прямо на глаз. С противоположного берега нависла скала. Вода  с  пеной  бьет
под нее. От брызг она вся обмерзла.
   Удэгейцы задержали лодку и посоветовались между собой, затем поставили ее
поперек воды и тихонько стали спускать  по  течению.  В  тот  момент,  когда
сильная струя воды понесла лодку к скале, они ловким  толчком  вывели  ее  в
новом направлении. По глазам удэгейцев я увидел, что мы подверглись  большой
опасности. Спокойнее всех был Дерсу. Я поделился с ним своими впечатлениями.
   - Ничего, капитан, - отвечал он мне.  -  Удэгей  все  равно  рыба.  Шибко
хорошо понимай в лодке ходи. Наша так не могу.
   Чем дальше, тем плыть было труднее. Льдов  становилось  больше,  забереги
делались шире.
   Вся  эта  часть  Имана  покрыта  хвойно-смешанным  лесом,   на   островах
преобладают лиственные породы с примесью строевого кедра, а по берегам  реки
и по галечниковым отмелям - заросли тальника, дающего неисчерпаемый материал
туземцам для лыж, юрт, острог, нарт и т. д.
   На лодках нам удалось проехать немного. Начавшая с утра хмуриться  погода
опять разразилась пургой. Удэгейцы очень искусно  лавировали  между  льдами,
отталкивая их в сторону шестами.
   За рекой  Гадала  Иман  делает  крутой  поворот.  Здесь  скопилось  много
плавучего льда.  Посередине  шел  узкий  проход.  Был  ли  он  сквозной  или
замыкался - этого не знали  наши  проводники.  Удэгейцы  задержали  лодку  и
обратились ко мне с вопросом, рисковать или нет. Путешествие с  котомкой  на
плечах до того надоело, что я решил попытать счастья. Дерсу начал было  меня
отговаривать, но я не согласился с ним, думая, что в случае неудачи нам  все
же удастся выбраться на берег. Стоять на одном месте долго было  нельзя.  Мы
тронулись вперед, но не успели сделать и 40 метров, как увидели, что  проход
был закрыт. Дальше шел сплошной лед. Подходить к нему вплотную было  опасно.
Если нашу тяжело нагруженную лодку течение прижало бы  ко  льду,  она  сразу
наполнилась бы водой. Надо было спешно выходить назад, но это  оказалось  не
так просто. Повернуть лодку в  узком  проходе  тоже  было  нельзя.  Пришлось
двигаться кормой против воды. Как на грех, мы находились на самом фарватере,
и шесты едва доставали дно. С большими усилиями мы  прошли  половину.  Вдруг
один удэгеец что-то закричал. По тревожному тону его голоса я понял, что нам
грозит опасность, и оглянулся назад. Навстречу нам неслась огромная  льдина.
Она должна была закупорить проход раньше,  чем  мы  успеем  из  него  выйти.
Удэгейцы напрягли все свои силы, но льдина не ждала. Она с  шумом  ударилась
об один край прохода и затем о другой. В это время случилось  еще  худшее  -
то, чего мы вовсе не ожидали. От сильных толчков все льды пришли в движение.
Проход начал суживаться.
   - Лед скоро лодку ломай! - закричал Дерсу не своим голосом. - Скорей надо
ходи!
   Он выскочил из лодки и по плавучему льду побежал к берегу, таща за  собой
веревку. Раза два он проваливался,  но  скоро  опять  взбирался  на  лед.  К
счастью, до берега было недалеко. Следуя его примеру,  выскочили  и  казаки.
Кожевников и Бочкарев достигли берега благополучно, но Мурзин провалился. Он
начал карабкаться на льдину, но она перевернулась. Чем больше он карабкался,
тем глубже погружался в воду. Еще минута, и он опустился бы на дно. Тогда на
выручку ему бросился Дерсу. Был момент, когда он сам мог  погибнуть.  В  это
время я вместе с орочами перебирался с одной льдины  на  другую.  Мы  тащили
лодку и в то же время держались за нее. К счастью, нос лодки скоро  оказался
вблизи Дерсу и Мурзина, и это спасло их обоих.  Лодка  опять  загрузла.  Она
стала поперек реки, и ее повлекло по течению вместе со льдом. Тогда мы стали
бросать на берег наши котомки и затем вылезли сами.  Через  несколько  минут
лодку прижало к утесу.  Словно  живое  существо,  она  некоторое  время  еще
сопротивлялась  льдам  и  вздрагивала,  потом  вдруг  треснула  и  сломалась
пополам. Раздался еще один хруст, из воды показался один  обломок,  и  затем
все исчезло.
   Выбравшись на берег, первое, что мы сделали,  -  разложили  костер.  Надо
было обсушиться. Кто-то подал мысль,  что  следует  согреть  чай  и  поесть.
Начали искать мешок с продовольствием, но его не оказалось.  Не  досчитались
также одной винтовки. Нечего делать, мы закусили тем, что было у  каждого  в
кармане, и пошли дальше. Удэгейцы говорили, что к вечеру мы дойдем до  фанзы
Сехозегоуза. Там в амбаре они надеялись найти мороженую рыбу.
   В сумерки мы действительно дошли до фанзы. Она оказалась пустой. В амбаре
ее казаки нашли две сухие рыбины.  Пришлось  довольствоваться  этим  скудным
ужином.
   От горного ключа Таухомиору Иман поворачивает на  северо-запад  и  делает
большую петлю. Здесь он принимает в себя с  правой  стороны  один  из  самых
больших своих притоков - Арму. Река эта длиной более 160  километров,  имеет
истоки в горах Сихотэ-Алиня, на широте мыса Арак. В верховьях она  слагается
из трех речек, каждая длиной километров по тридцать.  От  места  слияния  их
Арму направляется  на  запад,  потом  круто  поворачивает  на  север,  затем
склоняется к юго-западу и наконец в нижнем течении снова принимает  широтное
направление. Уже из этой схемы  видно,  что  долина  Арму  состоит  из  ряда
продольных и поперечных  долин.  Последние  являются  наиболее  извилистыми.
Некоторые извилины описывают почти полную окружность. При  знании  местности
зимой можно пользоваться перешейками и значительно сокращать дорогу.
   Ширина Арму в нижнем течении около 80 метров, глубина от 2 до  3  метров,
быстрота течения 10 километров в час. В долине Арму  сильно  развиты  речные
террасы. Особенно их много в среднем течении реки, преимущественно  с  левой
стороны. Террасы эти высотой до 10 метров; основание их массивное и  состоит
из плотных глинистых сланцев, поверх которых  лежит  мощный  слой  наносного
обломочного материала.
   В двух километрах от устья ее с правой стороны  издавна  живут  удэгейцы.
Стойбище их состоит из четырех фанз. В 1906  году  их  тут  было  только  15
человек обоего пола. В одном переходе от Арму, ниже по  Иману,  есть  другое
удэгейское  стойбище,  Лаолю,  с  населением   в   восемь   человек.   Лаолю
представляет собой поляну с правой стороны реки длиной 4 километра и шириной
1,5 километра.
   После принятия в себя Арму Иман вдруг суживается и течет без  протоков  в
виде одного русла шириной от 80 до 100 метров, отчего быстрота  течения  его
значительно увеличивается. Здесь горы подходят вплотную к реке и  теснят  ее
то с одной, то с другой  стороны.  На  всем  этом  протяжении  преобладающая
горная порода - все те же глинистые сланцы.
   От места нашей стоянки до Арму, по словам проводников, было три дня хода.
Но можно сократить расстояние, если пересечь иманскую петлю напрямик горами.
Тогда можно выйти прямо к местности Сянь-ши-хеза, находящейся низке Арму  по
течению километров на пятьдесят. Ввиду недостатка продовольствия  сокращение
пути теперь было особенно важно. Удэгейцы  обещали  проводить  нас  до  того
места, где нужно было свернуть с Имана.
   На следующий день к полудню, 2 ноября, мы дошли до реки Хутадо текущей по
кривой от запада к югу. По ней нам надлежало  подняться  до  перевала  через
горный хребет,  являющийся  причиной  петли  Имана.  Эта  речка  длиной  3,5
километра.  Подъем  на  хребет  и  спуск   с   него   одинаковой   крутизны,
приблизительно в 30 градусов, а высота перевала относительно Имана равна 350
метрам.
   Теперь перед нами было два ключа: один шел к северу,  другой_  к  западу.
Нам, вероятно, следовало идти по правому,  но  я  по  ошибке  взял  северное
направление. Сейчас же за перевалом мы стали на  биваке,  как  только  нашли
дрова и более или менее ровное место.
   Утром 3 ноября мы  съели  последнюю  юколу  и  пошли  в  путь  с  легкими
котомками. Теперь единственная  надежда  осталась  на  охоту.  Поэтому  было
решено, что Дерсу пойдет вперед, а мы, чтобы не пугать зверя,  пойдем  сзади
шагах в трехстах от него. Наш путь лежал по неизвестной нам речке,  которая,
насколько это можно было видеть с перевала, текла на запад.
   Мы все надеялись, что Дерсу убьет что-нибудь, но напрасно.  Выстрелов  не
было слышно. После полудня долина расширилась.  Здесь  мы  нашли  маленькую,
едва заметную тропинку. Она шла влево на север, пересекая кочковатое болото.
Голод давал себя чувствовать. Все шли молча, никто не  хотел  разговаривать.
Вдруг я увидел Дерсу: он тихонько переходил с места на  место,  нагибался  и
что-то подбирал с земли. Я окликнул его. Он махнул мне рукой.
   - Ты что нашел? - спросил его Г. И. Гранатман.
   - Медведь кушай рыбу, - отвечал он, - голова бросай, моя подбирай.
   В самом деле, на снегу валялось  много  рыбьих  голов.  Видно  было,  что
медведи приходили сюда уже после того, как выпал снег.
   "На  безрыбье  и  рак  рыба".  Во  время  голодухи  можно  покормиться  и
медвежьими объедками. Все дружно принялись за работу, и через четверть  часа
у людей все карманы были набиты рыбьими головами.
   Увлеченные работой, мы не заметили, что маленькая долина  привела  нас  к
довольно большой реке.  Это  была  Синанца  с  притоками  Даягоу,  Маягоу  и
Пилигоу. Если верить удэгейцам, то завтра к полудню мы должны будем дойти до
Имана.
   Перейдя на другую сторону реки, мы устроили бивак в густом хвойном  лесу.
Какими вкусными нам показались рыбьи головы! Около некоторых голов было  еще
много мяса, такие головы были счастливыми находками. Мы разделили их поровну
между собой и поужинали вкусно, но несытно.
   Ночью температура  сильно  понизилась,  но  так  как  в  дровах  не  было
недостатка, то мы спали хорошо.
   Утром 4 ноября мы встали голодными.
   Теперь путь наш  лежал  вниз  по  реке  Синанце.  Она  течет  по  широкой
межскладчатой долине в меридиональном направлении с некоторым склонением  на
восток. Река эта  очень  извилиста.  Она  часто  разбивается  на  протоки  и
образует многочисленные острова, поросшие тальниками.  Ширина  ее  40  -  50
метров и глубина 3,6 - 4,5 метра. Леса, растущие  по  обеим  сторонам  реки,
смешанные, со значительным преобладанием хвои.
   Я заметил, что в этих местах снега  было  гораздо  больше,  чем  на  реке
Кулумбе. Глубина его местами доходила почти до колен. Идти по  такому  снегу
было трудно. В течение часа удавалось сделать километра два, не больше.
   Расчет на охоту не оправдался, не оправдались также надежды  найти  опять
рыбьи головы. Казак Кожевников один раз видел кабаргу и стрелял  в  нее,  но
промахнулся.
   Судя по времени, мы уже должны были дойти до Имана. За каждым поворотом я
рассчитывал увидеть устье Синанцы, но дальше шел лес, потом  опять  поворот,
опять лес и т. д.
   В сумерки  мы  достигли  маленького  балагана,  сложенного  из  корья.  Я
обрадовался этой находке, но Дерсу остался  ею  недоволен.  Он  обратил  мое
внимание на то, что вокруг балагана были следы костров. Эти костры и  полное
отсутствие каких бы то ни было предметов таежного обихода  свидетельствовали
о  том,  что  балаган  этот  служит  путникам  только  местом   ночевок   и,
следовательно, до реки Имана было еще не менее перехода.
   Голод сильно мучил людей. Тоскливо сидели казаки у огня, вздыхали и  мало
говорили между собой. Я несколько раз принимался расспрашивать Дерсу о  том,
не заблудились ли мы, правильно ли мы идем. Но он  сам  был  в  этих  местах
первый раз, и все его  соображения  основывались  лишь  на  догадках.  Чтобы
как-нибудь утолить голод, казаки легли раньше спать. Я тоже лег, но  мне  не
спалось. Беспокойство и сомнения мучили меня всю ночь.
   Утром Дерсу проснулся  раньше  всех  и  разбудил  меня.  Снова  появились
опасения за предстоящий путь. Надо идти, пока еще есть возможность, пока еще
двигаются ноги. Но едва мы тронулись в путь, как я  почувствовал,  что  силы
уже не те: котомка показалась мне вдвое тяжелее,  чем  вчера,  через  каждые
полкилометра мы садились и отдыхали. Хотелось лежать  и  ничего  не  делать.
Плохой признак. Так пробились мы до полудня и прошли  очень  мало.  Не  было
сомнения, что при таких условиях дойти до Имана нам не удастся и сегодня. По
пути мы раза два стреляли мелких птиц и убили трех поползней и одного дятла,
но что значили эти птицы для пяти человек!
   Между тем погода начала хмуриться, небо опять  заволокло  тучами.  Резкие
порывы ветра подымали снег с земли. Воздух был наполнен  снежной  пылью,  по
реке кружились вихри. В одних местах ветром совершенно сдуло снег со льда, в
других, наоборот, намело большие сугробы. За день все сильно прозябли.  Наша
одежда износилась и уже не защищала от холода.
   С левой стороны высилась скалистая сопка. К реке она подходила  отвесными
обрывами. Здесь мы нашли небольшое углубление вроде пещеры и развели  в  нем
костер. Дерсу повесил над огнем котелок и вскипятил воду. Затем он достал из
своей котомки кусок изюбровой кожи, опалил ее на огне  и  стал  ножом  мелко
крошить, как лапшу. Когда кожа была изрезана, он  высыпал  ее  в  котелок  и
долго варил. Затем он обратился ко всем со следующими словами:
   - Каждый люди надо кушай. Брюхо обмани. Силы мало-мало  прибавляй.  Потом
надо скоро ходи. Отдыхать не могу. Тогда сегодня, солнце кончай,  наша  Иман
найди есть.
   Уговаривать никого не нужно  было.  Каждый  готов  был  глотать  все  что
угодно. Хотя кожа варилась долго, но она была все же настолько  тверда,  что
не поддавалась зубам. Дерсу не советовал есть много и  останавливал  жадных,
говоря:
   - Не надо много есть - худо!
   Через полчаса мы снялись с привала. Действительно, съеденная кожа хотя  и
не утолила голода, но дала желудку  механическую  работу.  Каждый  раз,  как
кто-нибудь отставал, Дерсу начинал ругаться.
   День уже кончился, а мы все шли. Казалось, что реке Синанце  и  конца  не
будет. За каждым поворотом открывались  все  новые  и  новые  плесы  Мы  еле
волочили ноги, шли, как пьяные, и если бы не уговоры Дерсу, то  давно  стали
бы на бивак.
   Часов в шесть вечера появились первые признаки близости жилья: следы  лыж
и нарт, свежие порубки, пиленые дрова и т. д.
   - Иман далеко нету, - сказал Дерсу довольным голосом.  Все  почувствовали
прилив энергии и  пошли  бодрее.  Как  бы  в  ответ  на  его  слова  впереди
послышался отдаленный собачий лай. Еще один поворот, и мы  увидели  огоньки.
Это было китайское селение Сянь-ши-хеза.
   Через четверть часа мы подходили к поселку. Я никогда не уставал так, как
в этот день. Дойдя до первой фанзы, мы вошли в нее и не раздеваясь легли  на
кан.
   Естественно, что наше появление вызвало среди  китайцев  тревогу.  Хозяин
фанзы волновался больше всех.  Он  тайком  послал  куда-то  рабочих.  Спустя
некоторое время в фанзу пришел еще один китаец. На вид ему было лет тридцать
пять. Он был среднего роста, коренастого сложения и  с  типично  выраженными
монгольскими чертами лица. Наш новый знакомый был одет заметно лучше других.
Держал он себя очень развязно и имел голос крикливый. Он обратился к нам  на
русском языке и стал расспрашивать, кто мы такие и куда идем.
   Речь его была чистая, правильная,  нековерканная,  слова  свои  он  часто
пересыпал русскими пословицами. Затем он стал уговаривать нас перейти к нему
в фанзу, назвал себя Ли Тан-куем, сыном Лу  Чин-фу,  говорил,  что  его  дом
лучший во всем поселке, а фанза,  в  которой  мы  остановились,  принадлежит
бедняку и т. д. Затем он вышел на улицу и о чем-то долго шептался с хозяином
фанзы. Последний подошел ко мне и тоже стал просить, чтобы мы перешли  к  Ли
Тан-кую.  Нечего  делать,  пришлось  уступить.  Откуда-то  взялись  рабочие,
которые успели уже перенести наши вещи. Когда мы шли по тропе,  Дерсу  вдруг
тихонько дернул меня за рукав и сказал:
   - Его шибко хитрый люди. Моя думай, его обмани хочу. Сегодня моя  спи  не
буду.
   Мне самому китаец этот казался подозрительным и очень  не  нравились  его
заискивания и фамильярность.
   Селение Сянь-ши-хеза расположено на правом берету Имана. На другом  конце
поляны около леса находилось брошенное удэгейское  стойбище,  состоявшее  из
восьми юрт. Все удэгейцы в числе 65 человек (21  мужчина,  12  женщин  и  32
детей) бросили свои жилища и ушли на Вагунбе.
   Минут через пять мы  подошли  к  дому  Ли  Тан-куя.  Вокруг  него  стояло
несколько фанз для рабочих и охотников, а за ними виднелись амбары, кузница,
сарай, конюшня и т. д.  Мы  вошли.  Хозяин  хотел  было  меня  и  Гранатмана
поместить в своей комнате, но  я  настоял  на  том,  чтобы  казаки  и  Дерсу
ночевали вместе со мной. После этого Ли Тан-куй принялся нас угощать.  Каким
вкусным показался нам чай с лепешками,  испеченными  на  бобовом  масле!  На
время мы даже забыли свои подозрения. Когда я утолил первые признаки голода,
опасения появились вновь. Ли Тан-куй хотя и угощал нас, но в  этом  угощении
не было радушия: в каждом движении его сквозила какая-то задняя мысль. Дерсу
все время осторожно следил за ним. Я решил тоже не спать, но не в силах  был
преодолеть усталость. После ужина я почувствовал,  что  веки  мои  слипаются
сами собой; незаметно для себя я погрузился в глубокий сон.
   Ночью я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Я быстро вскочил
на ноги. Рядом со мной сидел Дерсу. Он сделал мне знак, чтобы я не шумел,  и
затем рассказал, что Ли Тан-куй давал ему деньги и просил его уговорить меня
не ходить к удэгейцам на Вагунбе, а обойти юрты их стороной, для чего обещал
дать специальных проводников и носильщиков. Дерсу отвечал ему, что это не от
него зависит. После этого он, Дерсу, лег на кан  и  притворился  спящим.  Ли
Тан-куй выждал, когда, по его мнению, Дерсу уснул, тихонько вышел из фанзы и
куда-то уехал верхом на лошади.
   - Надо наша завтра на Вагунбе ходи. Моя думай, там что-то  худо  есть,  -
закончил он свой рассказ.
   В это время снаружи послышался конский топот. Мы сунулись на свои места и
притворились спящими. Вошел Ли Тан-куй. Он остановился в дверях, прислушался
и, убедившись, что все спят, тихонько разделся и лег на свое место. Вскоре я
опять заснул и проснулся уже тогда, когда солнце было высоко на небе.
   Проснулся я от какого-то шума и спросил, что случилось.  Казаки  доложили
мне, что к фанзе пришло несколько человек удэгейцев. Я оделся и вышел к  ним
на улицу. Меня поразила та неприязнь, с какой они на меня смотрели.
   После чая я объявил, что пойду дальше. Ли Тан-куй стал уговаривать  меня,
чтобы я остался еще на один день, обещал заколоть чушку и т. д. Дерсу в  это
время  подмигнул  мне,  чтобы  я  не  соглашался.  Тогда  Ли  Тан-куй  начал
навязывать своего проводника, но я отказался и от этих услуг. Как ни  хитрил
Ли Тан-куй, но обмануть ему нас так и не удалось.
   От Сянь-ши-хезы тропа идет по правому берегу реки у подножия высоких гор.
Километра через два она опять выходит на  поляну,  которую  местные  китайцы
называют Хозенгоу. Поляна эта длиной 5  километров  и  шириной  от  1  до  3
километров.
   Все иманские китайцы  хорошо  вооружены  и  живут  очень  зажиточно.  Они
относились к нам крайне враждебно. На мои вопросы о дороге и  о  численности
населения они отвечали грубо: "Бу чжи дао" (не знаю), а  некоторые  говорили
прямо: "Знаю, да не скажу".
   Немного дальше и несколько в стороне было  удэгейское  стойбище  Вагунбе,
состоящее из четырех фанз и юрт. По сведениям, здесь  обитали  85  удэгейцев
(29 мужчин, 19 женщин и 37 детей).
   Когда мы подходили к их жилищам, они все высыпали нам навстречу. Удэгейцы
встретили меня далеко не дружелюбно и не пригласили даже к себе в юрты.
   Первый вопрос, который они задали мне, был такой: почему я ночевал в доме
Ли Тан-куя? Я ответил им и  в  свою  очередь  спросил  их,  почему  они  так
враждебно ко мне относятся. Удэгейцы ответили, что давно ждали меня и  вдруг
узнали, что я пришел и остановился у китайцев на Сянь-ши-хеза.
   Скоро все объяснилось: оказалось, что  здесь  произошла  целая  трагедия.
Китаец Ли Тан-куй нещадно эксплуатировал туземцев  долины  Имана  и  жестоко
наказывал их, если они к назначенному времени  не  доставляли  определенного
числа мехов. Многие семьи он разорил  совершенно,  женщин  насиловал,  детей
отбирал и продавал за долги. Наконец двое из удэгейцев, Масенда и  Сомо,  из
рода Кялондига, выведенные из терпения, поехали  в  Хабаровск  с  жалобой  к
генерал-губернатору. Последний обещал им помочь и между прочим сказал, что я
должен прийти на Иман со стороны  моря.  Он  велел  им  обратиться  ко  мне,
полагая, что на месте я легко разберусь с этим вопросом. Удэгейцы вернулись,
сообщили сородичам о результатах своей поездки и терпеливо стали ждать моего
прихода. О поездке Сомо и Масенды узнал Ли Тан-куй. Тогда для примера другим
он приказал избить жалобщиков палками. Один из них умер во время  наказания,
а другой хотя и выжил, но остался калекой на всю жизнь.  Тогда  в  Хабаровск
поехал брат убитого Гулунга. Ли Тан-куй велел его схватить  и  заморозить  в
реке. Узнав об этом, удэгейцы решили с оружием в  руках  защищать  товарища.
Создалось осадное положение. Уже две недели  туземцы  сидели  на  месте,  не
ходили на охоту и, за недостатком продовольствия, терпели  нужду.  Вдруг  до
них дошла весть, что я пришел  на  Сянь-ши-хеза  и  остановился  в  доме  Ли
Тан-куя. Я объяснил им, что  мне  ничего  не  было  известно  из  того,  что
случилось на Имане, и что, придя в Сянь-ши-хеза, я до  того  был  утомлен  и
голоден, что не разбирая воспользовался первой попавшейся мне фанзой.
   Вечером все старики собрались в одну юрту. На совете решено было, что  по
прибытии в Хабаровск я обо всем  доложу  начальству,  буду  просить  оказать
помощь туземцам.
   Когда старики разошлись, я оделся и вышел из юрты. Кругом было темно, так
темно, что в двух шагах нельзя было рассмотреть человека. О  местонахождении
удэгейских жилищ можно было только узнать по искрам и клубам  дыма,  которые
вырывались из отверстия в крышах. Вдруг в тихом вечернем воздухе  пронеслись
странные звуки: то были удары в бубен, и вслед  за  тем  послышалось  пение,
похожее на стон и плач. В этих звуках было что-то жуткое  и  тоскливое.  Как
волны, они неслись в стороны и таяли в холодном ночном воздухе.  Я  окликнул
Дерсу. Он вышел и сказал мне, что в самой крайней юрте шаман лечит  больного
ребенка. Я отправился туда, но у самого входа в юрту натолкнулся на старуху,
она загородила мне дорогу. Я понял,  что  присутствие  мое  нежелательно,  и
пошел назад по тропе.
   В той стороне, где  находились  китайские  фанзы,  виднелись  огоньки.  Я
почувствовал, что прозяб, вернулся в юрту и стал греться у костра.
 
 
 
 

Глава 29. От Вагунбе до Паровози

 
 
 
 
   Проводы. - Река Тайцзибери. - Картун. - Враждебное настроение китайцев. -
Отказ в ночлеге. - Ориентировка при помощи обоняния. -  Лофанза.  -  Мяолин.
Буйный хозяин. - Паровози. - Река Нэйцухе.  -  Село  Котельное.  -  Колесная
дорога. - Угощение в деревне Гоголевке. - Нижнее  течение  Имана.  -  Услуга
попутчика. - Расставание с Дерсу. - Станция Иман. - Возвращение в Хабаровск.
 
 
   На следующий день утром, 8 ноября, мы продолжали наш путь.
   Все удэгейцы пошли нас провожать.  Эта  толпа  людей,  пестро  одетых,  с
загорелыми лицами и с беличьими хвостиками на головных  уборах,  производила
странное впечатление. Во всех движениях ее было что-то дикое и наивное.
   Мы шли  в  середине,  старики  рядом,  а  молодежь  бежала  по  сторонам,
увлекаясь  следами  выдр,  лисиц  и  зайцев.  На   конце   поляны   инородцы
остановились и пропустили меня вперед.
   Из толпы вышел седой старик. Он подал мне коготь рыси  и  велел  положить
его в карман, для того чтобы я не забыл просьбы их относительно Ли  Тан-куя.
После этого мы расстались:  удэгейцы  вернулись  назад,  а  мы  пошли  своей
дорогой.
   От устья Синанцы Иман изменяет свое направление и течет на север  до  тех
пор, пока не достигнет Тхетибе.  Приток  этот  имеет  три  названия:  гольды
называют его Текибира, удэгейцы - Тэгибяза,  русские  -  Тайцзибери.  Отсюда
Иман опять поворачивает на запад,  какое  направление  и  сохраняет  уже  до
впадения своего в Уссури. Эта часть долины  Имана  тоже  слагается  из  ряда
денудационных и тектонических участков,  чередующихся  между  собой.  Такого
рода долины особенно часто встречаются в Приамурском крае.
   Между реками Синанцей и Тхетибе Иман принимает в себя с левой  стороны  в
последовательном  порядке  следующие  притоки:   Ташидохе   (длиной   в   50
километров)  и  Хейсынгоу  (10  километров).  Между  их  устьями  есть  гора
Ломаза-Цзун, далее будут речки Мыдагауза (6 километров) и гора того же имени
и наконец речка Сяо-Шибахе (25  километров).  С  правой  стороны  в  том  же
последовательном порядке будут: Вагунбе (40 километров) с  притоком  Тайнгоу
(6 километров) и Цуцувайза (15 километров).
   Река Тайцзибери длиной  100  километров;  она  очень  порожиста  завалена
буреломом; в верхней части течет с востока на запад и  только  вблизи  устья
склоняется к югу. Вся долина покрыта  густыми  хвойно-смешанными  лесами.  В
нижнем  течении  Тайцзибери  имеет  следующие  притоки:  с  правой   стороны
Цологоузу (12 километров), Чанцзуйзу, с горой того же имени, и Сибичу; потом
следуют:  Ханихеза,  Бэйлаза  и  Дунанца.  Сибича  образуется   из   слияния
Сяо-Сибичи и Санчазы и имеет течение в среднем 9 километров в  час,  глубину
около 1,5 метра и ширину близ устья 50 метров.
   Если идти вверх по правой речке,  то  можно  в  два  дня  выйти  на  реку
Бейцухе, по второй - в четыре дня на Шитохе (верхний приток Бикина). С левой
стороны в Тайцзибери впадают Нанца (25 километров), Тяпогоу (20 километров),
Цамцагоуза (30 километров), Поумазыгоу  (12  километров)  и  Талингоуза  (40
километров). Между  устьями  третьей  и  четвертой  рек  находится  довольно
высокая гора, которую называют Логозуйза.
   После принятия в себя Тайцзибери Иман поворачивает  на  запад.  Здесь  он
шириною около 140 метров, глубиной 3 - 4 метра. Дальше  с  левой  стороны  в
него впадают две маленькие речки: Шаньдапоуза (8 километров)  и  Кауланьтунь
(15 километров). Последнюю китайцы называют Динзахе (Золотая река).
   Летом, когда идешь по лесу, надо внимательно смотреть, чтобы не  потерять
тропу. Зимой, покрытая снегом, она хорошо видна  среди  кустарников.  Это  в
значительной степени облегчило мне съемку.
   Иман мало где  течет  одним  руслом,  чаще  он  разбивается  на  протоки.
Некоторые из них имеют значительную длину и далеко отходят в сторону. Из них
наиболее замечательны Тагоуза, Наллю и Картунская.
   За эти дни мы очень утомились.  Хотелось  остановиться  и  отдохнуть.  По
рассказам удэгейцев, впереди было большое китайское селение Картун.  Там  мы
думали продневать, собраться с силами и, если возможно, нанять  лошадей.  Но
нашим мечтам не суждено было сбыться.
   В промежутке между реками Динзахе и Картуном Иман принимает в себя  много
больших и малых притоков, которые имеют следующие названия: с правой стороны
- Яумуга (25 километров), Логозуйза (20 километров)  и  Вамбалаза,  то  есть
Черепашья скала (25 километров). Скалистые горы около Картуна  носят  то  же
название. Если смотреть на них в профиль со стороны  Имана,  то  контуры  их
действительно напоминают черепаху. По рассказам  удэгейцев,  в  горах  между
Логозуйза и Вамбалаза есть золото. С левой стороны в Иман впадают  Каулентун
(10  километров),  Сядопоуза  (15  километров),  Чулагоу  (40   километров),
Тувдагоу  (50  километров),  Тазыгоу  (15  километров)   и   Хоамихеза   (12
километров).
   Картун собственно представляет собою большую  котловину  в  6  километров
длиной и 3 километра шириной. Здесь насчитывается сорок две китайские фанзы.
   Местность Картун  можно  считать  границей,  где  кончаются  смешанные  и
начинаются широколиственные леса. Горы в стороне от  реки  покрыты  кедровым
лесом, который зимой резко выделяется своей темной хвоей.
   День кончился, когда мы подошли  к  Картуну.  Солнце  только  что  успело
скрыться за горизонтом. Лучи его играли еще  в  облаках  и  этим  отраженным
сиянием напоследок освещали землю.
   В стороне около речки виднелись китайские фанзы.
   Слово "картун", вероятно  "гао-ли-тунь",  означает  "корейский  поселок".
Рассказывают, что здесь в протоках раньше добывали много жемчуга. По другому
толкованию "картун" означает "ворота". Действительно, на западе за  Картуном
долина опять суживается. С левой стороны к реке  подходят  горы  Хынхуто,  а
справа длинный отрог Вамбалазы.
   Более зажиточных фанз, чем на Картуне,  я  нигде  не  видывал.  Они  были
расположены на правом берегу реки и походили скорее на заводы, чем на  жилые
постройки.
   Я зашел в одну из них. Китайцы  встретили  меня  враждебно.  До  них  уже
долетели вести о том, кто мы и почему удэгейцы нас  сопровождают.  Неприятно
быть в доме, когда хозяева нелюбезны. Я перешел  в  другую  фанзу.  Там  нас
встретили еще хуже, в третьей мы не могли достучаться, в  четвертой,  пятой,
десятой нам был оказан такой же прием. Против рожна не пойдешь.  Я  ругался,
ругались казаки, ругался Дерсу, но делать  было  нечего.  Оставалось  только
покориться. Ночевать около фанз  мне  не  хотелось.  Поэтому  я  решил  идти
дальше, пока не найду место, подходящее для бивака.
   Настал вечер. Красивое сияние на небе стало  блекнуть.  Кое-где  зажглись
звезды.
   Китайские фанзы остались  далеко  позади,  а  мы  все  шли.  Вдруг  Дерсу
остановился и, закинув назад голову, стал нюхать воздух.
   - Погоди, капитан, - сказал он. - Моя запах дыма найди есть. Это удэге, -
сказал он через минуту.
   - Почему ты знаешь? - спросил его Кожевников.  -  Может  быть,  китайская
фанза?
   - Нет, - говорил Дерсу, - это удэге. Китайская фанза большой труба  есть:
дым высоко ходи. Из юрты дым низко ходи. Удэге рыбу жарят.
   Сказав это, он уверенно пошел вперед. Порой он останавливался и  усиленно
нюхал воздух. Так прошли мы пятьдесят шагов, потом сто, двести, а  обещанной
юрты все еще не было видно. Усталые люди начали смеяться над стариком. Дерсу
обиделся.
   - Ваша хочу тут спи, а моя хочу юрта  ходи,  рыбу  кушай,  -  отвечал  он
спокойно.
   Я последовал за ним, а следом за мной пошли и казаки. Минуты через три мы
действительно подошли к удэгейскому стойбищу. Тут были три юрты. В них  жили
9 мужчин и 3 женщины с 4 детьми.
   Через несколько минут мы сидели у огня, ели рыбу и пили чай. За этот день
я так устал, что едва мог сделать в дневнике необходимые  записи.  Я  просил
удэгейцев не гасить ночью огня. Они обещали по очереди  не  спать  и  тотчас
принялись колоть дрова.
   Ночью был туманный мороз. Откровенно говоря, я был бы очень рад, если  бы
к утру разразилась непогода. По крайней мере мы отдохнули бы и выспались как
следует, но едва взошло солнце, как туман сразу рассеялся. Прибрежные  кусты
и деревья около проток  заиндевели  и  сделались  похожими  на  кораллы.  На
гладком льду иней осел розетками. Лучи солнца  играли  в  них,  и  от  этого
казалось, будто по реке рассыпаны бриллианты.
   Я видел, что казаки торопятся домой, и пошел навстречу их  желанию.  Один
из удэгейцев вызвался проводить  нас  до  Мяолина.  Так  называется  большой
ханшинный завод, находящийся на правом берегу Имана, километрах  в  семи  от
Картуна, ниже по течению.
   Сегодня дорога мне показалась еще более тяжелой.
   За Картунскими воротами долина опять расширилась. Я поднялся на  одну  из
сопок. Интересное зрелище представилось моим глазам. На  восток  шла  долина
Имана: она терялась где-то в горах. Но  на  запад,  север  и  юг,  насколько
хватал глаз, передо мной развертывалась огромная, слабо всхолмленная низина,
покрытая  небольшими  группами  редкого  лиственного  леса,  а  за  ними  на
бесконечном  пространстве  тянулись  белоснежные  поля,  поросшие  травой  и
кустарниками. Эту огромную низину китайцы называют Лофанза.  Она  длиной  80
километров и в ширину по крайней мере  50  километров.  Места  эти  казались
весьма удобными для земледелия. Однако нигде фанз  не  было  видно.  Китайцы
избегают их, и, вероятно, не без основания: или земля здесь плохая, или  она
затопляется водой во время разливов Имана. По слухам, в  местности  Чингуйза
есть еще одна юрта, в которой проживают два одиноких удэгейца.
   Часа в два мы дошли до Мяолина - то была одна  из  самых  старых  фанз  в
Иманском районе. В ней проживали 16 китайцев и  одна  гольдячка.  Хозяин  ее
поселился здесь лет пятьдесят тому назад, еще юношей, а теперь он насчитывал
себе уже семь десятков лет. Вопреки ожиданиям он  встретил  нас  хотя  и  не
очень любезно, но все же распорядился накормить и позволил ночевать у себя в
фанзе. Вечером он напился пьян.  Начал  о  чем-то  меня  просить,  но  затем
перешел к более резкому тону и стал шуметь.
   - Мяолин не вчерашний и не сегодняшний, - говорил он. - Мяолин  такой  же
старый, как и я, а вы пришли меня прогонять. Я вам Мяолин не отдам. Если мне
придется уходить отсюда, я его сожгу.
   Затем он объявил, что сейчас зажжет  фанзу,  пошел  на  двор  и  притащил
оттуда большую охапку соломы.
   Все это кончилось тем, что Дерсу напоил его до потери сознания  и  уложил
спать на той же соломе.
   Утром мы рано ушли, оставив старика спать в  его  фанзе,  которую  он  не
хотел нам уступить и которую мы не собирались у него отнимать.
   Странное  дело,  чем  ближе  мы  подходили  к  Уссури,  тем  самочувствие
становилось хуже. Котомки наши были почти пустые, но нести их было  тяжелее,
чем  наполненные  в  начале  дороги.  Лямки  до  того  нарезали  плечи,  что
дотронуться до них было  больно.  От  напряжения  болела  голова,  появилась
слабость.
   Чем ближе мы приближались к железной дороге, тем хуже  относилось  к  нам
население. Одежда наша изорвалась, обувь износилась, крестьяне  смотрели  на
нас как на бродяг.
   От Мяолина тропа пошла по кочковатому лугу в обход болот и  проток.  Часа
через два она привела нас к невысоким сопкам, поросшим дубовым  редколесьем.
Эти сопки  представляют  собой  отдельный  массив,  выдвинувшийся  посредине
Лофанзы, носящей название Коу-цзы-шань . Это остатки каких-то  больших  гор,
частью размытых, частью потопленных  в  толщах  потретичных  образований.  У
подножия их протекает маленькая речка Хаунихеза.
   Стрелки шли лениво и часто отдыхали. Незадолго до сумерек мы добрались до
участка, носящего странное название Паровози. Откуда произошло это название,
так я и не мог добиться. Здесь жил старшина удэгейцев Сарл Кимунка со  своей
семьей, состоящей из 7 мужчин и 4 женщин.  В  1901  году  он  с  сотрудником
Переселенческого управления Михайловым ходил вверх по Иману до Сихотэ-Алиня.
В награду за это ему был отведен хуторской участок.
   Вечером я узнал от него, что километра на четыре ниже в Иман впадает  еще
одна большая река - Нэйцухе. Почти половина ее протекает по  низине  Лофанзы
среди кочковатых болот,  покрытых  высокой  травой  и  чахлой  кустарниковой
порослью. По его словам, Нэйцухе  очень  извилиста.  Густые  смешанные  леса
начинаются в 40 километрах от Имана. Потом идут гари  и  лесные  болота.  Из
притоков Нэйцухе река Хайнето славится как местность, богатая женьшенем.
   На следующий день мы  встали  поздно,  закусили  немного  рыбой  и  пошли
дальше. Сарл Кимунка проводил нас до корейцев,  недавно  поселившихся  около
Паровози. Внизу Иман еще не замерз - надо было переправиться  на  лодке.  Мы
обошли все фанзы и нигде не  нашли  ни  одного  мужчины.  Женщины  испуганно
смотрели на нас, молчали и прятали своих детей. Видя,  что  ничего  добиться
нельзя, я махнул рукой и велел стрелкам идти к реке.  Удэгеец  где-то  нашел
спрятанную в кустах плоскодонку. В ней он перевез нас через реку  поодиночке
и затем возвратился назад.
   На левом берегу Имана, у подножия отдельно стоящей  сопки,  расположилось
четыре землянки: это было русское селение Котельное. Переселенцы только  что
прибыли из России и еще не успели обстроиться как следует. Мы зашли  в  одну
мазанку и попросились переночевать.
   Хозяева избушки оказались очень радушными. Они стали  расспрашивать  нас,
кто мы такие и куда идем, а потом принялись пенять на свою судьбу.
   С  каким  удовольствием  я  поел  крестьянского  хлеба!  Вечером  в  избу
собрались все крестьяне. Они рассказывали  про  свое  житье-бытье  на  новом
месте и часто вздыхали. Должно быть, несладко им досталось переселение. Если
бы не кета. они все погибли бы от голода, только рыба их и поддержала.
   От села Котельного начиналась  дорога,  отмеченная  верстовыми  столбами.
Около деревни на столбе значилась цифра 74. Нанять лошадей  не  было  денег.
Мне непременно хотелось довести съемки до конца, что  было  возможно  только
при условии, если идти пешком. Кроме того, ветхая  одежонка  заставляла  нас
согреваться движением.
   Мы выступили рано утром, почти на рассвете.
   Тотчас же за Нэйцухе дорога подымается  на  перевал  и  на  протяжении  9
километров идет косогорами, имея с левой стороны болотистую низину Имана,  а
справа - возвышенности, поросшие старым и  редким  дубовым  лесом  дровяного
характера. Дорога идет сначала на север, а потом у столба с цифрой 57  опять
поворачивает на запад.
   Следующая деревня была Гончаровка. Она больше Котельной, но состояние  ее
тоже было незавидное. Бедность проглядывала в каждом  окне,  ее  можно  было
прочесть и на лицах крестьян, в глазах баб и в одежде ребятишек.
   После полудня мы дошли до корейской деревушки  Лукьяновки,  состоящей  из
пятидесяти двух фанз, разбросанных на значительном расстоянии друг от друга.
Здесь мы отдохнули немного и пошли дальше Сумерки застали нас в  дороге.  Мы
все сильно устали, прозябли, и хотелось есть.  Скоро  я  перестал  разбирать
цифры на инструменте, но дорога была видна. Тогда я стал работать  с  огнем.
По сигналу один из казаков подносил  зажженную  спичку  к  инструменту.  При
минутном освещении я замечал цифру нониуса, отмечал ее  на  планшете  и  шел
дальше. Наконец впереди мелькнул огонек.
   - Деревня! - воскликнули все в один голос.
   - Ночью огонь постоянно обмани, - сказал на это  Дерсу.  Действительно  в
темноте огонь виден далеко. Иногда он кажется  дальше,  чем  есть  на  самом
деле, иногда совсем близко, почти рядом. Мы шли,  и,  казалось,  огонь  тоже
уходил от нас. Я уже  хотел  было  сделать  привал,  но  огонь  вдруг  сразу
появился совсем близко. В темноте мы разглядели избу, другую, третью - всего
восемь домов. Это была деревня Вербовка. Многих крестьян не было  дома,  они
ушли на заработки в город. Испуганные женщины приняли нас за хунхузов  и  не
хотели отворять дверей. Пришлось прибегнуть к помощи старость!.  Он  приютил
меня, Дерсу и Бочкарева у себя, а Г. И. Гранатмана, Мурзина и Кожевникова  -
соседи.
   За этот день мы прошли 35 километров и страшно устали. До железной дороги
оставалось еще 43 километра. Посоветовавшись с  моими  спутниками,  я  решил
попытаться пройти это расстояние в один переход. Для исполнения этого  плана
мы выступили очень рано. Около часа я работал опять с  огнем.  Когда  взошло
солнце, мы подходили уже к Гоголевке.
   Утро было морозное. Вся деревня курилась;  из  труб  столбами  поднимался
белый дым. Он расстилался по воздуху и принимал золотисто-розовую окраску.
   Я не хотел здесь останавливаться, но один из местных жителей  узнал,  кто
мы такие, и просил зайти к нему напиться  чаю.  От  хлеба-соли  отказываться
нельзя. Хозяин оказался человеком весьма любезным. Он  угощал  нас  молоком,
белым хлебом, медом и маслом. Фамилии его я не помню, но от  души  благодарю
его за радушие и гостеприимство.
   Деревня Гоголевка расположена на левом берегу Имана, в  полукилометре  от
реки. Противоположный берег - нагорный. Горы эти носят  следующие  названия:
Шаньгуачин, Хоуши, Вамбабоза и Сяошаньцунзы. Около первой горы  (Шаньгуачин)
в Иман впадает большая река Бэйцухе, текущая  параллельно  ему  и  только  в
низовьях склоняющаяся немного к югу. Длина реки около 150 километров, ширина
40 метров, глубина 2 метра и скорость течения 3 километра в час.  В  истоках
она имеет перевал на Ситухе (приток Бикина). Бэйцухе чрезвычайно  извилиста,
особенно в нижнем течении. За последние  годы  здесь  производились  большие
лесные порубки. Из притоков Бэйцухе заслуживают внимания с левой стороны (от
истоков книзу) - Дунанца,  Хайке,  Сатохе  и  Сиксинда,  справа  -  Сяухеза,
Ханихеза, Ушанка и Малая Бэйцухе. Между устьем и Иманом приютилась небольшая
корейская деревушка Саровка, а еще низке,  там,  где  начинаются  горы,  две
корейские деревни - Омбор и Самбор.
   Чай с хлебом подкрепили наши силы. Поблагодарив  гостеприимного  хозяина,
мы отправились дальше и вскоре подошли к деревне Звенигородке.  До  железной
дороги оставалось теперь только 23 километра. Но что значит  это  расстояние
после сытного завтрака, когда знаешь, что  сегодня  можно  совсем  закончить
путь?!
   День был ясный, солнечный, но холодный. Мне  страшно  надоела  съемка,  и
только упорное желание довести ее до  конца  не  позволяло  бросить  работу.
Каждый раз, взяв азимут, я спешно  зарисовывал  ближайший  рельеф,  а  затем
согревал руки дыханием. Через час пути мы догнали какого-то мужика.  Он  вез
на станцию рыбу.
   - Как нее вы так работаете? -  спросил  он  у  меня.  -  Неужели  вам  не
холодно?
   Я ответил ему, что за дорогу мои перчатки износились.
   - Так возьмите же мои, - сказал попутчик. - У меня есть запасная пара.
   Говоря это, он достал с воза теплые вязаные перчатки и подал  их  мне.  Я
взял перчатки и продолжал работать. Километра два мы шли вместе, я чертил, а
крестьянин рассказывал мне  про  свое  житье  и  ругательски  ругал  всех  и
каждого. Изругал он  своих  односельчан,  изругал  жену,  соседа,  досталось
учителю и священнику. Надоела мне эта ругань. Лошаденка его шла медленно,  и
я видел, что при таком движении к вечеру мне не удастся дойти  до  Имана.  Я
снял перчатки,  отдал  их  возчику,  поблагодарил  его  и,  пожелав  успеха,
прибавил шагу.
   - Как, - закричал он вслед, - неужто вы мне не заплатите?
   - За что? - спросил я.
   - А за перчатки!
   - Да ведь ты получил их обратно, - ответил я ему.
   - Вот тебе раз! - протянул с  недовольством  мой  благодетель.  _  Я  вас
пожалел, а вы не хотите денег платить?!
   - Хороша у тебя жалость, -  вмешались  казаки.  Больше  всех  рассердился
Дерсу. Он шел, плевался и все время ругал возчика разными словами.
   - Вредный люди, - говорил он, - мой такой не хочу посмотри. У  него  лица
нету.
   Выражение гольда "потерять лицо" значило -  потерять  совесть.  И  нельзя
было не согласиться, что у человека этого действительно не было совести.
   История эта на целый день испортила мне настроение.
   - Как такой люди живи? - не унимался Дерсу. - Моя думай, его живи не могу
- его скоро сам пропади.
   После полудня мы подошли к реке Ваку и сделали привал на дороге.
   По прямой линии до железной дороги оставалось не более 2  километров,  но
на верстовом столбе стояла цифра 6. Это потому,  что  дорога  здесь  огибает
большое  болото.  Ветром  доносило  свистки  паровозов,  и  уже  можно  было
рассмотреть станционные постройки.
   Я втайне лелеял мысль, что на этот раз Дерсу поедет со мной в  Хабаровск.
Мне очень жаль было с ним расставаться. Я заметил, что последние дни он  был
ко мне как-то особенно внимателен, что-то хотел сказать, о  чем-то  спросить
и, видимо,  не  решался.  Наконец,  преодолев  свое  смущение,  он  попросил
патронов. Из этого я понял, что он решил уйти.
   - Дерсу, не уходи, - сказал я ему.
   Он вздохнул и стал говорить, что боится  города  и  что  делать  ему  там
нечего. Тогда я предложил ему дойти со мной до станции железной дороги,  где
я мог бы снабдить его на дорогу деньгами и продовольствием.
   - Не надо, капитан, - ответил гольд. - Моя соболь найди - его  все  равно
деньги.
   Напрасно я уговаривал его, он стоял  на  своем.  Дерсу  говорил,  что  он
отправится по реке Ваку и в истоках ее будет гонять соболей, а затем,  когда
станут таять снега, перейдет на  Даубихе.  Там  около  урочища  Анучина  жил
знакомый ему старик гольд. У него он и решил провести два  весенних  месяца.
Мы условились, что в начале лета, когда я пойду в новую  экспедицию,  пришлю
за ним казака или приеду сам. Дерсу согласился и обещал ждать. После этого я
отдал ему все имевшиеся у меня патроны. Мы сидели и говорили все об одном  и
том же. Я уже три раза условливался с ним,  где  нам  опять  встретиться,  и
всячески старался оттянуть время. Мне тяжело было с ним расставаться.
   - Ну, надо ходи, - сказал Дерсу и стал надевать свою котомку.
   - Прощай, Дерсу, - сказал я, крепко пожимая ему руку. -  Спасибо  за  то,
что ты помогал мне. Прощай! Я никогда не забуду то многое, что ты  для  меня
сделал!..
   Большое красное солнце только что зашло, оставив за  собой  на  горизонте
тусклое сияние. Первая, как всегда, зажглась  Венера,  за  ней  -  Юпитер  и
другие крупные звезды. Дерсу хотел было еще что-то сказать,  но  смутился  и
стал рукавом обтирать приклад своей винтовки С минуту  мы  простояли  молча,
затем еще раз пожали друг другу руки и  разошлись  Он  свернул  на  протоку,
влево, а мы пошли прямо по дороге  Отойдя  немного,  я  оглянулся  и  увидел
гольда. Он вышел на галечниковую  отмель  и  рассматривал  на  снегу  чьи-то
следы... Я окликнул его и стал махать головным  убором.  Дерсу  отвечал  мне
рукой.
   "Прощай, Дерсу", - подумал я про себя и пошел дальше Казаки потянулись за
мной.
   Теперь перед нами расстилалась равнина, покрытая сухой буро-желтой травой
и занесенная снегом. Ветер гулял по ней, трепал сухие былинки. За  туманными
горами  на  западе  догорала  вечерняя  заря,  а  со  стороны  востока   уже
надвигалась холодная темная ночь.  На  станции  зажглись  белые,  красные  и
зеленые огоньки.
   За этот день мы так устали, как не уставали  за  все  время  путешествия.
Люди растянулись и шли вразброд. До  железной  дороги  оставалось  километра
два,  но  это  небольшое  расстояние  далось  нам  хуже  двадцати  в  начале
путешествия. Собрав последние остатки сил, мы потащились к станции,  но,  не
дойдя до нее каких-нибудь двухсот-трехсот шагов,  сели  отдыхать  на  шпалы.
Проходившие мимо рабочие удивились тому,  что  мы  отдыхаем  так  близко  от
станции. Один мастеровой даже пошутил.
   - Должно быть, до станции далеко, - сказал он товарищу со смехом.
   Нам  было  не  до  шуток.  Жандармы  тоже  поглядывали  подозрительно  и,
вероятно,  принимали  нас  за  бродяг.  Наконец  мы  добрели  до  поселка  и
остановились в первой  попавшейся  гостинице.  Городской  житель,  наверное,
возмущался бы ее обстановкой, дороговизной и грязью, но мне  она  показалась
раем. Мы заняли два номера и расположились с большим комфортом.
   Все трудности и все лишения остались  позади  Сразу  появился  интерес  к
газетам. Я все время вспоминал Дерсу.  "Где-то  он  теперь?  -  думал  я.  -
Вероятно, устроил себе бивак где-нибудь под берегом, натаскал дров, разложил
костер и дремлет с трубкой во рту". С этими мыслями я уснул.
   Утром я проснулся рано. Первая мысль, которая мне доставила  наслаждение,
было сознание, что более нести котомку не надо Я долго  нежился  в  кровати.
Затем оделся и пошел к начальнику Иманского участка  Уссурийского  казачьего
войска Г. Ф. Февралеву. Он принял меня очень любезно и выручил деньгами.
   Вечером мы ходили в баню. За время путешествия я так сжился  с  казаками,
что мне не хотелось от них отделяться. После бани мы все  вместе  пили  чай.
Это было в последний раз. Вскоре пришел поезд, и мы разошлись по вагонам.
   Семнадцатого ноября мы прибыли в Хабаровск.
 
 

 ЦЕЛИТЕЛЬ  ПРИРОДА