Дети капитана Гранта. Жюль Верн

жюль верн

часть третья

последние часы; Табу; сильнодействующие средства паганеля; между двух огней; Почему «дункан» крейсировал вдоль восточного побережья Новой Зеландии?; Айртон или бен Джойс?; Соглашение; крик в ночи; Остров табор; Последняя рассеянность жака Паганеля

 

13. Последние часы

(Предыдущие главы).

В тот момент, когда солнце скрылось за вершины гор, по ту сторону озера

Таупо, пленников отвели обратно в тюрьму. Несчастным предстояло выйти из

нее лишь тогда, когда вершины горной цепи Вахити-Рэндж окрасятся первыми

лучами солнца.

Это была их последняя ночь перед смертью. Несмотря на изнеможение,

несмотря на переживаемый ими ужас, они сели вместе ужинать.

— Нам нужны все наши силы, чтобы смело смотреть смерти в лицо, —

проговорил Гленарван. — Надо показать этим дикарям, как умеют умирать

европейцы.

Закончив ужин, леди Элен вслух произнесла молитву. Все спутники,

обнажив головы, присоединились к ней.

Есть ли человек, который перед смертью не вспомнит бога! Помолившись,

пленники обнялись.

Мери Грант и леди Элен, отойдя в уголок хижины, улеглись там на

циновке. Благодетельный сон, во время которого забывается всякое горе,

смежил им глаза. Сломленные усталостью и бессонными ночами, несчастные

женщины заснули, прижавшись друг к другу.

Гленарван отвел друзей в сторону и сказал:

— Дорогие товарищи, если завтра нам суждено будет умереть, то я уверен,

что мы умрем мужественно, сознавая, что стремились к благородной цели. Но

дело в том, что здесь нас ждет не только смерть, но и пытки, быть может,

бесчестие, и эти две женщины…

Здесь голос Гленарвана дрогнул. Он умолк, желая справиться со своим

волнением.

— Джон, — обратился он через минуту к молодому капитану, — вы обещали

Мери то же, что я обещал Элен. Как же вы решили поступить?

— Мне кажется, что я имею право выполнить это обещание, — ответил Джон

Манглс.

— Да, Джон, но ведь у нас нет оружия.

— Вот оно, — сказал молодой капитан, показывая кинжал, — и вырвал его

из рук Кара-Тете, когда этот дикарь свалился у ваших ног. И пусть, сэр,

тот из нас, кто переживет другого, выполнит желание вашей жены и Мери

Грант.

После этих слов воцарилось глубокое молчание. Его нарушил майор.

— Друзья мои, — сказал он, — не прибегайте к этой крайней мере до самой

последней минуты. Я не сторонник непоправимых поступков.

— Говоря это, я имел в виду не нас, мужчин, — ответил Гленарван. —

Какая бы смерть ни ждала нас, мы сумеем без страха встретить ее. Ах, если

бы мы были одни, то я уже двадцать раз крикнул бы вам: «Друзья, попытаемся

прорваться силой! Нападем на этих негодяев!» Но жена моя, но Мери…

Джон Манглс приподнял циновку и начал считать маорийцев, стороживших

дверь храма. Их было двадцать пять. На площади пылал большой костер,

бросавший зловещие отблески на хижины, на изгороди «па». Некоторые дикари

лежали вокруг костра, иные стояли неподвижно, вырисовываясь резкими

черными силуэтами на фоне яркого пламени. Но все они то и дело глядели на

хижину, наблюдать за которой им было поручено.

Говорят, что у пленника, задумавшего бежать, больше шансов на успех,

чем у тюремщика, который стережет его. Тюремщик может забыть, что

стережет, — узник никогда не может забыть, что его стерегут. Узник чаще

думает о побеге, чем его страж, о том, как помешать побегу. Отсюда частые

и поразительные побеги.

Но тут узников стерег не равнодушный тюремщик — их стерегла ненависть,

жажда мести. Если пленников не связали, то лишь потому, что здесь это было

бы лишним, ибо двадцать пять человек сторожили единственный выход из

храма.

Эта постройка, примыкавшая к скале, завершавшей крепость, была доступна

лишь со стороны входа. Отсюда узкая полоса земли вела на площадь «па». Две

боковые стены хижины поднимались над отвесными скалами, под которыми зияла

пропасть футов в сто глубиной. Спуститься по склону пропасти было

невозможно. Немыслимо также было бежать через заднюю стену, упиравшуюся в

огромную отвесную скалу. Единственным выходом была дверь храма,

открывавшаяся на узкую полосу земли, которая соединяла его с площадью

«па», подобно подъемному мосту. Но тут на страже стояли маорийцы. Итак,

бегство было невозможно, и Гленарван, который чуть не двадцать раз

обследовал стены своей тюрьмы, принужден был признать это.

А между тем мучительные часы этой ночи бежали один за другим. Горы

окутал непроницаемый мрак. На небе не видно было ни луны, ни звезд. Порой

порывы ветра сотрясали сваи святилища. На мгновение они (вздували костер

маорийцев, и отблески пламени озаряли мимолетным светом внутренность храма

и сидевших в нем узников. Несчастные были погружены в свои предсмертные

думы. Мертвая тишина царила в хижине.

Около четырех часов утра внимание майора привлек какой-то шорох,

доносившийся как будто от задней стены, упиравшейся в скалу.

Сначала Мак-Наббс не придал этому шороху никакого значения, но так как

он не прекращался, то майор начал прислушиваться, а затем,

заинтересовавшись, приник ухом к земле. Ему показалось, будто кто-то за

стеной скребет, роет землю.

Удостоверившись, что слух не обманывает его, он тихо подошел к

Гленарвану и Джону Манглсу и отвлек их от мучительных дум, прошептав:

— Прислушайтесь, — и знаком показал, что надо нагнуться.

Что кто-то роет землю, теперь было слышно все явственнее. Вот под

нажимом какого-то острого орудия заскрипели и скатились вниз камешки.

— Какой-нибудь зверь роет нору, — сказал Джон Манглс.

Гленарван вдруг ударил себя по лбу.

— Как знать! — сказал он. — А вдруг это человек!

— А вот мы сейчас выясним, человек это или животное, — отозвался майор.

К ним подошли Вильсон и Олбинет, и вчетвером они принялись

подкапываться под стену: Джон Манглс копал кинжалом, остальные —

вырванными из земли камнями или просто руками. Мюльреди, растянувшись на

полу и приподняв циновку, наблюдал за группой туземцев.

Дикари неподвижно сидели вокруг костра, не подозревая о том, что

происходит в каких-нибудь двадцати шагах от них.

Земля, которую пленники копали, была рыхлая, легко крошилась, под ней

залег кремнистый туф, и потому, несмотря на отсутствие инструментов,

подкоп быстро углублялся. Вскоре стало очевидным, что какой-то человек,

быть может, несколько человек, роет подкоп в хижину. С какой целью? Знали

ли они о том, что здесь находятся пленники, или тут был с их стороны

какой-то личный интерес?

Пленники удвоили усилия. Кровь сочилась из их пальцев, но они все рыли

и рыли. Через полчаса они вырыли яму в полсажени глубиной. Шорох с той

стороны доносился все отчетливей: ясно было, что работавших отделял друг

от друга лишь тонкий слой земли. Так прошло еще несколько минут, как вдруг

майор отдернул руку, пораненную каким-то острым орудием. Он едва удержал

крик. Джон Манглс отклонил лезвием кинжала нож, показавшийся из земли, и

схватил руку, которая его держала. То была рука женщины или ребенка, рука

европейца!

Ни с той, ни с другой стороны не было произнесено ни слова. Очевидно,

обе стороны были заинтересованы в том, чтобы молчать.

— Уж не Роберт ли это? — прошептал Гленарван. Как ни тихо произнес он

это имя, но Мери Грант, разбуженная происходившим вокруг нее движением,

проскользнула к Гленарвану и, схватив эту перепачканную землей руку,

осыпала ее поцелуями.

— Ты! Ты! — шептала девушка. Как могла она не узнать этой детской руки!

— Ты, мой Роберт!

— Да, сестричка, это я, — послышался голос Роберта. — Я пришел всех вас

спасти. Но только тише!

— Храбрый мальчик!.. — повторял Гленарван.

— Следите за дикарями у входа, — снова донесся голос юного Гранта.

Мюльреди, который оставил свой наблюдательный пост, привлеченный

появлением мальчугана, опять вернулся к своим обязанностям.

— Все в порядке, — промолвил он, — только четыре человека на страже.

Остальные спят.

— Смелее, — отозвался Вильсон.

В одну минуту отверстие было расширено, и Роберт из объятий сестры

перешел в объятия Элен. Вокруг пояса у него была закручена длинная веревка

из формиума.

— Мальчик, мой мальчик, — шептала Элен, — как это дикари не убили тебя!

— Нет, не убили, я даже сам не понимаю, как это мне удалось во время

обшей суматохи ускользнуть. Я выбрался из крепости и два дня скрывался в

кустарниках, а ночью бродил вблизи крепости. Мне хотелось увидеть вас.

Когда все племя хоронило вождя, я осмотрел ту сторону крепости, на которой

находится ваша тюрьма, и увидел, что смогу добраться до вас. Я стащил из

какой-то пустой хижины вот этот нож и веревку и вскарабкался к вам,

хватаясь то за пучки трав, то за ветки кустов. К счастью, в скале, на

которой стоит хижина, оказалось нечто вроде грота, и, чтобы добраться до

вас, мне надо было прокопать только несколько футов в рыхлой земле. И вот

я с вами!

Двадцать поцелуев послужили безмолвным ответом на слова Роберта.

— Идем! — сказал он решительным тоном.

— А Паганель внизу? — спросил Гленарван.

— Господин Паганель? — удивленно переспросил Роберт.

— Да. Он ждет нас?

— Нет, сэр. Разве господин Паганель не с вами?

— Его здесь нет, Роберт, — ответила Мери Грант.

— Как! Ты не видел его? — спросил Гленарван. — Значит, вы не

встретились во время суматохи? Разве вы не вместе убежали?

— Нет, сэр, — ответил мальчик, удрученный известием об исчезновении

своего друга Паганеля.

— Бежим, — сказал майор. — Нельзя терять ни минуты. Где бы ни был

Паганель, он не может быть в более опасном положении, чем мы. Идем!

Действительно, каждая минута была дорога. Нужно было спасаться

бегством. К счастью, побег не представлял больших трудностей, если не

считать почти вертикального двадцатифутового спуска по выходе из грота.

Дальше до самого подножия горы склон не был крутым. Оттуда пленники могли

быстро добраться до тянувшихся внизу долин. Маорийцы, если заметят бегство

европейцев, должны будут в погоне за ними проделать длинный путь в обход,

ибо им не был известен проход, вырытый между хижиной и склоном горы.

Побег начался. Приняли все нужные меры предосторожности. Пленники один

за другим пробрались через узкий проход и оказались в гроте. Джон Манглс,

прежде чем покинуть святилище, уничтожил все следы подкопа и в свою

очередь скользнул в отверстие, закрыв его затем циновкой, что делало

проход совершенно незаметным.

Теперь предстояло спуститься по отвесной скале до самого начала откоса.

Спуск был бы неосуществим, не захвати Роберт веревки из формиума. Ее

размотали, один конец привязали к выступу скалы, а второй сбросили вниз.

Джон Манглс, прежде чем позволить друзьям ввериться этой скрученной из

волокон формиума веревке, испробовал ее. Она показалась ему не очень

крепкой. Приходилось быть осмотрительным: падение с такой высоты могло

оказаться смертельным.

— Эта веревка, по-моему, может выдержать не более двух человек, —

сказал он, — с этим придется считаться. Пусть первыми спускаются лорд и

леди Гленарван. Когда они окажутся у подошвы скалы, то пусть три раза

дернут за веревку, — это будет значить, что за ними могут спускаться

остальные.

— Первым спущусь я, — сказал Роберт. — Я нашел внизу глубокую впадину,

где могут спрятаться те, кто спустятся первыми.

— Ну, спускайся, дитя мое, — сказал Гленарван, пожимая руку Роберту.

Мальчик скрылся. Через минуту троекратное подергивание веревки дало

знать, что он благополучно спустился. Гленарван и Элен тотчас вышли из

грота. Было темно, но вершины гор, поднимавшихся на востоке, уже начали

чуть-чуть сереть.

Резкий утренний холодок подбодрил молодую женщину, и она почувствовала

прилив сил. Первым начал спускаться Гленарван, за ним Элен. Оба

благополучно достигли того места, где отвесная стена и вершина откоса

встречались. Отсюда Гленарван, поддерживая жену, начал спускаться вниз по

откосу горы. Он, нащупав пучки травы и кустики, испытывал сначала их

прочность, а затем уже ставил на них ногу Элен. Над ними, щебеча, вились

какие-то внезапно разбуженные птицы. Беглецы вздрагивали, когда

сорвавшийся из-под ноги камень с шумом скатывался к подножию горы.

Гленарван с женой уже спустились почти до половины откоса, как вдруг из

грота послышался шепот Джона Манглса:

— Стойте!..

Гленарван, уцепившись рукой за куст, другой поддерживая жену, замер на

месте.

Тревогу поднял Вильсон. Услышав какие-то звуки на площади перед

хижиной, он вернулся в храм, приподнял циновку и стал наблюдать за

маорийцами. По его знаку Джон Манглс приостановил спуск Гленарвана.

Оказалось, что какой-то воин, уловив смутный, необычный шорох, встал и

подошел к хижине. Стоя в двух шагах от нее, маориец, склонив голову набок,

прислушивался. Так простоял он минуту, показавшуюся Вильсону часом. Затем,

досадливо тряхнув головой, туземец вернулся к товарищам, поднял с земли

охапку хвороста и подбросил ее в потухающий костер. Огонь запылал ярче и

осветил лицо воина, переставшего тревожиться, и, взглянув на первые

проблески зари, белевшие на горизонте, он снова улегся у костра, чтобы

согреться.

— Все в порядке, — тихо сказал Вильсон, вернувшись в грот.

Джон дернул веревку, и Гленарван продолжал спуск. Вскоре он и леди Элен

очутились на узенькой тропинке, где их уже ждал Роберт.

Снова трижды дрогнула веревка, и Джон Манглс и Мери Грант пустились в

опасный путь.

Они удачно достигли земли и вскоре встретились с Гленарванами в

указанном Робертом углублении.

Через пять минут беглецы, благополучно выбравшись из храма, покинули

свое временное убежище и, сторонясь заселенных берегов озера, пошли узкими

тропами в самую глубь гор. Они продвигались быстро, стараясь, избегать

мест, где кто-либо мог их увидеть. Безмолвно, словно тени, скользили они

между кустами. Куда шли они? Туда, куда глаза глядят, но они были

свободны!

Около пяти часов начало светать. Высоко плывущие в небе облака

окрасились под голубоватый мрамор. На вершинах гор таял утренний туман.

Вот-вот должно было показаться дневное светило, и его восход, вместо того

чтобы быть сигналом к казни, мог обнаружить теперь бегство осужденных.

Итак, следовало спешить, чтобы находиться вне досягаемости дикарей до

наступления рокового момента. Но беглецы подвигались медленно, ибо

тропинки были круты. Гленарван не вел, а точнее, нес на руках жену. Мери

Грант опиралась на руку Джона Манглса. Роберт, счастливый, торжествующий,

радуясь успеху своего предприятия, шел впереди. Оба матроса замыкали

шествие.

Еще полчаса — и из-за туманного горизонта должно было появиться

лучезарное светило.

Эти полчаса беглецы шли наугад: с ними не было Паганеля, который всегда

вел их правильным путем, Паганеля, отсутствие которого тревожило и

омрачало их счастье. Но они все же шли на восток, навстречу разгоравшейся

чудесной заре. Вскоре они достигли высоты пятисот футов над озером Таупо,

и здесь утренний холод особенно сильно давал себя чувствовать. Перед

беглецами вырисовывались неясные контуры холмов и громоздившихся над ними

гор. Но Гленарван желал лишь одного — затеряться среди этих гор. «А там,

когда-нибудь, — думал он, — мы выберемся из этого горного лабиринта».

Наконец появилось солнце и озарило первыми лучами беглецов.

И вдруг раздался ужасающий вой сотен голосов. Он доносился из крепости,

местонахождение которой Гленарван представлял себе смутно; к тому же

густой туман скрывал простиравшиеся внизу долины.

Но беглецы поняли, — их исчезновение обнаружили. Удастся ли им

ускользнуть от погони? Заметили ли их туземцы? Не выдадут ли их следы?

В эту минуту клубившийся внизу туман взвился кверху и на минуту окутал

беглецов влажным облаком и тогда они увидели в трехстах футах под собой

яростную толпу туземцев. Они видели дикарей, но и те тоже заметили их.

Снова раздались завывания, лай собак; все племя, тщетно попытавшись

перебраться через скалу, где стояла хижина, бросилось вон из крепости и

помчалось кратчайшими тропинками в погоню за узниками, избежавшими их

мести.

14. ТАБУ

До вершины горы оставалась еще сотня футов. Важно было до нее дойти и

скрыться за ней от взоров маорийцев. Беглецы надеялись, что им удастся по

какому-нибудь проходимому горному кряжу добраться до соседних горных

вершин, столь запутанных, что, пожалуй, лишь один бедный Паганель сумел бы

в них разобраться.

Угрожающие вопли раздавались все ближе и ближе, беглецы ускорили шаги.

Орда дикарей подбегала уже к подошве горы.

— Смелее! Смелее, друзья! — кричал Гленарван, подбадривая товарищей

словом и жестом.

Менее чем в пять минут беглецы достигли вершины горы. Тут они

остановились, чтобы оглядеться и решить, как сбить с толку маорийцев.

С этой высоты перед глазами беглецов, окруженное живописными горами,

расстилалось озеро Таупо. На севере поднимались вершины Пиронгии, на юге —

огнедышащий кратер Тонгариро, на востоке взор встречал горную цепь,

примыкающую к Вахити-Рэндж, к этой большой горной цепи, звенья которой

пересекают весь северный остров, от пролива Кука вплоть до Восточного

мыса. Итак, предстояло спуститься по противоположному склону и углубиться

в узкие ущелья, из которых, быть может, не было выхода.

Гленарван тревожно огляделся. Под лучами солнца туман рассеялся, и

теперь отчетливо видны были малейшие неровности почвы. Ни одно движение

дикарей не могло ускользнуть от его взора.

Туземцы были теперь менее чем в пятистах футах от беглецов, когда

последние добрались до вершины.

Гленарван понимал, что нельзя было ни на минуту задерживаться. Как ни

были они утомлены, надо бежать, чтобы не попасть в руки преследователей.

— Спускайтесь! — крикнул он. — Спускайтесь, а то нам перережут путь.

Но, когда несчастные женщины через силу поднялись на ноги, Мак-Наббс

остановил их.

— Это излишне, Гленарван, — сказал он, — взгляните.

И действительно, в поведении туземцев произошло какое-то непонятное

изменение. Погоня внезапно прекратилась у подножия горы, словно ее

прекратило чье-то властное приказание. Дикари вдруг хлынули вспять, словно

морские волны, разбившиеся о непреодолимый утес.

Все эти жаждавшие крови дикари, столпившись у подошвы горы, вопили,

жестикулировали, размахивали ружьями и топорами, но не продвигались вперед

ни на шаг. Их собаки неистово лаяли, остановившись, как и дикари, словно

вкопанные.

Что же произошло? Какая неведомая сила удерживала туземцев? Беглецы

глядели, ничего не понимая, трепеща, как бы племя Кай-Куму не сбросило с

себя столь внезапно сковавших его чар.

Вдруг у Джона Манглса вырвался крик, заставивший товарищей оглянуться.

Он указывал рукой на маленькую крепость, высившуюся на самой верхушке

горы.

— Могила вождя Кара-Тете! — воскликнул Роберт.

— Так ли это, Роберт? — спросил Гленарван.

— Да, сэр, это действительно его могила, я узнаю ее…

Мальчик не ошибался. Футах в пятидесяти над ними у края вершины высился

свежевыкрашенный частокол, и Гленарван узнал могилу новозеландского вождя.

Счастливый случай привел беглецов на вершину Маунганаму.

Лорд Гленарван и его спутники, вскарабкавшись по последним уступам,

поднялись к самой могиле вождя. Широкий вход в ограду был завешен

циновками. Гленарван хотел было войти, но вдруг быстро подался назад.

— Там дикарь, — проговорил он.

— Дикарь у этой могилы? — спросил майор.

— Да, Мак-Наббс.

— Ну что же! Войдем.

Гленарван, майор, Роберт и Джон Манглс проникли за ограду. Там

находился маориец в длинном плаще из формиума. Тень от ограды мешала

разглядеть черты его лица. Он сидел спокойно и невозмутимо завтракал…

Гленарван хотел уже заговорить с ним, как туземец на чистейшем

английском языке любезно сказал:

— Садитесь, мой дорогой лорд! Завтрак ждет вас.

То был Паганель. Услышав его голос, все бросились к милейшему географу

обнимать его. Паганель нашелся! Для беглецов он олицетворял спасение.

Каждому не терпелось расспросить его, каждый хотел узнать, каким образом и

почему оказался он на вершине Маунганаму, но Гленарван одним словом пресек

это несвоевременное любопытство.

— Дикари! — сказал он.

— Дикари! — повторил, пожимая плечами, Паганель. — Вот личности,

которых я от души презираю.

— Но разве они не могут…

— Они-то! Эти болваны? Идемте посмотрим на них.

Все последовали за Паганелем. Новозеландцы находились на том же месте,

у подошвы горы, издавая ужасающие вопли.

— Кричите! Завывайте! Старайтесь, дурачье, — сказал Паганель. —

Попробуйте-ка, взберитесь на эту гору!

— А почему они не могут взобраться на нее? — спросил Гленарван.

— Да потому, что на ней похоронен их вождь, потому что на эту гору

наложено табу!

— Табу?

— Да, друзья мои! И потому я забрался сюда, как в одно из тех убежищ, в

которых в средние века несчастные находили себе безопасный приют.

Действительно, эта гора находилась под запретом и стала недоступной для

суеверных дикарей.

Это не было для беглецов окончательным спасением, но во всяком случае

благодетельной передышкой, которую следовало использовать. Гленарван,

охваченный невыразимым волнением, молчал, а майор с довольным видом

покачивал головой.

— А теперь, друзья мои, — сказал Паганель, — если эти скоты

рассчитывают взять нас измором, то они жестоко ошибутся! Не пройдет и двух

дней, как мы будем вне досягаемости этих негодяев.

— Мы убежим! — сказал Гленарван. — Но как?

— Как мы убежим, не знаю, но убежим! — ответил Паганель.

Тут все начали просить географа рассказать о его приключениях. Но как

это ни странно, на этот раз словоохотливый ученый был очень скуп на слова.

Он, такой любитель рассказывать, отвечал теперь друзьям неясно и

уклончиво.

«Подменили моего Паганеля», — подумал Мак-Наббс.

В самом деле, в почтенном ученом произошла какая-то перемена: он

усердно кутался в свою огромную шаль из формиума и словно избегал

любопытных взглядов. Ни от кого не ускользнуло, что когда речь заходила о

нем самом, то Паганель смущался, и все, из деликатности, делали вид, что

не замечают этого. Впрочем, когда разговор не касался его личности, то к

нему опять возвращалась его обычная жизнерадостность.

Что же касается его приключений, то вот что он нашел возможным

рассказать товарищам, усевшимся вокруг него у ограды.

После убийства Кара-Тете Паганель, как и Роберт, воспользовался

суматохой и ускользнул из «па». Но ему не так повезло, как юному Гранту,

он угодил в другое становище маорийцев. Вождем этого племени был человек

высокого роста, с умным лицом, более развитой, чем его воины. Он правильно

говорил по-английски и приветствовал географа, потершись носом о нос.

Вначале Паганель не знал, пленник он или нет, но вскоре, заметив, что

вождь любезно, но все же неотступно следует за ним, понял, как обстоит

дело.

Вождь этот, по имени Хихи, что значит «луч солнца», отнюдь не был злым

человеком. Видимо, очки и подзорная труба географа ставили на недосягаемую

высоту Паганеля, и Хихи решил привязать его к себе — не только хорошим

обращением, но и крепкими веревками из формиума, особенно на ночь.

Так длилось трое долгих суток. На вопрос, хорошо или плохо обращались с

ним в этот промежуток времени, географ ответил: «И да и нет», не вдаваясь

в дальнейшие подробности. Словом, он был пленником, и его положение было

не лучше положения его несчастных друзей, разница была лишь в том, что ему

не грозила немедленная казнь.

К счастью, однажды ночью он умудрился перегрызть свои веревки и

убежать. Он видел издали, как происходит погребение Кара-Тете на вершине

Маунганаму, и знал, что тем самым на эту гору налагался запрет. Не желая

покидать края, где находились в плену его друзья, Паганель решил искать

убежища на запретной горе. Ему удалось выполнить этот опасный замысел. В

прошлую ночь он добрался до могилы Кара-Тете и здесь, «восстанавливая свои

силы», ждал, не освободит ли какой-нибудь счастливый случай его друзей.

Таков был рассказ Паганеля. Может быть, он намеренно умолчал о

каких-нибудь обстоятельствах своего пребывания у туземцев? Смущение

географа не раз наводило слушателей на такое предположение. Но как бы то

ни было, все единодушно поздравили его с чудесным избавлением.

Покончив с прошлым, занялись настоящим. Положение беглецов продолжало

оставаться чрезвычайно опасным. Туземцы, не решаясь взобраться на вершину

Маунганаму, рассчитывали уморить пленников голодом и жаждой. Вопрос был

только во времени, а дикари умеют ждать.

Гленарван не скрывал от себя опасности положения, но решил выжидать

какого-нибудь удобного случая либо создать его. Прежде всего следовало

тщательно осмотреть гору Маунганаму, свою импровизированную крепость: не

для того, чтобы защищать ее, — ведь приступа бояться было нечего, но для

того, чтобы из нее выбраться. Поэтому Гленарван вместе с майором, Джоном

Манглсом, Робертом и Паганелем тщательно обследовали гору: все ее

тропинки, их направление, все склоны горы. Горный хребет длиной в милю,

соединивший Маунганаму с горной цепью Вахити, полого спускался к равнине.

Его узкое и причудливо-извилистое ребро представляло собой единственно

доступную дорогу в случае бегства. Если беглецам под прикрытием ночной

темноты удастся пробраться этим путем незамеченными, то возможно, что они

ускользнут от маорийских воинов и достигнут глубоких долин гор Вахити.

Но эта дорога была небезопасна. В нижней части она была доступна

ружейным выстрелам, а под перекрестным огнем стерегущих внизу дикарей

никто не мог пробраться безнаказанно.

Когда Гленарван и его друзья отважились ступить на опасный участок

хребта, то воины встретили их градом пуль, но ни одна не попала в цель.

Ветер донес до них несколько пыжей, которые были сделаны из какой-то

печатной бумаги. Паганель из любопытства подобрал их и, расправив бумагу,

с трудом разобрал, что на ней было напечатано.

— Каково! — воскликнул он. — Знаете, друзья мои, чем эти негодяи

набивают ружья?

— Нет, Паганель, — ответил Гленарван.

— Страницами, вырванными из Библии! Признаться, жаль мне миссионеров,

просвещающих этих маорийцев. Нелегко им будет создать маорийские

библиотеки.

— А каким текстом из Библии дикари забили пыжи и стреляли в нас? —

спросил Гленарван.

— Текстом, который говорит, что мы должны уповать на бога, — ответил

Джон.

— Прочти нам вслух, Джон, — сказал лорд Гленарван.

И Джон прочел вслух текст, который пощадил порох.

— Псалом девяностый: «Ибо уповающий на мя — спасется».

— Друзья мои, — сказал Гленарван, — отнесем эти слова надежды нашим

мужественным спутницам, они вселят бодрость в их сердца!

Гленарван и его спутники поднялись на вершину горы по крутым тропинкам,

чтобы обследовать могилу вождя. Взбираясь, они с удивлением почувствовали,

что земля под их ногами время от времени вздрагивала, словно стенки котла,

в котором кипит вода. Очевидно, в недрах горы скопилось большое количество

паров, образовавшихся под действием подземного огня.

Это своеобразное явление не могло удивить людей, недавно проплывших

между гейзерами Уаикато. Они знали, что центральная область И-ка-на-мауи

подвержена землетрясениям. Это настоящее сито, сквозь скважины которого

выбиваются наружу горячие ключи и серные пары.

Паганель, уже ранее наблюдавший гору Муанганаму, обратил внимание

спутников на ее вулканическую природу. По мнению географа, Маунганаму была

одной из тех многочисленных конусообразных гор центральной части острова,

которым рано или поздно суждено превратиться в вулкан. Достаточно

незначительного механического воздействия, чтобы в этой почве из

беловатого кремнистого туфа образовался кратер.

— Что же, — заметил Гленарван, — здесь мы не в большей опасности, чем

над паровым котлом «Дункана». Земная кора по крепости не уступит листовому

железу.

— Согласен, — ответил майор, — но даже самый лучший паровой котел от

долгого употребления в конце концов лопается.

— Но я не стремлюсь оставаться всю жизнь на этой горе, Мак-Наббс! —

возразил Паганель. — Укажите мне безопасный путь, и я тотчас покину ее.

— Ах, почему Маунганаму не может сама нести нас, раз в ее недрах скрыта

такая колоссальная механическая сила! — воскликнул Джон Манглс. — Под

нашими ногами таятся, быть может, миллионы лошадиных сил, пропадающих

неиспользованными. «Дункану» хватило бы тысячной доли их, чтобы увезти нас

на край света!

Напоминание о «Дункане» навеяло на Гленарвана грустные мысли, ибо, как

ни было тяжко его собственное положение, он нередко забывал о нем, горюя

об участи своей команды.

Добравшись до вершины Маунганаму, где находились остальные спутники,

Гленарван все еще погружен был в печальные думы. Леди Элен, завидев мужа,

сейчас же пошла ему навстречу.

— Дорогой Эдуард, — сказала она, — выяснили ли вы наше положение?

Надеяться нам на спасение или нет?

— Будем надеяться, дорогая Элен, — ответил Гленарван. — Дикари никогда

не переступят запретной зоны, и у нас будет достаточно времени обдумать

план бегства.

— А теперь — в могилу! — весело воскликнул Паганель. — Она наша

крепость, наш замок, наша столовая, наш рабочий кабинет. В ней нас никто

не потревожит. Миссис Элен и мисс Грант, разрешите оказать вам

гостеприимство в моей прелестной обители.

Все пошли вслед за милейшим Паганелем. Когда дикари увидели, что

беглецы опять кощунственно оскверняют своим присутствием священную могилу,

то дали по ним множество залпов, разразившись ужасающими воплями,

звучавшими даже едва ли не громче этих выстрелов. К счастью, пули не

долетали далеко, они достигали лишь половины горы, а вопли терялись в

пространстве.

Элен, Мери Грант и их спутники, видя, что суеверие маорийцев

превосходит их гнев, спокойно вошли за ограду склепа.

Это место погребения новозеландского вождя было огорожено частоколом,

окрашенным в красную краску. Символические фигуры, настоящая татуировка по

дереву повести-авали о высоком происхождении и славных подвигах усопшего.

Между столбами частокола висели четки из амулетов, раковин и обточенных

камешков. Внутри ограды земля была покрыта ковром зеленых листьев. В

центре невысокий холмик указывал, что тут недавно была вырыта могила.

Кругом разложены были доспехи вождя: заряженные ружья, его копье, его

великолепный топор из зеленого нефрита, возле находился запас пуль и

пороха, нужных, по верованию дикарей, Кара-Тете для охоты в «вечной

жизни».

— Вот целый арсенал, который мы используем лучше, чем покойный! —

сказал Паганель. — Какая удачная мысль осенила этих дикарей брать оружие с

собой на тот свет!

— Э, да это ружья английского образца! — промолвил майор.

— Несомненно, — отозвался Гленарван. — И надо признаться, что обычай

дарить дикарям огнестрельное оружие довольно нелеп, ибо дикари пускают его

в ход против завоевателей, и они правы. Нам эти ружья очень пригодятся.

— А что нам пригодится еще более, — добавил Паганель, — это съестные

припасы и вода, предназначенные для Кара-Тете.

Действительно, родичи и друзья покойного не поскупились. Количество

продовольствия свидетельствовало о глубоком уважении, которое они питали к

высоким качествам вождя. Съестных припасов могло хватить десяти человекам

на полмесяца, а покойному вождю — на целую вечность. Пища была

растительная, она состояла из папоротника, сладкого патата и картофеля,

уже давно ввезенного в Новую Зеландию европейцами. В объемистых сосудах

хранилась чистая вода, обычно употребляемая новозеландцами во время еды.

Вблизи виднелась дюжина искусно сплетенных корзин, наполненных плитками

какой-то зеленой камеди, неизвестной нашим путешественникам.

Итак, беглецы были обеспечены пищей и питьем по меньшей мере на

несколько дней. Они отнюдь не заставили себя долго просить и начали

разбирать припасы вождя.

Гленарван, отобрав нужные продукты, передал их мистеру Олбинету.

Стюард, неизменно соблюдавший установленные формы даже при самых тяжелых

обстоятельствах, нашел, что меню обеда несколько скудно. К тому же он не

умел приготовлять эти коренья и в его распоряжении не было огня.

Но Паганель вывел его из затруднения, посоветовав закопать папоротник и

патат прямо в землю. Действительно, температура верхнего слоя земли была

очень высока, и если бы измерить ее термометром, то он, наверно, показал

бы от шестидесяти до шестидесяти пяти градусов тепла.

Мистер Олбинет чуть не обварился, ибо когда он рыл яму, собираясь

положить в нее коренья, то оттуда вырвался столб пара, взлетев со свистом

вверх на целую сажень.

Стюард в ужасе упал навзничь.

— Заверните кран! — крикнул майор и, подбежав с двумя матросами к яме,

с их помощью закидал яму кусками пемзы.

Паганель наблюдал за происходящим и что-то загадочно бормотал:

— Так… так… А почему бы и нет?

— Вас не обожгло? — спросил майор Олбинета.

— Нет, мистер Мак-Наббс, — ответил стюард, — я, право, не ожидал…

— …такой удачи! — воскликнул весело Паганель. — Оказывается, здесь

имеется не только пища и вода Кара-Тете, но и огонь в земле. Да, эта гора

— настоящий рай! Я предлагаю основать здесь колонию, заняться

землепашеством и ждать здесь конца наших дней! Мы будем Робинзонами горы

Маунганаму! Поистине я затруднился бы сказать, чего нам еще не хватает на

этой уютной вершине!

— Прочности самой вершины, — отозвался Джон Манглс.

— Ну! Не со вчерашнего же дня она существует, — возразил Паганель. —

Уже с давних времен она оказывает сопротивление действию подземного огня,

выдержит и то недолгое время, которое мы проведем на ней.

— Завтрак подан, — провозгласил мистер Олбинет таким торжественным

тоном, словно выполнял свои обязанности в Малькольм-Касле.

Беглецы тотчас принялись за еду, которую с некоторых пор столь

неукоснительно посылало им провидение при самых тяжелых обстоятельствах.

Путешественники не были слишком взыскательны в отношении выбора блюд,

но мнения о съедобном папоротнике разделились. Одни находили, что он

сладок и приятного вкуса, другим же он казался слизистым, безвкусным и

удивительно жестким. Зато сладкий патат, испеченный в горячей земле,

оказался превосходным. Паганель заметил, что усопший вождь был неплохо

снабжен для загробной жизни.

Когда голод был утолен, Гленарван предложил немедленно обсудить план

бегства.

— Как, уже? — жалобно воскликнул Паганель. — Вы собираетесь так скоро

покинуть это чудесное место?

— Допустим, что мы в Капуе, господин Паганель, — ответила Элен. — Но вы

знаете, что не следует подражать Ганнибалу [армии Ганнибала, задержавшись

в Капуе, совершенно разложились].

— Мадам, — ответил географ, — я никогда не позволю себе перечить вам,

вы желаете обсуждать план бегства, будем же обсуждать его!

— Прежде всего, — сказал Гленарван, — я полагаю, что нам следует бежать

до того, как нас вынудит к тому голод. У нас еще есть пока силы, и их надо

использовать. Предлагаю этой же ночью под защитой тьмы пробраться сквозь

расположение туземцев к восточной долине.

— Чудесно, если только маорийцы дадут нам пройти! — отозвался Паганель.

— Ну а если они не дадут, тогда что? — спросил Джон Манглс.

— Тогда мы прибегнем к сильно действующим средствам, — ответил

Паганель.

— Следовательно, у вас имеются сильно действующие средства? —

заинтересовался майор.

— В таком количестве, что я даже не знаю, что с ними делать, — заявил

географ, не вдаваясь ни в какие пояснения.

Оставалось ждать наступления ночи, чтобы попытаться прорваться сквозь

цепи маорийцев.

Дикари не двигались с места. Казалось, что их ряды не поредели, а даже

пополнились запоздавшими товарищами. Горящие там и сям костры образовали

словно огненный пояс вокруг горы. Когда соседние долины погрузились во

тьму, то казалось, будто гора Маунганаму вздымается из огромного костра, а

вершина ее теряется во мраке. Шестьюстами футами ниже слышались ропот,

крики, шум вражеского бивуака.

В девять часов, когда на землю спустилась беспросветная тьма, Гленарван

и Джон Манглс, прежде чем вести своих товарищей по столь опасному пути,

решили произвести разведку.

Они начали бесшумно спускаться и минут через десять были уже на узком

горном хребте, пересекавшем неприятельскую цепь на высоте пятидесяти

футов.

Сначала все шло хорошо. Лежавшие вокруг костров маорийцы, казалось, не

замечали двух беглецов, и те продвинулись еще на несколько шагов вперед.

Но внезапно слева и справа загремели выстрелы.

— Назад! — крикнул Гленарван. — У этих разбойников глаза как у кошек и

отменные ружья.

Гленарван и Джон Манглс поспешно поднялись обратно по крутому склону и

успокоили своих друзей, испуганных стрельбой. Шляпа Гленарвана оказалась

простреленной двумя пулями. Итак, отважиться идти по длиннейшему горному

хребту между двумя рядами стрелков было невозможно.

— Отложим это дело до завтра, — сказал Паганель. — Поскольку нам не

удалось обмануть бдительность туземцев, разрешите мне угостить их блюдом

моего собственного изготовления.

Было довольно прохладно. К счастью, Кара-Тете захватил в могилу свои

лучшие ночные одежды и теплые одеяла из формиума. Беглецы без стеснения

укутались в них, улеглись и вскоре, охраняемые суеверием туземцев,

спокойно уснули на тепловатой земле, содрогавшейся от клокочущих внутри

нее газов.

15. СИЛЬНО ДЕЙСТВУЮЩИЕ СРЕДСТВА ПАГАНЕЛЯ

На следующее утро, 17 февраля, первые лучи восходящего солнца разбудили

беглецов, спавших на вершине Маунганаму. Маорийцы давно уже бродили у

подножия горы, внимательно наблюдая за тем, что на ней происходит.

Яростные крики встретили европейцев, лишь только те показались из-за

частокола, оскверненного ими. Выйдя оттуда, они беглым взглядом окинули

окрестные горы, объятые туманом глубокие долины, озеро Таупо, воды

которого слегка рябил утренний ветер. Горя желанием узнать новый план

Паганеля, все окружили географа, вопросительно глядя на него.

Паганель не замедлил удовлетворить любопытство спутников.

— Друзья мои, — начал он, — мой план хорош тем, что если он и не

удастся, то наше положение от этого отнюдь не ухудшится. Но он должен

удаться, должен!

— А что это за план? — спросил Мак-Наббс.

— Мой план таков, — ответил Паганель. — Суеверие туземцев превратило

это место в убежище для нас, а теперь это же суеверие должно помочь нам

выбраться из него. Если мне удастся внушить Кай-Куму, будто мы пали

жертвой нашего кощунства, что нас поразили громы небесные, словом, что мы

погибли и погибли ужасной смертью, то не полагаете ли вы, что Кай-Куму

тотчас покинет подножие Маунганаму и вернется обратно в свое селение?

— Безусловно, — согласился Гленарван.

— А какой ужасной смертью вы умертвите нас? — спросила леди Элен.

— Смертью святотатцев, друзья мои, — ответил Паганель. — Карающее пламя

у нас под ногами. Откроем же ему путь!

— Что?! Вы хотите вызвать извержение вулкана? — воскликнул Джон Манглс.

— Да, искусственное, импровизированное, ярость которого мы будем

регулировать сами. Под нами клокочет огромное количество подземных паров и

пламени, стремящихся вырваться наружу! Организуем же для нашего блага

искусственное извержение!

— Хорошая мысль! — заметил майор. — Удачно задумано, Паганель!

— Вы понимаете, — продолжал географ, — мы притворимся, будто нас

пожрало пламя новозеландского Плутона, а сами в это время скроемся в

могиле Кара-Тете, где пробудем три, четыре, пять дней — словом, до тех

пор, пока дикари, убедившись в нашей гибели, удалятся.

— А вдруг они пожелают собственными глазами убедиться в постигшей нас

каре и взберутся на вершину? — промолвила мисс Грант.

— Нет, дорогая Мери, — ответил Паганель, — этого они никогда не

сделают. Гора находится под запретом, а если она сама покарает своих

осквернителей, то табу будет еще могущественней.

— Ваш план действительно хорошо задуман, — сказал Гленарван. — Против

него есть только одно соображение, а именно: вдруг дикари решат оставаться

у подошвы Маунганаму до тех пор, пока мы не умрем с голоду. Но это

маловероятно, особенно если мы будем осмотрительны.

— А когда мы приступим к осуществлению вашего плана? — спросила Элен.

— Сегодня вечером, — ответил Паганель, — лишь только стемнеет.

— Решено, — заявил Мак-Наббс. — Паганель, вы настоящий гений. Я человек

неувлекающийся, но тут и я ручаюсь за успех. Ах, дурачье! Мы им такое чудо

преподнесем, что оно на целое столетие отодвинет их обращение в

христианство, уж пусть миссионеры на нас за-это не сетуют!

Итак, план Паганеля был единодушно одобрен, и действительно, суеверие

маорийцев могло сильно способствовать его осуществлению. Идея была,

хороша, но привести ее в исполнение было не так-то легко. А вдруг вулкан

поглотит смельчаков, прорывших кратер? Сумеют ли они обуздать извержение,

когда пары, пламя, огненная лава буйно выплеснутся наружу? Не рухнет ли

вся вершина в огненную бездну? Ведь это значило разбудить те силы, власть

над которыми до сей поры принадлежала природе.

Паганель предвидел все эти опасности и рассчитывал действовать

осторожно, не доводя дело до крайности. Нужна была лишь видимость

извержения, чтобы обмануть маорийцев, а не его грозная реальность.

Каким долгим показался им этот день! Каждый отсчитывал казавшиеся

нескончаемыми часы! Все было приготовлено для бегства. Съестные припасы

разделили между беглецами, вручив каждому необременительный сверток. К ним

из запасов вождя присоединили ружья и несколько циновок. Само собой

разумеется, что эти приготовления делались втайне от дикарей, за

частоколом.

В шесть часов вечера стюард подал сытный обед. Никто не мог предвидеть,

где и когда в этих долинах удастся подкрепить силы, и потому ели впрок.

Основным блюдом явилось полдюжины крупных тушеных крыс, пойманных

Вильсоном. Леди Элен и Мери Грант наотрез отказались отведать этой дичи,

столь ценимой в Новой Зеландии, но мужчины отдали ей честь словно

настоящие маорийцы. Мясо крыс оказалось действительно превкусным, и от

шести грызунов остались лишь обглоданные кости.

Наступили сумерки. Солнце скрылось за грядой густых грозовых туч. На

горизонте сверкали молнии, и издали громыхал гром.

Паганель был в восторге от грозы: ведь она благоприятствовала его

замыслам и придавала затеянному спектаклю большее правдоподобие. Дикари

относятся с суеверным страхом к этим грозным явлениям природы.

Новозеландцы слышат в громе разъяренный голос своего божества Нуи-Атуа, а

в молнии видят гневное сверкание его очей.

Значит, само божество явилось покарать нечестивцев, нарушивших табу. В

восемь часов вечера вершину Маунганаму окутал зловещий мрак. Небо

подготовило черный фон для взрыва пламени, который собирался вызвать

Паганель. Маорийцы не могли уже больше видеть узников. Настала пора

действовать, и действовать без промедления. Гленарван, Паганель,

Мак-Наббс, Роберт, стюард и оба матроса дружно принялись за работу.

Место для кратера было выбрано в тридцати шагах от могилы Кара-Тете.

Важно было, чтобы извержение пощадило могилу, ибо с исчезновением ее

перестало бы действовать табу.

В этом месте Паганель заметил огромную каменную скалу, вокруг которой

клубились пары. Очевидно, эта скала прикрывала небольшой кратер,

естественно образовавшийся на этом месте, и лишь ее тяжесть препятствовала

извержению. Если удастся откатить камень в сторону, то пары и лава тотчас

вырвутся наружу через освободившееся отверстие.

Землекопы использовали в качестве рычагов колья, вырванные из

частокола, и с силой начали выворачивать огромную каменную глыбу. Под их

дружным напором глыба вскоре закачалась. Они вырыли для нее по склону горы

небольшую траншею, по которой та могла бы скатиться вниз. По мере того как

они приподнимали глыбу, сотрясение почвы ощущалось все сильнее. Из-под

тонкой коры земли доносились глухой рев и свист пламени. Отважные

землекопы, словно циклопы, раздувающие огонь, работали молча. Вскоре

несколько трещин, из которых выбивались горячие пары, показали, что место

становилось опасным. Но вот последнее усилие, и скала, сорвавшись с места,

стремительно покатилась вниз по склону горы и скрылась из виду.

В эту же минуту разверзся тонкий слой земли, из образовавшегося

отверстия с шумом вырвался огненный столб и хлынули кипящая вода и лава;

потоки их устремились по склону горы к лагерю туземцев и в долину.

Вся вершина содрогнулась. Казалось, она вот-вот рухнет в бездонную

пропасть.

Гленарван и его спутники еле успели спастись от извержения, отбежав за

ограду могилы, но все же легкие брызги почти кипящей воды ошпарили их.

Вода сначала распространяла легкий запах говяжьего навара, а затем сильный

запах серы. Ил, лава, вулканические обломки — все слилось в едином потоке,

бороздившем склоны Маунганаму. Соседние горы осветились отблеском

извержения. Глубокие долины ярко озарились заревом. Дикари вскочили на

ноги и завопили, а лава подбиралась уже к их лагерю, и дикари бросились

бежать. Взобравшись на соседние холмы, они с ужасом наблюдали это грозное

явление, этот вулкан, поглотивший, по велению их разгневанного божества,

святотатцев. которые осквернили священную гору. Когда грохот извержения

несколько ослабевал, то слышно было, как маорийцы возглашали:

— Табу! Табу! Табу!

Тем временем из кратера Маунганаму вырывалось огромное количество

паров, раскаленных камней, лавы. То был уже не гейзер вроде тех, что

встречаются вблизи вулкана Гекла в Исландии, это был такой же вулкан, как

сама Гекла. Вся клокочущая огненная масса, сдерживаемая до тех пор

поверхностью вершины Маунганаму, ибо достаточным выходом для нее был

вулкан Тонгариро, теперь, когда ей открыли новый выход, со страшной силой

устремилась в него, и в эту ночь, вследствие закона равновесия сосудов,

другие вулканические извержения значительно ослабели.

Через час после начала извержения этого нового на земном шаре вулкана

по его склонам уже неслись широкие потоки огненной лавы. Бесчисленное

множество крыс покинуло норы, убегая с охваченной пламенем земли.

В течение всей ночи среди бушевавшей грозы новый вулкан действовал с

такой страшной силой, которая не могла не внушать беспокойства Гленарвану,

ибо извержение расширяло воронку кратера.

Беглецы, укрывшись за частоколом, следили за все возраставшей силой

грозного явления природы.

Наступило утро, но ярость вулкана не ослабевала. К пламени

примешивались густые желтоватые пары. Всюду змеились потоки лавы.

Гленарван с бьющимся сердцем подстерегал сквозь щели частокола каждое

движение туземцев. Маорийцы бежали на соседние склоны, куда не достигало

извержение вулкана. У подножия горы лежало несколько обуглившихся трупов.

В отдалении, по направлению к «па», раскаленная лава сожгла десятка два

хижин, которые продолжали еще дымиться. Кое-где стояли группы

новозеландцев, с благоговейным ужасом взирая на объятую пламенем вершину

Маунганаму.

В это время среди воинов появился Кай-Куму, и Гленарван тотчас узнал

его. Вождь подошел с той стороны горы, где лава не текла, и остановился у

ее подножия с простертыми вперед руками, словно колдун, совершающий

заклинания; он немного покривлялся, причем смысл его кривляний не

ускользнул от беглецов, и, как предвидел Паганель, Кай-Куму наложил на

гору-мстительницу еще более строгое табу.

Вскоре маорийцы двинулись вереницами по извилистым тропинкам вниз, в

«па».

— Они уходят, — воскликнул Гленарван. — Они покидают свой сторожевой

пост! Наша военная хитрость удалась! Ну, моя дорогая Элен, мои добрые

товарищи, мы мертвы! Мы погребены. Но сегодня вечером мы воскреснем, мы

покинем нашу могилу, мы убежим от этих варваров!

Трудно представить себе радость беглецов. Во всех сердцах снова

затеплилась надежда. Отважные путешественники забыли о прошлом, забыли о

будущем, думая лишь о настоящем. А между тем добраться до какой-нибудь

английской колонии было нелегко, странствуя среди этого неведомого края.

Но поскольку им удалось обмануть Кай-Куму, то казалось, что уже теперь

никакие дикари Новой Зеландии не страшны.

Майор отнюдь не скрывал своего презрения к маорийцам и не скупился на

бранные слова по их адресу. В этом он и Паганель состязались. Паганель

именовал туземцев дурацкими ослами, идиотами Тихого океана, дикарями

Бедлама, кретинами и проч. и проч.

Однако беглецам следовало пробыть еще целый день до того, как бежать.

Это время употребили на обсуждение плана бегства. К счастью, Паганель

сохранил свою драгоценную карту Новой Зеландии и смог указать наиболее

безопасные пути.

Обсудив вопрос со всех сторон, решили направиться на восток, к бухте

Пленти. Этот путь проходил по местам неисследованным, но зато безлюдным. А

путешественников, уже привыкших выходить из всевозможных затруднений,

страшило лишь одно — встреча с маорийцами. Они во что бы то ни стало

хотели избежать этого и стремились добраться до восточного побережья, где

миссионеры основали несколько колоний. К тому же эта часть острова

избежала ужасов войны, и отряды туземцев там не рыскали.

Расстояние от озера Таупо до бухты Пленти не превышало ста миль. Это

составляло десять дней пути, по десять миль в день. Конечно, путешествие

нелегкое, но среди этих отважных людей никто не думал об усталости. Лишь

бы добраться до какой-нибудь миссии, а там можно будет отдохнуть, выжидая

оказии до Окленда, который по-прежнему продолжал оставаться целью их

путешествия. Приняв это решение, Гленарван и его спутники продолжали до

самого вечера наблюдать за туземцами, но ни одного дикаря не видно было у

подошвы горы, и когда тьма поглотила окрестные долины, то ни один костер

не указывал на присутствие маорийцев. Путь был свободен!

В девять часов вечера, среди непроглядного мрака, Гленарван подал

сигнал к выступлению. Захватив с собой оружие и одеяния Кара-Тете, все

начали осторожно спускаться с Маунганаму. Впереди шли Джон Манглс и

Вильсон, приглядываясь к малейшему проблеску света, останавливаясь при

любом шорохе. Каждый беглец, можно сказать, не шел, а скользил по склону,

словно стараясь слиться с ним.

Спустившись на двести футов, молодой капитан и матрос очутились на том

опасном горном хребте, который столь бдительно охраняли туземцы.

Если бы оказалось, что маорийцы хитрее беглецов и не дали себя обмануть

искусственно вызванным извержением, а только сделали вид, что уходят с

целью захватить беглецов, то именно здесь, на этом хребте, должно было

обнаружиться их присутствие. Несмотря на всю свою уверенность и на шутки

неунывающего Паганеля, Гленарван не мог не волноваться: от этого

десятиминутного перехода по гребню зависела жизнь его близких. Он

чувствовал, как билось сердце прижавшейся к нему жены. Однако Гленарвану

даже и в голову не приходила мысль повернуть обратно. Столь же далек от

этого был и Джон Манглс.

Молодой капитан полз впереди под покровом ночи по узкому гребню. За ним

ползли остальные, замирая, когда скатывался вниз по склону какой-нибудь

камень. Если дикари продолжали сторожить их у подножия хребта, то этот

необычный шорох непременно вызвал бы град ружейных выстрелов. Однако,

пробираясь ползком, словно змеи, вдоль покатого хребта, беглецы не могли

продвигаться быстро. Когда Джон Манглс дополз до самого низкого места

склона, то оказался едва в двадцати пяти футах от площадки, где еще

накануне был лагерь туземцев. Отсюда хребет круто шел в гору, и этот

подъем вел к лесу.

Во всяком случае, это опаснее место путешественники благополучно

миновали и начали молча подниматься в гору. Леса еще не было видно, но они

знали, что приближаются к нему, и, если только не наткнутся на засаду,

думал Гленарван, то, оказавшись в лесу, они будут в безопасности. В то же

время он понимал, что с этой минуты защита табу кончается, ибо восходящая

часть гребня не являлась уже частью горы Маунганаму, а лежала к востоку от

озера Таупо. Стало быть, тут следовало опасаться не только обстрела, но и

рукопашной схватки с туземцами.

В течение десяти минут беглецы бесшумно поднимались к вышележащему

плоскогорью. Джон еще не мог разглядеть леса, но тот должен был находиться

от них менее чем в двухстах футах.

Внезапно молодой капитан остановился и даже попятился назад. Ему

послышался во мраке какой-то шорох. Все замерли на месте. Джон Манглс так

долго стоял неподвижно, что спутники его встревожились. Они выжидали.

Неужели придется возвращаться искать убежища на вершине Маунганаму?

Но Джон Манглс, убедившись, что шум не возобновляется, снова осторожно

начал подниматься по узкому гребню. Вскоре впереди, в темноте, смутно

обрисовался лес. Еще несколько шагов — и беглецы укрылись под густой

листвой деревьев.

16. МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Темная ночь благоприятствовала побегу. Следовало воспользоваться

темнотой, чтобы подальше отойти от роковых берегов озера Таупо. Паганель

встал во главе маленького отряда, проявив снова во время этого трудного

странствования в горах свое изумительное чутье путешественника. Он с

непостижимой уверенностью пробирался по едва приметным тропинкам, не

уклоняясь ни на шаг в сторону. Правда, географу очень помогала никталопия:

его кошачьи глаза различали в непроницаемой тьме самые мелкие предметы.

В течение трех часов беглецы безостановочно шли по отлогим восточным

склонам гор. Паганель отклонился немного к юго-востоку, стремясь попасть в

узкое ущелье между горными цепями Кайманава и Вахити-Рэндж, по которому

проходит дорога от Окленда к бухте Хокса. Миновав это ущелье, он

предполагал оставить в стороне дорогу под защитой высоких гор и

пробираться к побережью по необитаемой части провинции.

К девяти часам утра, после двенадцати часов ходьбы, было пройдено

двенадцать миль. Требовать большего от мужественных женщин было

невозможно. К тому же место оказалось подходящим для привала. Добрались до

ущелья, разделявшего обе горные цепи. Дорога в Оберленд осталась справа,

она шла по направлению к югу. Паганель, справившись по карте, свернул к

северо-востоку, и в десять часов маленький отряд очутился у крутого

горного уступа. Здесь вынули из сумок съестные припасы и оказали им

должную честь. Даже Мери Грант и майор, которым съедобный папоротник был

не по вкусу, теперь ели его с аппетитом.

Отдохнув до двух часов пополудни, путешественники опять двинулись к

востоку и вторично остановились на привал вечером в восьми милях от гор.

Здесь все с наслаждением растянулись под открытым небом и уснули крепким

сном.

На следующий день дорога оказалась труднее. Приходилось идти через

живописный район вулканических озер, гейзеров и дымящихся серных сопок,

лежащих к востоку от Вахити. Этот путь был приятен для глаз, но не для

ног. Все время приходилось делать обходы, крюки, преодолевать утомительные

препятствия. Но какое необычайное зрелище! Сколько бесконечного

разнообразия дарит природа.

На обширном пространстве в двадцать квадратных миль подземные силы

проявляли себя во всем своем разнообразии. Из рощ дикого чайного дерева

струились прозрачные соляные источники, над которыми реяли мириады

насекомых. Вода этих источников едко пахла жженым порохом и оставляла на

земле белый осадок, напоминавший ослепительно сверкающий снег. Источники

почти кипели, тогда как соседние стлались ледяной скатертью. Гигантские

папоротники росли по их берегам в условиях, казалось, сходных с условиями

силурийской эры.

Со всех сторон били водяные струи, окутанные парами, точно фонтаны в

парке. Одни из них били непрерывно, другие с перерывами, словно подчиняясь

прихоти своенравного Плутона. Фонтаны шли амфитеатром по естественным

уступам. Воды их, смешанные с клубами белого пара, разъедая полупрозрачные

ступени гигантских природных лестниц, струились по ним кипящими

водопадами, насыщая собой целые озера.

На смену горячим ключам и бурным гейзерам пошли серные сопки. Земля

казалась покрытой крупными волдырями. Это были полупотухшие кратеры, через

многочисленные трещины которых выбивались различные газы. Воздух насыщен

был едким, неприятным запахом серной «кислоты, и земля кругом была усеяна

кристаллами серы. Здесь целыми веками накапливались неисчислимые

богатства, и сюда, в эти еще мало исследованные области Новой Зеландии,

вторгнется промышленность, если когда-нибудь серные источники в Сицилии

иссякнут.

Можно себе представить, как трудно было путешественникам продвигаться

среди такого нагромождения препятствий! Место для привала найти было

нелегко, и охотникам не попадалось ни одной птицы, достойной быть

ощипанной руками мистера Олбинета. Приходилось довольствоваться съедобным

папоротником и сладким пататом — скудной едой, которая не могла

восстановить силы изнуренных пешеходов, и потому каждый стремился как

можно скорее выбраться из этой бесплодной, пустынной местности.

Однако понадобилось не менее четырех дней, чтобы пересечь этот

труднопроходимый край, и лишь 23 февраля путешественники могли

расположиться лагерем в пятидесяти милях от Маунганаму, у подошвы

безыменной горы, обозначенной на карте Паганеля. Перед их глазами

расстилались равнины, поросшие кустарником, и высокие леса маячили на

горизонте.

Конечно, это было приятно, но лишь в том случае, если эти места не

привлекли уже слишком много обитателей, но до сих пор путешественники не

видели даже тени туземца.

В этот день Мак-Наббс и Роберт подстрелили трех киви, очень скрасивших

обед, но, увы, ненадолго, ибо через несколько минут от дичи не осталось и

следа.

За десертом, состоявшим из картофеля и сладкого патата, Паганель внес

предложение, восторженно поддержанное всеми: назвать безыменную гору,

вершина которой терялась на высоте трех тысяч футов в облаках, именем

Гленарвана. Географ тщательно нанес имя шотландского лорда на свою карту.

Бесполезно описывать остальную часть путешествия: дни проходили

однообразно и малоинтересно.

Путешественники шли обычно целый день по лесам и равнинам. Джон Манглс

определял направление по солнцу и звездам. Милосердное небо не посылало ни

сильного зноя, ни проливного дождя. Тем не менее все возраставшая от

перенесенных испытаний усталость замедляла продвижение, и им хотелось

поскорее добраться до миссий.

Все же они продолжали разговаривать между собой, но общие разговоры

прекратились. Отряд разбился на отдельные группы. И каждый был поглощен

своей заботой.

Большую часть пути Гленарван шел один, все чаще вспоминая по мере

приближения к побережью яхту «Дункан» и ее команду. Он не думал об

опасностях, которые подстерегали их на пути к Окленду, а думал о своих

погибших матросах. Страшная картина эта все время мерещилась ему.

О Гарри Гранте никто больше не упоминал. К чему, когда помочь ему все

равно не могли! Если имя капитана и упоминалось, то лишь в беседах его

дочери с Джоном Манглсом.

Молодой капитан никогда не напоминал молодой девушке того, что она

сказала ему в ту ужасную ночь в храме. Чувство деликатности не позволяло

ему злоупотреблять признанием, которое вырвалось у нее в минуту отчаяния.

Говоря о Гарри Гранте, Джон Манглс всегда строил проекты будущих

поисков капитана Гранта. Он уверял Мери, что лорд Гленарван организует

новую экспедицию. Молодой капитан исходил из того, что подлинность

найденного в бутылке документа не подлежала сомнению. Следовательно, Гарри

Грант находится где-то живой и невредимый. А если так, то надо обшарить

весь шар земной, а его найти!

Мери упивалась этими речами. Они жили с Джоном Манглсом одними мыслями,

одними надеждами. Элен часто принимала участие в этих разговорах, и хотя

не разделяла надежд молодых людей, но воздерживалась напоминать им о

печальной действительности.

Мак-Наббс, Роберт, Вильсон и Мюльреди старались, не удаляясь от

товарищей, настрелять как можно больше дичи.

Паганель, неизменно закутанный в плащ из формиума, молчаливый,

задумчивый, держался в стороне.

Следует оговориться, что, хотя испытания, опасности, усталость и

лишения превращают обычно людей, даже с очень хорошим характером, в

придирчивых и раздражительных, наши путешественники остались по-прежнему

преданы друг другу, тесно сплочены и каждый был готов пожертвовать жизнью

ради другого.

25 февраля дорогу путникам преградила река, то была, судя по карте

Паганеля, Уаикаре. Ее перешли вброд.

В течение двух дней тянулись равнины, поросшие кустарником. Итак,

половина пути между озером Таупо и побережьем океана была пройдена

благополучно, хотя все очень устали.

Затем начались дремучие, бесконечные леса, напоминавшие австралийские,

только вместо эвкалиптов здесь росли каури. Хотя у Гленарвана и его

спутников способность восторгаться за четыре месяца странствований

притупилась, но все же они восхищались гигантскими соснами, достойными

соперниками ливанских кедров и мамонтовых деревьев Калифорнии. Стволы этих

сосен были так высоки, что только футах в ста от земли начинались ветви.

Деревья росли небольшими группами. Лес состоял из бесконечного количества

отдельных небольших рощ, деревья которых простирали свои зеленые зонты на

двести футов над землей.

Некоторые деревья еще молодые, едва достигшие ста лет, походили на

красные ели европейских стран: они были увенчаны конусообразными кронами

темного цвета. Старые деревья, возрастом пятьсот — шестьсот лет, были

словно огромные шатры зелени, покоившиеся на бесчисленных переплетающихся

ветвях. У этих патриархов новозеландских лесов стволы были до пятидесяти

футов в окружности. Все наши путники, взявшись за руки, не могли бы

охватить такой гигантский ствол.

Три дня маленький отряд брел под огромными зелеными сводами

девственного леса по глинистой почве, на которую никогда не ступала нога

человека. Это видно было по нагроможденным повсюду кучам смолистой камеди,

которая на долгие годы могла бы обеспечить туземцев товаром для торговли с

европейцами.

Охотники встречали большие стаи киви, столь редко попадающиеся в тех

местностях, где бывают маорийцы. В этих недоступных лесах птицы укрылись

от новозеландских собак. Мясо их было здоровой и обильной пищей для

путников.

Паганелю даже удалось высмотреть в самой гуще леса пару гигантских

птиц. В нем тотчас же пробудился инстинкт натуралиста. Он позвал своих

спутников, и, невзирая на усталость, он, майор и Роберт бросились

преследовать их. Эта любознательность ученого вполне понятна, если

предположить, что он признал в них птиц «моа» из семейства «dinormis»,

которых многие естествоиспытатели считают породой, исчезнувшей с лица

земли. Кроме того, встреча с этими птицами подтвердила предположение

Гофштеттера о существовании бескрылых гигантов Новой Зеландии.

Моа, которых преследовал Паганель, эти современники мегатерий и

птеродактилей, были ростом футов восемнадцати. Это были неестественно

огромные и очень трусливые страусы, ибо они обратились в бегство с

молниеносной быстротой. Ни одна пуля не догнала их! Спустя несколько минут

погони эти неуловимые моа скрылись за высокими деревьями.

Вечером 1 марта Гленарван и его спутники вышли наконец из леса и

расположились лагерем у подошвы горы Икиранги, высотой в пять с половиной

тысяч футов.

Итак, путешественники прошли около ста миль от горы Маунганаму и не

больше тридцати миль отделяли их от берега океана. Джон Манглс надеялся

сделать этот переход от Маунганаму до побережья в десять дней, но он не

подозревал об ожидающих впереди трудностях пути.

На деле оказалось, что частые обходы, всевозможные препятствия,

неправильное определение местоположения отряда удлинили маршрут еще на

одну пятую, и путешественники, добравшись до горы Икиранги, пришли в

полное изнеможение.

Чтобы выйти на побережье, требовалось еще два дня, причем

путешественники должны были удвоить свою энергию и бдительность, ибо

вступили в местность, которую посещают туземцы. Однако все преодолели

усталость и на следующий день на рассвете вновь двинулись в путь.

Особенно трудным оказался путь между горами Икиранги справа и Гарди,

возвышавшейся слева на три тысячи семьсот футов. Здесь равнина на

протяжении десяти миль заросла гибкими растениями, метко прозванными

«лианы-душители». На каждом шагу руки и ноги запутывались в них, они,

словно змеи, цепко обвивались вокруг всего тела. В течение двух дней

приходилось продвигаться вперед с топором в руках, борясь с этой

многоголовой гидрой, с этими несносными растениями, которых Паганель

охотно причислил бы к классу животных-растений.

Здесь, среди равнин, охотиться было невозможно, и охотники не вносили

обычного вклада пищи. Съестные припасы истощались, пополнить их было

нечем. Вода иссякла, и путники не могли утолить жажду, еще в большей

степени усугублявшуюся усталостью.

Гленарван и его близкие испытывали страшные муки. Впервые они готовы

были пасть духом. Наконец, еле продвигаясь вперед, измученные путники,

повинуясь лишь инстинкту самосохранения, добрались до мыса Лоттин на

побережье Тихого океана.

Здесь виднелось несколько заброшенных хижин разгромленного войной

селения, заброшенные поля, повсюду следы грабежа, пожара. И тут судьба

готовила несчастным путникам еще новое ужасное испытание.

Они брели вдоль берега, как вдруг в одной миле от них появился отряд

туземцев. Дикари устремились к ним, размахивая оружием. Податься было

некуда, ибо за их спиной было море. Гленарван, собрав последние остатки

сил, хотел отдать приказ защищаться, как вдруг Джон Манглс воскликнул:

— Пирога! Пирога!

Действительно, на плоском песчаном берегу, в двадцати шагах от

беглецов, виднелась севшая на мель пирога с шестью веслами. Гленарван и

его спутники мгновенно сдвинули пирогу с мели, прыгнули в нее и поплыли

прочь от опасного берега. Джон Манглс, Мак-Наббс, Вильсон, Мюльреди сели

на весла. Гленарван взялся за руль, обе женщины, Олбинет, Паганель и

Роберт разместились на корме.

В десять минут пирога находилась уже в четверти мили от берега. Море

было спокойно. Беглецы молчали.

Джон, не желая слишком далеко удаляться от берега, намеревался отдать

приказ плыть вдоль побережья, как вдруг весло замерло у него в руках:

из-за мыса Лоттин показались три пироги — то была погоня.

— В море! В море! — крикнул молодой капитан. — Лучше утонуть в волнах!

Четыре гребца налегли на весла, и пирога снова понеслась в открытое

море. В течение получаса ей удалось сохранять прежнее расстояние между

собой и преследователями, но несчастные, измученные люди вскоре ослабели,

и вражеские пироги стали приближаться. Они находились теперь меньше чем в

двух милях расстояния. Итак, не было никакой возможности избежать

нападения туземцев, а те приготовились уже стрелять.

Что оставалось делать Гленарвану?

Стоя на корме пироги, он обводил горизонт взглядом, словно ожидая

откуда-то помощи. Чего он ждал? Чего хотел? Или предчувствовал что-то?

Вдруг его взор вспыхнул радостью, рука протянулась вперед, указывая на

какую-то точку вдали.

— Корабль! — крикнул он. — Корабль, друзья мои! Гребите! Гребите

сильней!

Ни один из четырех гребцов не обернулся, чтобы взглянуть на это

неожиданно появившееся судно, ибо нельзя было упустить ни одного взмаха

весла. Лишь Паганель, поднявшись, направил подзорную трубу на указанную

Гленарваном точку.

— Да, — проговорил географ, — это судно — пароход. Он разводит пары,

идет к нам. Дружней, храбрые товарищи!

Беглецы с новой энергией налегли на весла, и снова в течение получаса

пирога удерживала преследователей на том же расстоянии. Пароход

вырисовывался все яснее и яснее. Уже четко можно было разглядеть две его

мачты со спущенными парусами и густые клубы черного дыма.

Гленарван, передав руль Роберту, схватил подзорную трубу Паганеля и

внимательно следил за каждым движением судна.

Но что должны были почувствовать Джон Манглс и остальные беглецы, когда

они увидели, что черты лица Гленарвана исказились, лицо побледнело и

подзорная труба выпала из рук. Одно слово объяснило им это внезапное

потрясение.

— «Дункан»! — воскликнул Гленарван. — «Дункан» и каторжники.

— «Дункан»! — воскликнул Джон Манглс, бросая весло и сразу вставая.

— Да! Смерть! Смерть с двух сторон, — прошептал Гленарван, сломленный

отчаянием.

Действительно, это была яхта — яхта с командой бандитов! У майора

невольно вырвалось проклятие. Это было уж слишком!

Между тем пирога была предоставлена самой себе. Куда плыть? Куда

бежать? Кого предпочесть, дикарей или каторжников?

С ближайшей пироги раздался выстрел, пуля попала в весло Вильсона.

Несколько ударов весел, и пирога приблизилась к «Дункану». Яхта шла полным

ходом и находилась в какой-нибудь полумиле от беглецов.

Джон Манглс, видя, что они окружены, не знал, куда направить пирогу.

Обе несчастные женщины, стоя на коленях, в отчаянии молились. Дикари

открыли беглый огонь, пули градом сыпались вокруг пироги. Вдруг раздался

оглушительный выстрел, над головами беглецов пролетело пушечное ядро: это

был выстрел из пушки, находившейся на «Дункане». Очутившись под

перекрестным огнем, беглецы замерли на месте между «Дунканом» и пирогами.

Джон Манглс, обезумев от отчаяния, схватил топор, собираясь прорубить

днище пироги и потопить ее, как вдруг голос Роберта остановил его.

— Том Остин! Том Остин! — кричал мальчуган. — Он на борту! Я вижу его!

Он узнал нас, он машет шляпой!

Топор Джона повис в воздухе. Над головой беглецов со свистом пронеслось

второе ядро, расколовшее ближайшую пирогу. На «Дункане» грянуло громкое

«ура». Дикари в ужасе повернули пироги и стремительно поплыли обратно к

берегу.

— К нам! К нам. Том! — громовым голосом крикнул Джон Манглс.

Через несколько минут десять беглецов, не соображая каким образом,

ничего не понимая, были уже в безопасности на борту «Дункана».

17. ПОЧЕМУ «ДУНКАН» КРЕЙСИРОВАЛ ВДОЛЬ ВОСТОЧНОГО БЕРЕГА НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ

Невозможно описать чувства Гленарвана и его друзей, когда их слуха

коснулись старинные напевы Шотландии. В тот момент, когда они поднимались

по трапу, на палубе «Дункана» волынщик заиграл народную, песню древнего

клана Малькольм и восторженное «ура» приветствовало возвращение лорда.

Гленарван, Джон Манглс, Паганель, Роберт, даже майор — все плакали и

обнимались. То был порыв радости, восторга. Географ совсем потерял голову:

он приплясывал, как сумасшедший, и угрожал своей неразлучной трубой уже

подплывавшим к берегу уцелевшим пирогам.

Но, видя, какими лохмотьями покрыты Гленарван и его спутники, как они

исхудали, заметив, как бледны их лица, хранившие следы пережитых страшных

мук, команда яхты тотчас прервала бурные излияния радости. На борт

«Дункана» вернулись тени тех отважных, блестящих путешественников, которые

три месяца тому назад, полные надежд, устремились на розыски капитана

Гранта. Случай, только случай, привел их на судно, которое они никогда уже

больше не надеялись увидеть. Но в каком ужасном виде возвратились они, как

истощены, как слабы они были!

Но раньше чем подумать об отдыхе, о пище, о питье, Гленарван спросил

Тома Остина: каким образом «Дункан» очутился у восточного берега Новой

Зеландия? Каким образом не попал в руки Бена Джойса? Какой сказочно

счастливый случай привел яхту навстречу беглецам?

«Почему? Как? Зачем?» — посыпались со всех сторон вопросы.

Старый моряк не знал, кого слушать. Наконец он решил слушать только

Гленарвана и отвечать только ему.

— А где же каторжники? — спросил Гленарван. — Что сделали вы с

каторжниками?

— С каторжниками? — переспросил озадаченный Том Остин.

— Ну да! С теми негодяями, которые хотели захватить яхту.

— Какую яхту? — спросил Том Остин. — Вашу яхту?

— Ну да, Том, яхту «Дункан». Ведь явился же к вам Бен Джойс?

— Никакого Бена Джойса не знаю. Никогда не видывал такого, — ответил

Остин.

— Как «никогда»?! — воскликнул Гленарван, пораженный ответом старого

моряка. — Так почему же. Том, почему «Дункан» крейсирует сейчас вдоль

берега Новой Зеландии?

Если Гленарван, Элен, Мери Грант, Паганель, майор, Роберт, Джон Манглс,

Мюльреди, Вильсон не понимали, чему так удивлялся старый моряк, то каково

же было их изумление, когда Том спокойно ответил:

— Он крейсирует здесь по вашему приказанию, сэр.

— Как по моему приказанию?! — воскликнул Гленарван.

— Так точно, сэр, я только выполнял распоряжение, содержавшееся в вашем

письме от четырнадцатого января.

— В моем письме? В моем письме? — восклицал Гленарван.

Тут десять путешественников окружили Тома Остина и пожирали его

глазами: значит, письмо, написанное у реки Сноуи, все-таки дошло до

«Дункана»?

— Давайте объяснимся, — сказал Гленарван, — а то мне кажется, что я

грежу. Вы получили письмо. Том?

— Да.

— В Мельбурне?

— В Мельбурне, в тот момент, когда я закончил ремонт.

— И это письмо?..

— Оно было написано не вашей рукой, но подпись была ваша, сэр.

— Правильно. Мое письмо вам доставил каторжник по имени Бен Джойс?

— Нет, сэр, моряк по имени Айртон, боцман с «Британии».

— Ну да! Айртон и Бен Джойс — это одно и то же лицо! А что было

написано в этом письме?

— В нем вы приказывали мне покинуть Мельбурн и идти крейсировать у

восточного побережья…

— Австралии! — крикнул Гленарван с горячностью, смутившей старого

моряка.

— Австралии? — удивленно переспросил Том, широко открывая глаза. — Нет!

Новой Зеландии!

— Австралии, Том, Австралии! — хором подтвердили спутники Гленарвана.

Тут на Остина нашло помрачение. Гленарван говорил с такой уверенностью,

что старому моряку показалось, будто он действительно ошибся, читая

письмо. Неужели он, преданный, исполнительный моряк, мог так ошибиться? Он

смутился и покраснел.

— Успокойтесь, Том, — ласково проговорила Элен, — видно, так было

суждено.

— Да нет же, миссис, простите меня, — пробормотал старый моряк. — Это

невозможно! Я не ошибся! Айртон тоже прочел это письмо, и он уговаривал

меня, чтобы я вопреки вашему приказанию повел яхту к австралийским

берегам!

— Айртон? — воскликнул Гленарван.

— Он самый. Айртон убеждал меня, что в письме ошибка и что вы назначили

местом встречи — залив Туфолда.

— У вас сохранилось письмо, Том? — спросил крайне заинтересованный

майор.

— Да, мистер Мак-Наббс, — ответил Остин. — Я сейчас его принесу.

И Остин побежал к себе в каюту. Во время его отсутствия все молчали и

переглядывались. Только майор, вперив взор в Паганеля и скрестив на груди

руки, проговорил:

— Ну, знаете, Паганель, это уж слишком!

— А? Что вы сказали? — пробормотал географ.

Согнув спину, с очками на лбу, он удивительно похож был на гигантский

вопросительный знак.

Остин возвратился. Он держал в руке письмо, написанное Паганелем и

подписанное Гленарваном.

— Прочтите, пожалуйста, — сказал старый моряк.

Гленарван взял письмо и стал читать:

— «Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и отвести «Дункан»,

придерживаясь тридцать седьмой параллели, к восточному побережью Новой

Зеландии…»

— Новой Зеландии! — воскликнул, сорвавшись с места, Паганель.

Он вырвал письмо из рук Гленарвана, протер себе глаза, поправил очки на

носу и в свою очередь прочел письмо.

— Новой Зеландии! — повторил он непередаваемым тоном, роняя письмо.

В этот момент он почувствовал, что на его плечо легла чья-то рука. Он

оглянулся. Перед ним стоял майор.

— Что ж, почтеннейший Паганель, — невозмутимо сказал Мак-Наббс, —

хорошо еще, что вы не послали «Дункан» в Индо-Китай.

Эта шутка доконала бедного географа. Грянул дружный, гомерический

хохот. Паганель, как сумасшедший, бегал взад и вперед по палубе, сжимая

голову руками и рвал на себе волосы. Он не понимал, что делает и что он

намерен делать. Спустившись по трапу с юта, он бесцельно принялся ходить,

спотыкаясь, по палубе, наконец поднялся на бак. Там он споткнулся о

свернутый канат, пошатнулся и ухватился за какую-то подвернувшуюся ему под

руку веревку.

Раздался оглушительный грохот. Пушка выстрелила. Град картечи

взбороздил спокойные воды океана. Злополучный Паганель, оказывается,

уцепился за спусковую веревку заряженной пушки, и грянул выстрел. Географа

отбросило на трап бака, и он провалился в кубрик.

За возгласом удивления последовал крик ужаса. Все решили, что произошло

несчастье. Матросы гурьбой бросились вниз и вынесли Паганеля на палубу.

Его длинное тело скрючилось вдвое, он был, по-видимому, не в силах

говорить. Его перенесли на ют. Майор, заменявший при несчастных случаях

врача, хотел раздеть бедного Паганеля, чтобы перевязать его раны, но не

успел он прикоснуться к умирающему, как тот подскочил, словно от

электрического тока.

— Ни за что! Ни за что! — вскричал он поспешно, запахнувшись в свою

дырявую одежду, и быстро застегнул ее на все пуговицы.

— Но послушайте, Паганель… — сказал майор.

— Нет, говорю я!

— Надо же осмотреть…

— Я не позволю осматривать себя.

— А вдруг у вас сломаны… — уговаривал Мак-Наббс.

— Да, сломаны, — подтвердил Паганель, твердо становясь на длинные ноги,

— но то, что я сломал, починит плотник.

— А что вы сломали?

— Столб, подпирающий палубу, когда летел вниз.

Эти слова вызвали новый, еще более громкий взрыв хохота. Такой ответ

совершенно успокоил всех друзей почтенного Паганеля, который вышел цел и

невредим из своего приключения с пушкой.

«Как странно, — подумал майор, — до чего стыдлив этот географ!»

Когда Паганель пришел в себя, ему предстояло ответить еще на один

неизбежный вопрос.

— Теперь, Паганель, отвечайте чистосердечно, — сказал Гленарван. — Я

признаю, что ваша рассеянность была для нас благодеянием. Если бы не вы,

то «Дункан», несомненно, попал бы в руки каторжников. Если бы не вы, то

нас снова захватили бы маорийцы. Но, ради бога, ответьте мне, в силу какой

странной ассоциации идей вы вместо «Австралия» написали в письме «Новая

Зеландия»?

— Да потому, черт возьми, написал, — воскликнул Паганель, — что…

Но тут он посмотрел на Роберта и на его сестру и осекся. Потом ответил:

— Что поделаешь, дорогой Гленарван! Я безумец, я сумасшедший, я

неисправимое существо. И, видно, таким я умру.

— Если только с вас раньше не сдерут кожу, — заметил майор.

— Сдерут? — гневно воскликнул географ. — Это что, намек?

— Какой намек, Паганель? — спросил спокойно Мак-Наббс.

На этом разговор оборвался. Таинственное появление «Дункана»

разъяснилось. Чудом спасшиеся путешественники мечтали лишь об одном —

поскорее попасть в свои удобные, уютные каюты, а затем позавтракать.

Когда леди Элен, Мери Грант, майор, Паганель и Роберт ушли, Гленарван и

Джон Манглс задержались на палубе, желая кое о чем расспросить Тома.

— А теперь, мой старый Том, — обратился Гленарван к Тому Остину, —

скажите мне: вас не удивил мой приказ крейсировать у берегов Новой

Зеландии?

— Да, сэр, признаться, я был очень удивлен, — ответил старый моряк. —

Но я не имею обыкновения критиковать получаемые приказания, а просто

повинуюсь им. Мог ли я поступить иначе? Не выполни я в точности вашего

приказа и произойди от этого какая-нибудь катастрофа, то виноват был бы я.

А вы, капитан, разве поступили бы иначе? — спросил он Джона Манглса.

— Нет, Том, я поступил бы точно так же, как вы.

— Но что же вы подумали? — спросил Гленарван.

— Я подумал, сэр, что в интересах Гарри Гранта надо плыть туда, куда вы

приказываете. Я решил, что в силу каких-то новых соображений вы

отправитесь в Новую Зеландию на каком-нибудь другом судне, а мне следует

ждать вас у восточного побережья этого острова. Кстати, отплывая из

Мельбурна, я никому не сообщил, куда именно мы направляемся, и команда

узнала об этом лишь тогда, когда мы были в открытом море. Но тут на борту

случилось происшествие, которое очень смутило меня!

— Что именно. Том? — спросил Гленарван.

— Да то, что когда на следующий день после нашего отплытия из Мельбурна

боцман Айртон узнал, куда идет «Дункан»…

— Айртон! — воскликнул Гленарван. — Разве он на яхте?

— Да, сэр.

— Айртон здесь! — повторил Гленарван, глядя на Джона Манглса.

— Судьба, — отозвался молодой капитан.

Мгновенно, с быстротой молнии, перед глазами этих двух людей

промелькнули все злодеяния Айртона: задуманное им предательство, рана

Гленарвана, покушение на убийство Мюльреди, муки, испытанные отрядом,

заведенным в болото у берегов Сноуи. И вот теперь, в силу удивительного

стечения обстоятельств, каторжник находится в их власти.

— А где же он? — живо спросил Гленарван.

— В каюте бака под стражей, — ответил Том Остин.

— А почему вы арестовали его?

— Потому, что когда Айртон увидел, что яхта плывет в Новую Зеландию, то

пришел в ярость и хотел заставить меня изменить направление судна, потому,

что он угрожал мне, потому, наконец, что он начал подстрекать мою команду

к бунту. Я понял, что это опасный малый, и принял необходимые меры

предосторожности.

— А что было дальше?

— С тех пор он сидит в каюте и не пытается из нее выйти.

— Вы хорошо поступили. Том!

Тут Гленарвана и Джона Манглса пригласили в кают-компанию: завтрак, о

котором они так мечтали, был подан. Все сели за стол, и ни слова не было

сказано об Айртоне. Но после завтрака, когда путешественники подкрепились

и собрались на палубе, Гленарван сообщил им, что бывший боцман находится

на «Дункане» и что он хочет при них допросить Айртона.

— А можно мне не присутствовать на этом допросе? — спросила леди Элен.

— Признаюсь, дорогой Эдуард, что мне будет тяжело видеть этого

несчастного.

— Это будет очная ставка, Элен, — ответил Гленарван. — Очень прошу вас

остаться. Нужно, чтобы Бен Джойс встретился лицом к лицу со всеми своими

жертвами.

Это соображение заставило Элен сдаться. Она и Мери Грант сели подле

Гленарвана. Вокруг разместились майор, Паганель, Джон Манглс, Роберт,

Вильсон, Мюльреди, Олбинет — все те, кто так жестоко пострадал от

предательства каторжника. Команда яхты, не понимая всей важности

происходящего, хранила глубокое молчание.

— Приведите Айртона, — сказал Гленарван.

18. АЙРТОН ИЛИ БЕН ДЖОЙС?

Ввели Айртона. Он уверенным шагом прошел по палубе и поднялся по трапу

в рубку. Его взор был мрачен, зубы стиснуты, кулаки судорожно сжаты. В нем

не было видно ни вызывающей дерзости, ни смирения.

Оказавшись перед Гленарваном, он молча скрестил руки на груди и ждал

допроса.

— Итак, Айртон, — начал Гленарван, — вот мы с вами теперь на том самом

«Дункане», который вы хотели передать шайке Бена Джойса.

При этих словах губы боцмана слегка задрожали. Легкая краска покрыла

его бесстрастное лицо. Но то была не краска раскаяния, а краска стыда за

постигшую его неудачу. Он — узник на той яхте, которой он собирался

командовать, и его участь должна была решиться через несколько минут. Он

молчал. Гленарван терпеливо ждал, тот продолжал молчать.

— Говорите, Айртон, — промолвил наконец Гленарван. — Что вы можете

ответить мне?

Айртон, видимо, колебался. Морщины на лбу его стали глубже. Наконец он

сказал спокойно:

— Мне нечего говорить, сэр. Я имел глупость попасться вам в руки.

Поступайте, как вам будет угодно.

Сказав это, боцман устремил взгляд на берег, расстилавшийся на западе,

и сделал вид, что ему глубоко безразлично все происходящее вокруг. Глядя

на него, можно было подумать, что он не имеет ко всему происходящему

никакого отношения. Но Гленарван решил держать себя в руках. Ему хотелось

во что бы то ни стало выяснить некоторые подробности таинственного

прошлого Айртона, особенно той части его прошлого, которая относилась к

Гарри Гранту и «Британии». Он возобновил допрос. Он говорил мягко,

стараясь подавить кипевшее в нем негодование.

— Я полагаю, Айртон, — снова заговорил он, — что вы не откажетесь

ответить на некоторые вопросы, которые я хочу задать вам. Прежде всего

скажите, как вас звать: Айртон или Бен Джойс? Были вы или не были боцманом

на «Британии»?

Айртон все так же безучастно продолжал смотреть на берег, словно не

слышал вопросов.

В глазах Гленарвана вспыхнул гнев, но он сдержал себя и продолжал

допрашивать боцмана:

— Ответьте мне: при каких обстоятельствах вы покинули «Британию» и

почему оказались в Австралии?

То же молчание, тот же безразличный вид.

— Послушайте, Айртон, — еще раз обратился к нему Гленарван, — в ваших

интересах отвечать: только откровенность может облегчить вашу участь. В

последний раз спрашиваю вас: желаете вы отвечать или нет?

Айртон повернулся к Гленарвану и посмотрел ему прямо в глаза.

— Сэр, я не буду отвечать, — произнес он, — пусть правосудие само

изобличит меня.

— Это будет очень легко сделать, — заметил Гленарваи.

— Легко, сэр? — насмешливо спросил Айртон. — Мне кажется, вы

ошибаетесь, сэр. Я утверждаю, что лучший судья стал бы в тупик, разбирая

мое дело. Кто объяснит, почему я появился в Австралии, раз капитана Гранта

здесь нет? Кто докажет, что я и Бен Джойс одно и то же лицо, поскольку мои

приметы дает полиция, а я никогда не бывал в ее руках, сообщники же мои

все на свободе? Кто, кроме вас, может обвинить меня не только в каком-либо

преступлении, но даже в проступке, достойном порицания? Кто может

подтвердить, что я хотел захватить это судно и передать его каторжникам?

Никто! Слышите? Никто! Вы подозреваете меня? Хорошо. Но нужны

доказательства, чтобы осудить человека, а у вас их нет. До тех пор, пока у

вас их не будет, я — Айртон, боцман «Британии».

Говоря это, Айртон оживился, но потом снова впал в прежнее безразличие.

Он, очевидно, предполагал, что его заявление положит конец допросу, но

ошибся.

Гленарван заговорил снова:

— Айртон, я не судебный следователь, которому поручено расследовать

ваше прошлое. Это не мое дело. Нам важно выяснить наши взаимоотношения. Я

не выпытываю у вас того, что могло бы вас скомпрометировать. Это дело

правосудия. Но вам известно, какие поиски я предпринял, и вы одним намеком

можете навести меня на утерянный след. Согласны вы отвечать?

Айртон отрицательно покачал головой, как человек, решивший молчать.

— Скажете вы мне, где находится капитан Грант? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — ответил Айртон.

— Скажете вы мне, где потерпела крушение «Британия»?

— Нет!

— Айртон, — сказал почти умоляющим тоном Гленарван, — если вам

известно, где находится Гарри Грант, то скажите об этом не мне, но его

бедным детям, ведь они ждут от вас хотя бы одно слово!

Айртон заколебался. На его лице отразилась внутренняя борьба. Но он все

же тихо ответил:

— Не могу, сэр.

И тут же резко, словно раскаиваясь в минутной слабости, добавил:

— Нет! Нет! Вы ничего от меня не узнаете! Можете меня повесить, если

хотите.

— Повесить! — вскричал, выйдя из себя, Гленарван.

Но, овладев собой, он сказал серьезно:

— Айртон, здесь нет ни судей, ни палачей. На первой же стоянке вы

будете переданы английским властям.

— Только этого я и прошу, — заявил боцман.

Сказав это, он спокойным шагом направился в каюту, служившую ему

тюрьмой. У ее дверей поставили двух матросов, которым было приказано

следить за каждым движением заключенного.

Свидетели этой сцены разошлись, одновременно возмущенные и в отчаянии.

Поскольку Гленарвану не удалось ничего выпытать у Айртона, то что ему

оставалось делать? Очевидно, только одно — привести в исполнение план,

задуманный в Идене: возвращаться в Европу, с тем чтобы когда-нибудь

впоследствии возобновить поиски, а сейчас приходилось отказаться от этой

мысли, ибо следы «Британии» безвозвратно утеряны, документ не допускал

никакого иного толкования, так как на протяжении тридцать седьмой

параллели уже не было ни единой не исследованной ими страны. Таким

образом, «Дункану» оставалось только идти обратно на родину. Гленарван,

посоветовавшись с друзьями, обсудил с Джоном Манглсом более подробно

вопрос о возвращении.

Джон осмотрел угольные ямы и убедился, что угля хватит не больше чем на

пятнадцать дней. Значит, на первой же стоянке необходимо пополнить запас

топлива. Джон предложил Гленарвану плыть в бухту Талькауано, где «Дункан»

однажды уже пополнил запасы перед тем, как пуститься в кругосветное

плавание. Это был прямой путь, как раз по тридцать седьмой параллели.

Снабженная с избытком всем необходимым, яхта поплывет на юг и, обогнув мыс

Горн, направится по Атлантическому океану в Шотландию.

Когда этот план был одобрен, механик получил приказ разводить пары.

Полчаса спустя «Дункан» взял курс на бухту Талькауано, яхта понеслась по

зеркальной глади океана, и в шесть часов вечера последние горы Новой

Зеландии скрылись в горячих клубах тумана, опоясывающего горизонт.

Итак, началось возвращение на родину. Грустное плавание для этих

отважных людей, разыскивавших Гарри Гранта и возвращавшихся теперь без

него! Команда «Дункана», некогда столь веселая, исполненная надежд на

успех в момент отплытия из Шотландии, теперь пала духом и в самом

печальном настроении возвращалась в Европу. Ни один из этих храбрых

матросов не радовался перспективе скорого возвращения на родину, все

согласны были еще долго подвергаться опасностям океанского плавания, лишь

бы найти капитана Гранта.

Восторженные крики «ура», которыми только что приветствовали

Гленарвана, сменились унынием, прекратилось непрестанное общение между

пассажирами, умолкли беседы, развлекавшие их в пути. Все держались

порознь, каждый прятался в своей каюте, и редко-редко кто-нибудь

показывался на палубе «Дункана».

Паганель, у которого все переживания, и радостные и горестные,

выражались особенно бурно, Паганель, у которого всегда находились слова

утешения, хранил теперь мрачное молчание. Его почти не было видно.

Природная словоохотливость и чисто французская живость сменились

добровольной молчаливостью и упадком духа. Он, казалось, пал духом даже

больше, чем его товарищи. Если Гленарван заговаривал о том, что со

временем можно возобновить поиски капитана Гранта, то Паганель

отрицательно качал головой, как человек, потерявший всякую надежду и

убежденный в том, что все потерпевшие крушение на «Британии» безвозвратно

погибли.

А между тем на борту «Дункана» находился человек — Айртон, который мог

рассказать об этой катастрофе, но он упорно молчал. Несомненно, что если

этот негодяй не знал, где находится в данное время капитан Грант, то ему

во всяком случае было известно место крушения. Но, видимо, Грант был для

боцмана нежелательным свидетелем, и потому он молчал. Это вызывало

всеобщий гнев. Особенно возмущались матросы. Они хотели даже расправиться

с ним.

Неоднократно Гленарван пытался добиться чего-нибудь от боцмана, но ни

обещания, ни угрозы не действовали. Упорство Айртона было столь

необъяснимо, что майора даже взяло сомнение, знает ли тот вообще что-либо.

Того же мнения придерживался и географ: оно подтверждало его личное мнение

о судьбе Гарри Гранта.

Но если Айртон ничего не знал, то почему же он не признавался в этом?

Его неведение не могло ему повредить, а его молчание затрудняло

составление нового плана. На основании того, что боцман находился в

Австралии, разве можно было заключить, что на этом же континенте находится

и Гарри Грант? Необходимо было обязательно заставить Айртона высказаться.

Видя, что Гленарван ничего не может добиться от боцмана, леди Элен

попросила мужа разрешить ей в свою очередь попытаться сломить упорство

Айртона. Быть может, думала она, там, где потерпел неудачу мужчина,

женщина, более кроткая, одержит победу. Разве не похоже это на старую

басню об урагане, который не смог сорвать плащ с путника, тогда как первые

лучи солнца заставили этого путника добровольно сбросить с себя плащ?

Гленарван, зная, как умна его молодая жена, предоставил ей свободу

действий.

В этот день, 5 марта, Айртона привели в каюту леди Элен. Здесь же

сидела Мери Грант. Присутствие молодой девушки могло оказать большое

влияние на боцмана, а леди Элен не хотела упустить ни одного шанса на

успех.

Целый час женщины провели с боцманом «Британии», но о чем они говорили,

какие доводы приводили, желая вырвать у каторжника тайну, никто об этом

ничего не узнал. Впрочем, после этого свидания с Айртоном Элен и Мери

Грант казались сильно разочарованными. Видимо, они потерпели неудачу.

Когда боцмана вели обратно в каюту, то матросы встречали его угрозами.

Айртон молча пожимал плечами, что еще больше увеличило ярость команды, и

лишь вмешательство Джона Манглса и Гленарвана спасло Айртона от расправы.

Но леди Элен не сдалась. Она надеялась найти доступ к сердцу этого

безжалостного человека и на следующий день пошла в каюту Айртона, желая

предотвратить бурные сцены, происходившие при появлении боцмана на палубе

яхты.

В течение долгих двух часов добрая, кроткая женщина оставалась с глазу

на глаз с атаманом беглых каторжников. Гленарван в волнении бродил около

каюты, то желая испробовать все средства к раскрытию тайны Айртона, то

порываясь избавить жену от этой тягостной беседы.

Но на этот раз, когда леди Элен вышла из каюты, ее лицо выражало

удовлетворение. Неужели ей удалось пробудить жалость, уже давно уснувшую в

сердце этого негодяя?

Мак-Наббс, который первый увидел ее, не мог сдержать недоверчивого

жеста.

Однако среди команды тотчас же разнесся слух, будто боцман сдался

наконец на уговоры Элен Гленарван, и матросы собрались на палубе быстрее,

чем по свистку Тома Остина, созывающего их на работу.

Гленарван бросился навстречу жене.

— Айртон все рассказал вам? — спросил он.

— Нет, — ответила Элен, — но, уступая моей просьбе, он пожелал

переговорить с вами.

— Ах, дорогая Элен, неужели вы добились своего!

— Надеюсь, Эдуард!

— Не пообещали ли вы ему что-нибудь от моего имени?

— Я обещала ему лишь одно, а именно: что вы приложите все усилия, чтобы

смягчить его участь.

— Хорошо, дорогая. Пусть сейчас же приведут ко мне Айртона.

Леди Элен в сопровождении Мери Грант ушла в свою каюту, а боцмана

привели в кают-компанию, где его ожидал Гленарван.

19. СОГЛАШЕНИЕ

Лишь только боцмана ввели в кают-компанию, как стража тотчас же

удалилась.

— Вы хотели переговорить со мной, Айртон? — спросил Гленарван.

— Да, сэр, — ответил боцман.

— Наедине?

— Да. Но мне кажется, что если бы при нашем разговоре присутствовали

майор Мак-Наббс и господин Паганель, то это было бы лучше.

— Лучше для кого?

— Для меня.

Айртон говорил очень спокойно. Гленарван пристально посмотрел на него и

послал за Мак-Наббсом и Паганелем, которые тотчас же явились. Как только

оба его друга уселись, Гленарван сказал боцману:

— Мы слушаем вас.

Айртон несколько минут собирался с мыслями и наконец сказал:

— Сэр, когда два человека заключают между собой контракт или

соглашение, то обычно присутствуют свидетели, вот почему я просил, чтобы

мистер Паганель и майор Мак-Наббс присутствовали при нашем разговоре, так

как, говоря откровенно, я хочу предложить вам сделку.

Гленарван, привыкший к повадкам Айртона, даже не поморщился, хотя

вступать в какое-либо соглашение с этим человеком показалось ему несколько

странным.

— В чем же заключается эта сделка?

— Вот в чем, — ответил Айртон. — Вы хотите получить от меня некоторые

полезные для вас сведения, а я хочу получить от вас кое-какие

преимущества, очень для меня ценные. Словом, сэр, подходит вам это или

нет?

— А что это за сведения? — живо спросил Паганель.

— Нет, — остановил его Гленарван, — какие это преимущества?

Айртон кивнул головой в знак того, что он понял мысль Гленарвана.

— Вот, — сказал он, — те условия, которые я выставляю. Скажите, сэр, вы

не отказались от намерения передать меня английским властям?

— Нет, Айртон, не отказался, и это будет только справедливо.

— Не оспариваю, — спокойно отозвался боцман. — Следовательно, вы не

согласитесь вернуть мне свободу?

Гленарван с минуту колебался, ибо трудно было сразу ответить на этот

столь отчетливо поставленный вопрос. Ведь от ответа зависела, быть может,

судьба Гарри Гранта. Однако чувство долга взяло верх, и он ответил:

— Нет, Айртон, я не могу вернуть вам свободу.

— Я не прошу ее! — гордо ответил боцман.

— Так что же вам нужно?

— Нечто промежуточное между ожидающей меня виселицей и свободой,

которую вы, сэр, дать мне не можете.

— И это?..

— Я прошу высадить меня на одном из пустынных островов Тихого океана и

снабдить меня предметами первой необходимости. Я сам постараюсь

выпутаться, как сумею, из этого положения, а если найдется свободное

время, то — как знать! — быть может, я и раскаюсь.

Гленарван, не подготовленный к такому предложению, поглядел на друзей.

Те молчали. Подумав несколько минут, Гленарван ответил:

— А если я пообещаю вам сделать то, о чем вы просите, Айртон, то вы

сообщите мне обо всем, что меня интересует?

— Да, сэр, все, что я знаю о капитане Гранте и о судьбе «Британии».

— Всю правду?

— Всю.

— Но кто же поручится мне…

— О! Я понимаю, что вас беспокоит, сэр, но вам придется поверить мне на

слово — поверить слову злодея! Что поделаешь! Таково положение вещей.

Придется либо соглашаться, либо нет.

— Я доверяю вам, Айртон, — просто сказал Гленарван.

— И вы правы, сэр. Впрочем, если я даже обману вас, вы всегда сможете

отомстить мне.

— Каким образом?

— Вернуться на остров и снова арестовать меня: ведь убежать с этого

острова я не смогу.

У Айртона находился ответ на все. Он предупреждал любые затруднения,

сам приводил против себя неопровержимые доводы. Ясно было, что он

относится к предлагаемой им сделке с подчеркнутой добросовестностью.

Невозможно было проявить большего доверия к своему собеседнику. Однако он

пошел еще дальше.

— Мистер Гленарван и вы, господа, — добавил он, — мне хочется убедить

вас в том, что я играю в открытую. Я не стремлюсь ввести вас в заблуждение

и сейчас представлю вам новое доказательство своей искренности. Я

откровенен потому, что верю в вашу честность.

— Говорите, Айртон, — ответил Гленарван.

— У меня ведь еще нет вашего согласия на мое предложение, и тем не

менее я не скрою от вас, что знаю очень немногое о Гарри Гранте.

— Немногое! — воскликнул Гленарван.

— Да, сэр. Подробности, которые я могу сообщить вам, касаются лично

меня. Вряд ли они помогут вам напасть на утерянный след.

Сильное разочарование отразилось на лицах Гленарвана и майора. Они были

уверены, что боцман владеет важной тайной, а тот признается, что сведения,

которые он может сообщить, будут для них бесполезны. Лишь Паганель

оставался невозмутимо спокоен.

Однако признание Айртона, сделанное в ущерб себе, тронуло

присутствующих. Особенное впечатление на них произвела последняя фраза

боцмана:

— Итак, сэр, вы предупреждены: сделка менее выгодна для вас, чем для

меня.

— Это не важно, — ответил Гленарван. — Я согласен на ваше предложение,

Айртон, и даю вам слово высадить вас на одном из островов Тихого океана.

— Отлично, сэр, — промолвил боцман.

Был ли доволен решением Гленарвана этот странный человек? Сомнительно,

ибо на его бесстрастном лице не отразилось ни малейшего волнения.

Казалось, что речь идет не о нем, а о ком-то другом.

— Я готов отвечать, — сказал он.

— Мы не будем задавать вам никаких вопросов, — сказал Гленарван. —

Расскажите, Айртон, все, что вам известно, и прежде всего сообщите, кто вы

такой.

— Господа, — начал Айртон, — я действительно Том Айртон, боцман

«Британии». Двенадцатого марта тысяча восемьсот шестьдесят первого года я

отплыл из Глазго на корабле Гарри Гранта. В течение четырнадцати месяцев

мы вместе с ним бороздили волны Тихого океана в поисках подходящего места

для основания шотландской колонии. Гарри Грант — человек, созданный для

великих дел, но у нас с ним часто происходили серьезные столкновения. Мы

не сошлись характерами. Я не умею беспрекословно подчиняться, а Гарри

Грант, когда принимал какое-нибудь решение, то не выносил противоречий.

Это человек железной воли как по отношению к себе, так и по отношению к

другим. Но все же я осмелился восстать против него. Я попытался поднять

мятеж среди команды и захватить корабль в свои руки. Кто был прав, кто

виноват из нас — это теперь не важно, но, как бы то ни было, Гарри Грант,

не колеблясь, высадил меня восьмого апреля тысяча восемьсот шестьдесят

второго года на западном побережье Австралии.

— Австралии? — повторил майор, прерывая рассказ Айртона. —

Следовательно, вы покинули «Британию» до ее стоянки в Кальяо, откуда были

получены последние сведения о ней?

— Да, — ответил боцман. — Пока я находился на борту «Британии», она ни

разу не заходила в Кальяо, и если я упомянул вам на ферме Падди О’Мура о

Кальяо, то только потому, что я узнал из вашего рассказа, что «Британия»

туда заходила.

— Продолжайте, Айртон, — сказал Гленарван.

— Итак, я оказался один на почти пустынном берегу, но всего в двадцати

милях от Пертской исправительной тюрьмы. Блуждая по побережью, я встретил

шайку каторжников, только что бежавших из тюрьмы, и присоединился к ним.

Вы разрешите мне не рассказывать о моей жизни в течение этих двух с

половиной лет. Скажу только, что под именем Бена Джойса я стал главарем

шайки беглых каторжников. В сентябре тысяча восемьсот шестьдесят

четвертого года я явился на ирландскую ферму и поступил туда батраком под

моим подлинным именем — Айртон. Я выжидал на этой ферме подходящего случая

завладеть каким-нибудь судном. Это было моей заветной мечтой. Два месяца

спустя появился «Дункан». Во время вашего пребывания на ферме вы

рассказали всю историю капитана Гранта. Тут я узнал то, что было мне

неизвестно: о стоянке «Британии» в порту Кальяо, о последних известиях с

нее, датированных июнем тысяча восемьсот шестьдесят второго года (это было

спустя два месяца после моей высадки), узнал историю с документами, узнал,

что судно погибло на тридцать седьмой параллели, узнал, наконец, те веские

причины, которые заставляют вас искать Гарри Гранта на Австралийском

материке. Я не колебался. Я решил завладеть «Дунканом», великолепным

судном, способным опередить быстроходнейшие суда британского флота. Но

яхта была повреждена и требовала ремонта. Поэтому я дал ей отплыть в

Мельбурн, а сам, назвавшись боцманом «Британии», как это и было в

действительности, предложил провести вас в качестве проводника к

вымышленному мной месту крушения судна капитана Гранта, у восточного

побережья Австралии. Таким образом, я направил вашу экспедицию через

провинцию Виктория, а моя шайка то шла вслед за нами, то опережала нас.

Мои молодцы совершили у Кемденского моста ненужное преступление, ибо лишь

только «Дункан» подошел бы к восточному берегу, так он неминуемо попал бы

в мои руки, а с такой яхтой я стал бы хозяином океана. Таким образом, не

вызывая ни в ком подозрения, я довел ваш отряд до реки Сноуи. Быки и

лошади пали один вслед за другим, отравленные гастролобиумом. Я завел

фургон в топи Сноуи. По моему настоянию… Но остальное вам известно, сэр,

и вы можете быть уверены, что только рассеянность господина Паганеля

помешала мне командовать теперь «Дунканом». Вот вся моя история, господа.

К несчастью, мои разоблачения не наведут вас на следы Гарри Гранта. Как

видите, сделка со мной была для вас мало выгодна.

Боцман умолк и, скрестив, по своему обыкновению, руки на груди, ждал.

Гленарван и его друзья молчали. Они понимали, что все в рассказе этого

странного злодея было правдой. Захват «Дункана» не удался только по не

зависевшим от него обстоятельствам. Его сообщники прибыли на берег залива

Туфолда, доказательством чего служила куртка каторжника, найденная

Гленарваном. Тут они, согласно приказу атамана, поджидали яхту, и, устав

ждать, они, конечно, опять занялись грабежами и поджогами в селениях

Нового Южного Уэльса.

Первым возобновил допрос боцмана майор: ему хотелось уточнить некоторые

даты, касавшиеся «Британии».

— Итак, — спросил он, — вас высадили на западном побережье Австралии

восьмого апреля тысяча восемьсот шестьдесят второго года?

— Точно так.

— А вы не знаете, каковы были дальнейшие планы Гарри Гранта?

— Очень смутно.

— Все же сообщите нам то, что вы знаете. Самый ничтожный факт может

навести нас на верный путь.

— Я могу сообщить вам, сэр, — ответил боцман, — что капитан Грант

собирался посетить Новую Зеландию. Но во время моего пребывания на борту

«Британии» это намерение выполнено не было. Таким образом, не исключена

возможность, что капитан Грант, отплыв из Кальяо, направился в Новую

Зеландию. Это вполне согласуется с датой крушения судна, указанной в

документе: двадцать седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго

года.

— Ясно, — сказал Паганель.

— Однако ничего в уцелевших обрывках слов не указывает на Новую

Зеландию, — возразил Гленарван.

— На это я не могу ничего вам ответить, — сказал боцман.

— Хорошо, Айртон, — промолвил Гленарван, — вы сдержали слово, я тоже

сдержу свое. Обсудим вопрос о том, на каком из островов Тихого океана вас

высадить.

— О, это мне безразлично, — сказал Айртон.

— Ступайте в свою каюту и ждите там нашего решения, — сказал Гленарван.

Боцман удалился под конвоем двух матросов.

— Этот негодяй мог бы быть настоящим человеком, — промолвил майор.

— Да, — согласился Гленарван. — Это человек умный, с сильным

характером. Как жаль, что его способности направлены в дурную сторону.

— А Гарри Грант?

— Боюсь, что он погиб. Бедные дети! Кто может сказать, где их отец?

— Я, — отозвался Паганель. — Да, я!

Читатель заметил, что географ, обычно столь словоохотливый, столь

нетерпеливый, не проронил ни одного слова во все время допроса. Он молча

слушал. Но произнесенная им короткая фраза стоила многих. Гленарван был

поражен.

— Вы, Паганель? Вы знаете, где капитан Грант? — воскликнул он.

— Да, насколько это возможно знать, — ответил географ.

— А откуда вы это узнали?

— Все из того же документа.

— А-а… — протянул майор тоном полнейшего недоверия.

— Вы сперва послушайте, Мак-Наббс, а потом пожимайте плечами, — заметил

географ. — Я до сих пор молчал, потому что знал, что вы все равно мне не

поверите. Говорить было бесполезно, но если я сейчас решаюсь на это, то

только потому, что слова Айртона подтвердили мои предположения.

— Итак, вы полагаете, что в Новой Зеландии… — начал Гленарван.

— Выслушайте и судите сами, — отвечал Паганель. — Ведь ошибка, которая

спасла нас, была сделана мною не случайно, не без оснований, вернее,

«основания». В то время как я писал под диктовку Гленарвана это письмо,

слово «Зеландия» не выходило у меня из головы, и вот почему. Помните,

когда мы все ехали в фургоне, то Мак-Наббс рассказывал миссис Гленарван о

каторжниках, о крушении у Кемденского моста? При этом он дал ей прочесть

номер «Австралийской и Новозеландской газеты», где описывалась эта

катастрофа. В тот момент, когда я дописывал письмо, газета лежала на полу

таким образом, что в ее заголовке можно было прочитать два слога —

«ландия». И вдруг меня осенила мысль, что «ландия» документа является

частью слова «Зеландия».

— Что такое? — вырвалось у Гленарвана.

— Да, — продолжал Паганель тоном глубокого убеждения, — это толкование

не приходило мне в голову. И знаете почему? Да потому, что я изучал

французский экземпляр документа, более полный, чем другие, а в нем-то это

важное слово как раз отсутствует.

— Ой-ой! Какой вы фантазер, Паганель! — промолвил Мак-Наббс. — Как

легко вы забываете свои предшествующие выводы!

— Пожалуйста, майор, я готов отвечать на ваши вопросы!

— Тогда скажите мне, что обозначает слово austral?

— То же, что и раньше: «Южные страны».

— Хорошо! А обрывок слова indi, который вы сначала считали частью

indiens — «индейцы», а потом частью indigenes — «туземцы»? А теперь как вы

его понимаете?

— Третье и последнее толкование таково: оно является корнем слова

indigence — «нужда».

— А contin? Означает по-прежнему «континент»? — воскликнул Мак-Наббс.

— Нет, поскольку Новая Зеландия только острова.

— Тогда как же? — спросил Гленарван.

— Дорогой сэр, я сейчас прочту вам документ в моем новом, третьем

толковании, а вы судите сами. Но прошу о следующем: во-первых,

постарайтесь забыть, насколько возможно, все прежние толкования и

отбросьте предвзятые мнения; во-вторых, имейте в виду, что некоторые места

покажутся вам несколько вольно истолкованными; таково, например, слово

agorae, которое я никак не могу истолковать иначе. Но эти места никакого

значения не имеют. К тому же мое толкование зиждется на французском тексте

документа, который писал англичанин, а ему некоторые особенности чужого

языка могли быть чужды. Теперь, после предуведомления, я начинаю:

И Паганель медленно и внятно прочел следующее:

«Двадцать седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года

трехмачтовое судно «Британия», из Глазго, после долгой агонии потерпело

крушение в южных морях, у берегов Новой Зеландии (по-английски Zealand).

Двум матросам и капитану Гранту удалось добраться до берега. Здесь, терпя

постоянно жестокие лишения, они бросили этот документ под… долготы и

тридцать седьмым градусом одиннадцатой минутой широты. Окажите им помощь,

или они погибнут».

Паганель умолк. Подобное толкование документа было вполне допустимо. Но

именно потому, что оно было столь убедительным, как и первые толкования,

оно могло быть столь же ошибочным.

Гленарван и майор не стали его оспаривать.

— А так как следы «Британии» не были найдены ни у берегов Патагонии, ни

у берегов Австралии, там, где проходит тридцать седьмая параллель, то все

преимущества на стороне Новой Зеландии.

Это последнее замечание географа произвело сильное впечатление на его

друзей.

— Скажите, Паганель, — спросил Гленарван, — почему вы почти два месяца

держали это новое толкование в тайне?

— Потому что я не хотел зря обнадеживать вас. К тому же ведь мы все

равно плывем в Окленд, лежащий на той широте, которая была указана в

документе.

— Ну а потом, когда мы от этого пути отклонились, почему тогда вы тоже

молчали?

— Потому что, как бы правильно мое толкование ни было, все равно оно не

могло бы помочь спасти капитана Гранта.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что со времени крушения судна прошло два года и капитан не

появился, значит, он пал жертвой или крушения, или новозеландцев.

— Значит, вы полагаете?.. — спросил Гленарван.

— Я полагаю, что, может быть, мы натолкнемся на какие-либо остатки

«Британии», но сами потерпевшие крушение погибли.

— Ни слова об этом, друзья мои, — сказал Гленарван. — Предоставьте мне

выбрать подходящий момент, чтобы сообщить эту печальную весть детям

капитана Гранта.

20. КРИК В НОЧИ

Команда «Дункана» вскоре узнала, что сообщение Айргона не пролило света

на таинственную судьбу капитана Гранта. Все впали в глубокое уныние: ведь

на боцмана возлагалось столько надежд, а ему неизвестно ничего такого, что

могло бы навести «Дункан» на следы «Британии».

Итак, яхта продолжала держаться намеченного курса. Оставалось только

выбрать остров, на который можно было бы высадить Айртона.

Паганель и Джон Манглс справились по корабельным картам. Как раз на

тридцать седьмой параллели значился уединенный островок Мария-Тереза. Этот

скалистый, затерянный среди Тихого океана островок отстоит в трех с

половиной тысячах миль от Новой Зеландии. На севере ближайшей к нему

землей является архипелаг Паумоту, находящийся под протекторатом Франции,

к югу нет никаких земель вплоть до вечных льдов Южного полюса. Ни одно

судно не пристает к берегам этого уединенного островка. Никакого отголоска

того, что происходит в мире, не долетает до него, лишь буревестники во

время дальних перелетов отдыхают здесь, и на множестве карт этот островок,

омываемый волнами Тихого океана, вообще не обозначен.

Если где-нибудь на земном шаре и существовало полное уединение, то

именно на этом островке, заброшенном в океане, в стороне от всех морских

путей. Айртону сообщили о местоположении острова. Боцман согласился

поселиться там, вдали от людей, и «Дункан» взял курс к Марии-Терезе. В

этот момент яхта находилась как раз на прямой линии от залива Талькауано к

острову Марии-Терезы.

Два дня спустя, в два часа дня, вахтенный матрос дал знать, что на

горизонте показалась земля. То был остров Марии-Терезы, низкий,

продолговатый, едва выступавшей из воды, очертаниями своими похожий на

огромного кита.

Яхта рассекала волны с быстротой шестнадцати узлов в час и находилась

от него на расстоянии тридцати миль. Мало-помалу выступили очертания

острова. На фоне заходящего солнца отчетливо вырисовывался его причудливый

силуэт. Там и сям выделялись невысокие вершины, блестевшие в лучах

дневного светила.

В пять часов Джону Манглсу показалось, будто над островом вьется легкий

дымок.

— Что это, вулкан? — спросил он Паганеля.

Тот рассматривал остров в подзорную трубу.

— Не знаю, что вам сказать, — ответил географ. — Этот остров

малоизвестен, возможно, что он вулканического происхождения.

— Но если остров возник вследствие извержения, то не следует ли

опасаться, что следующее извержение разрушит его? — спросил Гленарван.

— Это маловероятно, — ответил Паганель. — Он существует уже несколько

столетий, и это достаточная гарантия его долголетия. А вот остров Джулия,

показавшийся из воды Средиземного моря, тот исчез бесследно через

несколько месяцев.

— Хорошо, — сказал Гленарван. — Как вы полагаете, Джон, сможем мы

подойти к берегу до наступления ночи?

— Нет, сэр. Я не могу рисковать ночью подходить к незнакомому берегу. Я

буду крейсировать, делая короткие галсы, а завтра на рассвете мы пошлем

туда шлюпку.

В восемь часов вечера остров Марии-Терезы, бывший всего в пяти милях от

яхты, казался какой-то удлиненной едва видной тенью. «Дункан» продолжал

приближаться к нему.

В девять часов на островке вспыхнул довольно яркий огонек. Он светился

ровным, неподвижным светом.

— Вот что указывает на вулкан, — проговорил Паганель, внимательно

всматриваясь вдаль.

— Но на таком близком расстоянии мы должны были бы слышать грохот,

сопровождающий извержение, — заметил Джон Манглс, — а восточный ветер не

доносит до нас никакого шума.

— Действительно, вулкан блестит, но безмолвствует, — согласился

Паганель. — Притом, мне кажется, что этот огонь мигает, словно огонь

маяка.

— Вы правы, — отозвался Джон. — А между тем на этих берегах нет маяков.

А! — воскликнул он. — Вот второй огонек — теперь уже на самом берегу.

Смотрите! Он колышется! Он меняет место!

Джон не ошибался. Действительно, появился второй огонек. Он то потухал,

то снова разгорался.

— Значит, остров обитаем? — спросил Гленарван.

— Очевидно, населен дикарями, — ответил Паганель.

— Но в таком случае мы не можем высадить туда боцмана.

— Конечно, нет, — вмешался майор, — это был бы слишком плохой подарок

даже для дикарей.

— В таком случае мы поищем другой необитаемый остров, — сказал

Гленарван, который не мог сдержать улыбки на замечание майора. — Я обещал

Айртону, что он будет жив и невредим, и сдержу слово.

— Во всяком случае, надо быть настороже, — сказал Паганель, — у

новозеландцев, как некогда у жителей Корнуэльских островов, в ходу

варварский обычай заманивать к берегам суда с помощью вспыхивающих там и

сям огней. Возможно, что туземцам Марии-Терезы знаком этот прием.

— Держись в четверти мили от берега! — крикнул Джон Манглс матросу,

стоявшему у руля. — Завтра на рассвете мы узнаем, в чем дело.

В одиннадцать часов Джон Манглс и пассажиры разошлись по своим каютам.

На баке прохаживался вахтенный, на корме у румпеля стоял рулевой.

В это время на ют поднялись Мери Грант и Роберт. Дети капитана Гранта,

облокотившись на перила, с грустью смотрели на блестевшее фосфорическим

светом море и на светящуюся струю за кормой «Дункана». Мери думала о

будущем Роберта, Роберт — о будущем сестры. Оба думали об отце. Жив ли еще

их обожаемый отец? Неужели надо отказаться от надежды свидеться с ним? Но

нет, как жить без него? Что станется с ними? Что было бы с ними и теперь

без Гленарвана и его жены?

Мальчик, которого горе сделало взрослым не по годам, догадывался, какие

мысли волнуют сестру.

— Мери, — промолвил он, беря ее за руку, — никогда не следует

отчаиваться. Вспомни, чему учил нас отец. «Самое главное — не падать

духом», — говаривал он. Будем же мужественны и стойки, как наш отец, — это

давало ему силы преодолеть все препятствия. До сих пор, сестра, ты

работала для меня, теперь настала моя очередь.

— Милый Роберт!.. — сказала молодая девушка.

— Мери, мне надо сказать тебе кое-что. Ты не будешь сердиться, правда?

— Зачем же мне сердиться на тебя, дитя мое!

— И ты позволишь мне сделать то, что я задумал?

— Что ты хочешь сказать? — взволнованно спросила Мери.

— Сестра! Я хочу быть моряком…

— Ты покинешь меня? — вскрикнула Мери, сжимая руку брата.

— Да, сестра, я буду моряком, как мой отец, как капитан Джон! Мери,

дорогая Мери, ведь капитан Джон не потерял надежды разыскать отца. Верь в

его преданность, как я верю в нее. Джон обещал сделать из меня отличного,

выдающегося моряка, а пока мы будем вместе искать отца. Скажи, сестра, что

ты согласна. То, что отец сделал для нас, мы, а особенно я, должны сделать

для него. У меня только одна цель в жизни: искать, непрестанно искать

того, кто никогда не покинул бы нас, ни тебя, ни меня. Мери, дорогая моя,

как он был добр, наш отец!

— Как благороден, как великодушен! — добавила Мери. — Знаешь, Роберт,

ведь наша родина им уже гордилась, и если б судьба не пресекла его

деятельности, то он занял бы место среди выдающихся людей нашей страны.

— Я в этом уверен! — воскликнул Роберт.

Мери Грант прижала брата к груди, и мальчик почувствовал, как лоб его

оросили ее слезы.

— Мери! Мери! — воскликнул он. — Пусть наши друзья молчат, но я до сих

пор не утратил и никогда не утрачу надежды. Такой человек, как наш отец,

не мог умереть, не выполнив своей задачи!

Мери Грант не в силах была отвечать: ее душили рыдания. Молодая девушка

была глубоко взволнована мыслью о новых поисках Гарри Гранта и о

безграничной преданности молодого капитана.

— Значит, мистер Джон еще не потерял надежды? — спросила она.

— Нет, он продолжает надеяться, — ответил Роберт. — Это брат, который

никогда нас не покинет. Ведь правда, сестра, я буду моряком, и мы будем

вместе искать отца? Ты согласна?

— Согласна! Но нам придется расстаться… — прошептала девушка.

— Ты останешься не одна. Мери. Я знаю! Мой друг Джон сказал мне это.

Миссис Гленарван не позволит тебе уйти. Ты женщина, сестра, и можешь и

должна согласиться принять ее благодеяния. Отказаться — значит быть

неблагодарной. Но мужчина, — отец много раз повторял мне это, — мужчина

должен сам ковать свою судьбу!

— Что будет с нашим милым домом в Денди? Ведь с ним связано столько

воспоминаний!

— Мы сохраним его, сестричка! Все обдумали, и хорошо обдумали, наш друг

Джон и лорд Гленарван. Ты будешь жить в замке Малькольм у лорда и леди

Гленарван, как их дочь. Это он сам сказал моему другу Джону, а тот

рассказал мне. Ты будешь чувствовать себя у них как дома, тебе будет с кем

поговорить об отце. А в один прекрасный день мы привезем его самого! Ах!

Какой это будет чудесный день! — воскликнул, сияя восторгом, Роберт.

— Брат мой, мальчик мой, как счастлив был бы отец, если б слышал тебя!

— сказала Мери. — Как ты похож, милый Роберт, на него, на нашего

обожаемого отца. Когда ты станешь взрослым, то будешь вылитый отец!

— О Мери!.. — краснея от благородной сыновней гордости, воскликнул

мальчик.

— Но чем отблагодарим мы лорда и леди Гленарван? — промолвила Мери.

— О, это легко сделать! — сказал с юношеской самоуверенностью Роберт. —

Мы будем любить их, почитать, говорить им об этом, крепко целовать, а если

нужно будет, то пожертвуем ради них жизнью.

— Нет, лучше жить для них! — воскликнула девушка, целуя брата. — Они

предпочтут это, и я тоже.

Дети капитана Гранта умолкли. Мечтательно глядели они друг на друга,

окутанные ночной мглой. Но, мысленно продолжая свой разговор, они задавали

друг другу вопросы и отвечали на них. Вокруг тихо зыбилось море и

светилась сквозь сумрак бурлившая за винтом вода.

Вдруг произошло нечто странное, сверхъестественное. Брату и сестре

одновременно показалось, будто из лона волн, попеременно то темных, то

светящихся, прозвучал чей-то голос, и его глубокий, тоскующий звук проник

в самую глубь их сердец.

— Помогите! Помогите! — прозвучало в тиши.

— Мери, ты слышала, слышала? — спросил Роберт.

И, поспешно перегнувшись через перила, оба стали напряженно

вглядываться в мглу, но ничего не было видно — лишь безграничный сумрак

стлался перед ними темной пеленой.

— Роберт, — пролепетала бледная от волнения Мери, — мне почудилось…

Да, почудилось, как и тебе… Мы бредим с тобой, Роберт, милый…

Но снова раздался голос, призывавший на помощь, и на этот раз иллюзия

была так сильна, что у обоих одновременно вырвался тот же крик:

— Отец! Отец!

Это было уже слишком для Мери. Волнение ее было так сильно, что она без

чувств упала на руки брата.

— Помогите! — крикнул Роберт. — Сестра! Отец!.. Помогите!..

Рулевой бросился поднимать бесчувственную девушку. Прибежали стоявшие

на вахте матросы, появились разбуженные шумом Джон Манглс, Элен,

Гленарван.

— Сестра умирает, а отец там! — воскликнул Роберт, указывая на волны.

Никто не мог понять, в чем дело.

— Да, да, — повторял мальчик, — отец мой там! Я слышал его голос,

сестра тоже слышала…

В эту минуту Мери пришла в себя и, словно безумная, повторяла:

— Отец! Отец там!

Несчастная девушка, перегнувшись через перила, хотела броситься в море.

— Милорд, леди Элен, говорю вам отец там! — твердила она, сжимая руки.

— Уверяю вас, я слышала его голос! Он подымался из волн, словно жалоба,

звучал, словно последнее «прости»…

У бедняжки сделались судороги, она рыдала и билась. Пришлось отнести ее

в каюту. Элен пошла туда же, чтобы оказать ей помощь.

А Роберт продолжал повторять:

— Отец мой! Отец мой там! Я в этом уверен, сэр!

Свидетели этой мучительной сцены не сомневались, что дети капитана

Гранта стали жертвой галлюцинации. Но как убедить их в этом?

Гленарван первый попытался это сделать. Взяв за руку Роберта, он

спросил его:

— Ты слышал голос своего отца, дитя мое?

— Да, сэр. Там, среди волн. Он кричал: «Помогите! Помогите!»

— И ты узнал этот голос?

— Узнал ли я его голос, милорд? О да, клянусь вам! Моя сестра тоже

слышала и тоже узнала его. Неужели вы думаете, что мы оба ошиблись? Сэр,

едемте скорей на помощь отцу! Шлюпку! Шлюпку!

Гленарван, поняв, что разубедить бедного мальчика невозможно, решил

сделать последнюю попытку и позвал рулевого.

— Гаукинс, — спросил он, — вы стояли у руля, когда мисс Грант сделалось

дурно?

— Да, — ответил Гаукинс.

— И вы ничего не заметили, ничего не слышали?

— Ничего.

— Вот видишь, Роберт!

— Если бы это был отец Гаукинса, то Гаукинс не сказал бы, что ничего не

слышал! — с неукротимой энергией воскликнул мальчик. — Это был мой отец,

сэр, мой отец, отец!

Рыдания прервали его голос. Бледный и безмолвный, Роберт тоже лишился

чувств. Гленарваи приказал отнести его в каюту и уложить его в постель.

Измученный волнением, мальчик впал в тяжелое забытье.

— Бедные сироты, — промолвил Джон Манглс, — какое тяжелое испытание

выпало им на долю!

— Да, — отозвался Гленарван, — чрезмерное горе могло вызвать у них

одновременно одинаковую галлюцинацию.

— Одновременно у обоих? — прошептал Паганель. — Странно! Наука не

допускает этого.

Затем географ, перегнувшись через перила и сделав всем окружающим знак

молчать, в свою очередь стал прислушиваться.

Кругом царила тишина. Паганель громко крикнул. Никто не ответил.

— Странно, странно, — повторял географ, возвращаясь в свою каюту. —

Родство мыслей и горя все же не объясняет подобного явления.

На следующий день, 8 марта, в пять часов утра, едва стало светать, как

пассажиры, в том числе Роберт и Мери, — ибо их невозможно было удержать в

каюте, — собрались на палубе «Дункана». Каждому хотелось увидеть землю,

которую лишь мельком видели накануне. Подзорные трубы с жадностью

направлялись на остров. Яхта шла вдоль острова на расстоянии мили от

берегов. Можно было разглядеть мельчайшие подробности.

Вдруг раздался крик Роберта. Мальчик уверял, что видит трех людей: двое

бегают по берегу, размахивая руками, а третий машет флагом.

— Английский флаг! — вскричал Джон Манглс, взглянув в подзорную трубу.

— Верно! — воскликнул Паганель, быстро оборачиваясь к Роберту.

— Сэр, — заговорил мальчик, дрожа от волнения, — если вы не хотите,

чтобы я добрался до берега вплавь, то велите спустить шлюпку. На коленях

умоляю вас, позвольте мне первым высадиться на берег!

Никто не решался вымолвить ни слова. Как»! На этом островке, лежащем на

тридцать седьмой параллели, живут три человека, потерпевших

кораблекрушение, англичане! И каждый, вспоминая ночное происшествие, думал

о том голосе, который слышали Роберт и Мери. Быть может, дети

действительно слышали чей-то голос, но был ли то голос их отца? Увы! Нет,

нет и нет! И каждый, думая о том тяжком разочаровании, которое ожидало

сирот, трепетал, боясь, что бедные дети не в силах будут перенести это

новое испытание. Но как удержать их? У Гленарвана не хватило на это духу.

— Спустить шлюпку! — приказал он.

В одно мгновение шлюпка была спущена. Дети капитана Гранта, Гленарван,

Джон Манглс, Паганель быстро спустились в нее, и она стремительно

понеслась вперед под бешеными ударами весел шести матросов.

В десяти туазах от берега Мери издала душераздирающий крик:

— Отец!

На берегу рядом с двумя другими мужчинами стоял высокий, крепко

сложенный человек. Его выразительное лицо, доброе и мужественное, было

похоже одновременно и на лицо дочери и на лицо сына. Несомненно, это был

тот самый человек, которого так часто описывали Мери и Роберт. Их сердца

не обманули их — то был их отец, то был капитан Грант.

Капитан услышал крик Мери, протянул к ней руки и упал на песок, словно

сраженный молнией.

21. ОСТРОВ ТАБОР

От радости не умирают, ибо отец и дети пришли в себя еще до того, как

шлюпка доставила их на яхту. Как описать эту сцену! Вся команда плакала,

глядя на эти три существа, слившиеся в безмолвном объятии.

Поднявшись на палубу «Дункана», олицетворяющую для Гарри Гранта его

родную Шотландию, он дрожащим от волнения голосом горячо поблагодарил

Гленарвана, леди Элен и весь экипаж.

За тот промежуток времени, в течение которого шлюпка доплыла до яхты,

Мери и Роберт успели в Нескольких словах рассказать отцу историю его

поисков.

В каком неоплатном долгу был он перед Элен Гленарван, этой благородной

женщиной, и ее спутниками! Ведь, начиная от Гленарвана и кончая последним

матросом, все они боролись, страдали ради него! Гарри Грант выражал

переполнявшую его сердце благодарность с такой простотой, с таким

благородством, его мужественное лицо дышало таким чистым, таким кротким

чувством, что вся команда почувствовала себя полностью вознагражденной за

перенесенные испытания. Даже невозмутимый майор и тот прослезился. Что же

касается Паганеля, то он плакал, как ребенок, даже не пытаясь скрыть своих

слез.

Гарри Грант не сводил глаз с дочери. Он находил ее красивой,

очаровательной и повторял это вслух, призывая в свидетельницы леди Элен,

чтобы убедиться, что отцовские чувства не обманывают его. Затем,

поворачиваясь к сыну, он восклицал с восторгом:

— Как он вырос! Совсем мужчина.

И осыпал любимых детей бесконечными поцелуями.

Роберт представил отцу по очереди всех своих друзей. Хотя мальчуган

старался разнообразить характеристики, но все они совпадали в одном, что

каждый прекрасно относился к бедным сиротам. Когда наступила очередь Джона

Манглса, то молодой капитан покраснел, словно девушка, и его голос дрожал

во время разговора с отцом Мери.

Леди Элен рассказала капитану Гранту о их путешествии. Капитан мог

гордиться и сыном и дочерью.

Гарри Грант узнал о подвигах юного героя, узнал о том, что мальчик уже

уплатил Гленарвану часть отцовского долга. Вслед за Элен заговорил Джон

Манглс. Он в таких выражениях говорил о Мери, что Гарри Грант, которому

Элен уже успела сообщить в нескольких словах о взаимной любви молодых

людей, соединил руку дочери с рукой отважного молодого капитана.

Когда обо всем уже было переговорено тысячу раз, Гленарван рассказал

Гарри Гранту об Айртоне. Капитан полностью подтвердил все сообщенное

боцманом.

— Это малый с головой и смельчак, — добавил он, — но страсти увлекли

его в сторону зла. Будем надеяться, что он одумается и раскаяние вернет

его к честной жизни.

Но Гарри Грант хотел, прежде чем высадят Айртона на остров Мари-Терезы,

принять там, на своей скале, новых друзей. Он пригласил их посетить его

деревянный домик и отобедать за столом Робинзона Океании.

Гленарван и его спутники с удовольствием приняли приглашение. Роберт и

Мери горели желанием увидеть места, где так долго страдал их отец.

Снарядили лодку, и вскоре капитан с детьми, Эдуард с Элен Гленарван,

майор, Джон Манглс и Паганель высадились на берег острова.

Достаточно было нескольких часов, чтобы обойти владения Гарри Гранта.

Этот островок был в сущности вершиной подводной скалы, плоскогорьем со

множеством базальтовых скал и обломков вулканических пород. Под действием

подземного огня эта гора в древние геологические эпохи постепенно

поднялась из вод Тихого океана. Но с тех пор прошло много веков, вулкан

потух, и образовался мирный островок; на нем наслоился плодородный

чернозем, постепенно этой новой землей завладела растительность. Китоловы

оставили тут несколько домашних животных — коз и свиней, те расплодились и

с течением времени одичали. Таким образом, на островке, затерянном среди

Тихого океана, появились представители всех трех царств Природы. Когда же

на остров попали моряки, потерпевшие крушение на «Британии», то силы

природы стали направляться рукой человека. В два с половиной года Гарри

Грант и его матросы совершенно преобразили остров. Несколько тщательно

обработанных акров земли приносили высокие урожаи.

Гости подошли к домику, расположенному под сенью зеленых камедных

деревьев; перед окнами расстилалось безбрежное море, сверкавшее под

ослепительными лучами солнца. Гарри Грант распорядился поставить стол под

раскидистыми деревьями, и все уселись вокруг него. Подали заднюю ножку

козленка, хлеб из нарду, несколько чашек молока, два-три стебля дикого

цикория, чистую холодную воду.

Паганель был в восторге. Воскресли его старые мечты стать Робинзоном.

— Жалеть о судьбе этого плута Айртона не придется? Островок — настоящий

рай! — с восторгом воскликнул географ.

— Да, этот крохотный островок был раем для трех несчастных, потерпевших

крушение, — отозвался Гарри Грант. — Но я сожалею, что это не большой,

плодородный остров, где вместо ручья протекала бы река, а вместо бухточки

был бы удобный порт.

— А почему вы сожалеете об этом, капитан? — спросил Гленарван.

— Потому что я мог бы основать здесь, в Тихом океане, колонию и

подарить ее Шотландии.

— Вот как, капитан Грант! Вы, стало быть, не оставили замысла,

сделавшего вас столь популярным на нашей родине? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, не оставил. Мне кажется, что вам суждено было спасти меня

именно для того, чтобы я имел возможность привести в исполнение мой

замысел. Необходимо, чтобы наши бедняки, обитатели древней Каледонии,

нашли себе убежище от нищеты на новой земле. Нашей дорогой родине

необходимо иметь в этих морях свою, ей одной принадлежащую колонию,

которая ни от кого не зависела бы и благоденствовала бы, чего ей так не

хватает в Европе!

— А! Это хорошо сказано, капитан Грант! — сказала леди Элен. —

Прекрасный план и вполне достоин благородного сердца! Но этот островок…

— Наш скалистый островок может прокормить лишь несколько колонистов, а

нам нужны обширные, плодородные земли.

— Ну что ж, — воскликнул Гленарван, — будущее в наших руках! Будем

искать эти земли вместе.

Гарри Грант и Гленарван крепко пожали друг другу руки, словно закрепляя

этим рукопожатием данное обещание.

Затем все пожелали узнать на этом самом островке, в этом скромном

домике историю крушения «Британии», историю жизни этих людей за эти два

долгих года.

Гарри Грант охотно исполнил желание своих новых друзей.

— История моя, — начал он, — похожа на историю всех Робинзонов,

заброшенных на пустынный остров и понявших, что им надо рассчитывать лишь

на самих себя и они должны бороться за свою жизнь с силами природы. В ночь

с двадцать шестого на двадцать седьмое июня тысяча восемьсот шестьдесят

второго года «Британия», потеряв управление во время шестидневной бури,

разбилась о скалы острова Марии-Терезы. Море яростно бушевало,

организовать спасение было невозможно, и вся моя несчастная команда

погибла. Лишь матросам Бобу Лирсу, Джо Беллу и мне после многих тщетных

попыток удалось добраться до берега.

Земля, приютившая нас, представляла собой пустынный островок длиной в

пять миль, шириной в две. На нем росло около тридцати деревьев, было

несколько лужаек и источник свежей пресной воды, к счастью никогда не

пересыхавший. Оказавшись с моими двумя матросами в этом затерянном уголке

земного шара, я не пал духом и приготовился к упорной борьбе. Боб и Джо,

мои отважные товарищи по несчастью, энергично помогали мне.

По примеру Робинзона, героя Даниэля Дефо, мы начали с того, что

подобрали обломки судна, инструменты, небольшое количество пороха, оружие

и мешок с драгоценным для нас зерном. Первые дни были очень тяжелы, но

вскоре охота и рыбная ловля обеспечили нас пищей, ибо остров кишел дикими

козами, а у берегов водилось множество морских животных. Мало-помалу наша

жизнь наладилась.

Благодаря тому, что мне удалось спасти от крушения астрономические

приборы, я мог точно определить, где находится островок, на каком

расстоянии он лежит от обычных путей судов, и понял, что лишь счастливый

случай может нас выручить. Непрестанно думая о моих любимых детях, но не

надеясь больше их увидеть, я мужественно подчинился выпавшему на мою долю

испытанию. Между тем мы работали не покладая рук. Вскоре несколько акров

земли были засеяны семенами, спасенными с «Британии». Картофель, цикорий и

щавель оздоровили нашу обычную пищу. Со временем появились другие овощи.

Мы поймали и приручили несколько диких козлят. Появилось молоко, масло. Из

нарду, росшего на дне пересохших ручьев, мы выпекали довольно питательный

хлеб. Словом, наш быт перестал нас тревожить.

Мы выстроили домик из выброшенных на берег обломков «Британии», покрыли

его тщательно просмоленными парусами и под таким надежным убежищем

благополучно пережили период дождей. Сколько в этом домике обсуждалось

планов, сколько было мечтаний — и самая чудесная из наших грез ныне

сбылась! Сначала я хотел пуститься в море на лодке, построенной из

обломков «Британии», но ближайшая земля — архипелаг Паумоту — отстояла от

нас на расстоянии в полторы тысячи миль. Никакая лодка не могла бы

выдержать подобный переход. Я отказался от этой мысли и положился на

судьбу.

Ах, дорогие мои дети! Как часто, стоя на береговых скалах, надеялись мы

увидеть судно в морской дали, но за все время нашего заточения на

горизонте только два-три раза показались паруса, но, промелькнув,

скрылись. Так прошло два с половиной года. Мы перестали надеяться, но не

впадали в отчаяние.

И вот наконец вчера, взобравшись на самую высокую гору, я увидел на

западе легкий дымок. Он увеличивался. Вскоре я различил судно. Казалось,

оно направлялось к нам. А вдруг оно пройдет мимо острова? Зачем ему здесь

останавливаться!

Ах, какой это был мучительный день! Как только не разорвалось мое

сердце! Товарищи зажгли костер на вершине одной из здешних гор. Наступила

ночь, но яхта не сигнализировала, что нас заметили. А ведь в ней

заключалось наше спасение! Неужели она уплывет! Я больше не колебался.

Тьма сгущалась. Судно могло ночью обогнуть остров и уйти. Я бросился в

воду и поплыл к нему. Надежда утраивала мои силы. С нечеловеческой силой

рассекал я волны. Уже яхта была от меня в каких-нибудь тридцати саженях,

когда вдруг она переменила галс. Вот тогда-то я стал отчаянно кричать, и

крик этот услышали дети. Я вернулся на берег, обессиленный, сломленный

волнением и усталостью. Матросы подобрали меня полумертвым. Эта последняя

ночь, проведенная нами на острове была ужасной. Мы считали себя уже навеки

обреченными на одиночество. Но вот наступил рассвет, и мы увидели, что

яхта медленно лавирует. Потом вы спустили шлюпку… Мы были спасены! Какое

великое счастье! Дети, мои дорогие дети были в этой шлюпке и протягивали

ко мне руки!..

Рассказ Гарри Гранта закончился среди поцелуев и ласк, которыми осыпали

его Мери и Роберт. И только тут капитан узнал, что своим спасением он

обязан тому самому документу, который через неделю после крушения вложил в

бутылку и доверил морю.

Но о чем задумался Жак Паганель во время рассказа капитана Гранта?

Почтенный географ в тысячный раз восстанавливал в уме слова документа.

Он поочередно припоминал все три толкования, и все три оказались ложными.

Как же был обозначен на этих полуизъеденных морской водой листках остров

Марии-Терезы?

Паганель не мог больше выдержать. Он схватил за руку Гарри Гранта.

— Капитан, — воскликнул он, — скажите мне, что вы написали в вашем

загадочном документе?

Вопрос географа возбудил общий интерес, ибо сейчас предстояло услышать

разгадку тайны, которую тщетно пытались разгадать в течение девяти

месяцев!

— Точно ли вы помните, капитан, текст документа? — спросил Паганель.

— Конечно, — ответил Гарри Грант. — Дня не проходило, чтобы я не

припоминал этих слов: ведь на них зиждились все наши надежды.

— Что же это были за слова, капитан? — спросил Гленарван. — Наше

самолюбие задето за живое!

— Я к вашим услугам, — ответил Гарри Грант. — Вы ведь знаете, что,

стремясь увеличить наши шансы на спасение, я вложил в бутылку документы,

написанные на трех языках. Какой же из трех вас интересует?

— Разве они были не тождественны? — воскликнул Паганель.

— Тождественны, за исключением одного слова.

— Тогда процитируйте нам французский текст, — сказал Гленарван, — он

был в наилучшей сохранности, и наши толкования основывались главным

образом на нем.

— Хорошо. Вот французский текст, слово в слово: «Двадцать седьмого июня

тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое судно «Британия», из

Глазго, потерпело крушение в тысяча пятистах лье от Патагонии, в Южном

полушарии. Два матроса и капитан Грант добрались до острова Табор…»

— Что?! — воскликнул Паганель.

— «Там, — продолжал Гарри Грант, — постоянно терпя жестокие лишения,

они бросили этот документ под сто пятьдесят третьим градусом долготы и

тридцать седьмым градусом одиннадцатой минутой широты. Окажите им помощь,

или они погибнут».

При слове «Табор» Паганель вскочил с места. И, не будучи в силах

сдержать себя, воскликнул:

— Как остров Табор? Да ведь это остров Марии-Терезы!

— Совершенно верно, мистер Паганель, — ответил Гарри Грант. — На

английских и немецких картах — Мария-Тереза, а на французских — он

значится как остров Табор.

В эту минуту тяжелый кулак опустился на плечо Паганеля, который даже

присел от удара. Надо признаться, что удар этот нанесен был майором,

впервые вышедшим из рамок приличия.

— Географ! — сказал с глубочайшим презрением Мак-Наббс.

Но Паганель даже и не осознал удара. Что значил этот удар по сравнению

с ударом, нанесенным его самолюбию ученого!

— Итак, — сказал Мак-Наббс капитану Гранту, — он был недалек от истины.

Патагония, Австралия, Новая Зеландия казались ему бесспорным

местонахождением потерпевших крушение. Слово contin, которое он истолковал

вначале как continent (континент), стало впоследствии continuelle

(постоянная), indi означало сперва indiens (индейцы), а затем indigenes

(туземцы), наконец, правильно было понято слово indigence (лишения).

Только обрывок слова abor ввел в заблуждение проницательного географа.

Паганель упорно считал его частью французского глагола aborder

(причаливать), тогда как это было название острова Табор, того самого, где

нашли приют потерпевшие крушение на «Британии». Ошибка эта была, впрочем,

простительна, поскольку на корабельных картах «Дункана» этот островок

значился под названием «Мария-Тереза».

— Все равно! — восклицал Паганель, вырывая на себе волосы. — Я не

должен был забывать этого двойного наименования! Это непростительная

ошибка, заблуждение, недостойное секретаря Географического общества! Я

опозорен!

— Господин Паганель, успокойтесь! — утешала географа леди Элен.

— Нет, нет! Я настоящий осел!

— И даже не ученый осел, — отозвался в виде утешения майор.

Как только обед был закончен, Гарри Грант привел свое жилище в порядок.

Он ничего не брал с собой, желая, чтобы преступник унаследовал имущество

честного человека.

Все вернулись на яхту. Гленарван намеревался отплыть в тот же день и

дал приказ высадить боцмана на остров. Айртона привели на ют, и он

оказался лицом к лицу с Гарри Грантом.

— Это я, Айртон, — промолвил Грант.

— Это вы, капитан, — отозвался боцман, нисколько не удивляясь. — Ну что

же, я очень рад видеть вас в добром здоровье.

— По-видимому, Айртон, я сделал ошибку, высадив вас на обитаемую землю.

— По-видимому, капитан.

— Вы сейчас останетесь вместо меня на этом пустынном островке. Надеюсь,

что вы раскаетесь во всем том зле, которое причинили людям.

— Все может быть, — спокойно ответил Айртон.

Гленарван обратился к боцману:

— Итак, Айртон, вы продолжаете настаивать на том, чтобы я высадил вас

на необитаемый остров?

— Да.

— Остров Табор вам подходит?

— Совершенно.

— Теперь, Айртон, выслушайте мои последние слова. Здесь вы окажетесь

вдали от всякой земли, без всякой возможности общения с другими людьми.

Чудеса случаются редко, и едва ли вам удастся убежать отсюда. Вы будете

здесь одиноки, но вы не будете затеряны и отрезаны от мира, как был

капитан Грант, ибо хотя вы и не заслуживаете, чтобы люди помнили о вас, но

они все же будут о вас помнить. Я знаю, где найти вас, Айртон, и я этого

никогда не забуду.

— Очень вам признателен, сэр, — просто ответил Айртон.

То были последние слова, которыми обменялись Гленарван и боцман.

Шлюпка стояла наготове. Айртон спустился в нее.

Джон Манглс предварительно отправил на остров несколько ящиков с

консервами, одежду, инструменты, оружие, а также запас пороха и пуль.

Таким образом, боцман получил возможность начать трудовую жизнь и,

работая, переродиться. У него было все необходимое, даже книги.

Настал час расставания. Команда и пассажиры собрались на палубе. У

многих сжалось сердце. Мери Грант и леди Элен не могли скрыть волнения.

— Неужели это так необходимо? — обратилась молодая женщина к мужу. —

Неужели мы должны покинуть здесь этого несчастного?

— Да, Элен, необходимо, — ответил лорд Гленарван. — Это искупление!

В эту минуту шлюпка, по команде Джона Манглса, отчалила от яхты.

Айртон, как всегда невозмутимый, стоя в лодке, снял шляпу и с суровой

важностью поклонился.

Гленарван, а за ним вся команда обнажили головы, словно у постели

умирающего, и шлюпка отплыла при гробовом молчании.

Как только она достигла берега, Айртон выскочил на песок, а лодка

вернулась к яхте. Было четыре часа пополудни, и с юта пассажиры могли

видеть боцмана, который, скрестив на груди руки, неподвижно, словно

статуя, стоял на прибрежной скале. Глаза его были устремлены на «Дункан».

— Отправляемся, сэр? — спросил Джон Манглс.

— Да, Джон, — ответил Гленарван, пытаясь скрыть волнение.

— Вперед! — крикнул капитан механику.

Пар засвистел по трубам, винт закрутился, и в восемь часов последние

вершины острова Табор скрылись в вечерней мгле.

22. ПОСЛЕДНЯЯ РАССЕЯННОСТЬ ЖАКА ПАГАНЕЛЯ

18 марта, через одиннадцать дней после того как «Дункан» отплыл от

острова Табор, показались берега Америки, а на следующий день яхта бросила

якорь в бухте Талькауано.

Яхта возвращалась сюда после пятимесячного плавания, во время которого,

строго придерживаясь тридцать седьмой параллели, она совершила

кругосветное плавание. Участники этой достопамятной, не имевшей прецедента

экспедиции побывали в Чили, в пампе, в Аргентинской республике, в

Атлантическом океане, на островах Тристан-да-Кунья, в Индийском океане, на

Амстердамских островах, в Австралии, в Новой Зеландии, на острове Табор и

в Тихом океане. Их усилия увенчались успехом, и они возвращались на

родину, имея на борту потерпевших крушение моряков «Британии».

Ни один из отозвавшихся на призыв Гленарвана храбрых шотландцев не

поплатился жизнью. Все, живые и невредимые, возвращались в свою старую

Шотландию. Эта экспедиция напоминала битву, которую в древней истории

именовали «битвой без слез».

Пополнив запасы, «Дункан» поплыл вдоль берегов Патагонии, обогнул мыс

Горн и вышел в Атлантический океан.

Ни одно путешествие не протекало более благоприятно. Казалось, что яхта

везет в своих недрах само счастье. На борту больше не было никаких тайн.

Все было ясно, даже нежные чувства Джона Манглса и Мери Грант.

Впрочем, нет, было нечто непонятное, что не давало покоя Мак-Наббсу.

Почему Паганель так плотно застегивал на себе одежды и кутался по самые

уши в кашне? Майору не терпелось узнать, чем вызвана эта странная причуда.

Но надо сказать, что, несмотря на все расспросы, на все намеки, на все

подозрения Мак-Наббса, Паганель ни разу не расстегнулся. Не расстегнулся

даже и тогда, когда «Дункан» пересекал экватор, и смола, которой были

залиты пазы палубы, плавилась от пятидесятиградусного зноя.

— Он так рассеян, что воображает, будто он в Петербурге, — сказал

майор, видя, как Паганель кутается в широчайший плащ, словно стоял такой

холод, когда ртуть замерзает в термометре.

Наконец 9 мая, через пятьдесят три дня после того как яхта вышла из

бухты Талькауано, Джон Манглс заметил огни мыса Клир. Яхта вошла в пролив

св.Георга, пересекла Ирландское море и 10 мая вышла в залив Клайд. В

одиннадцать часов утра «Дункан» бросил якорь у Дубмартона, а в два часа

ночи пассажиры, приветствуемые громким «ура» горцев, входили в

Малькольмский замок.

Значит, то была воля судьбы, что Гарри Грант и его два товарища

спасутся, что Мери Грант станет женой Джона Манглса, а Роберт станет

бравым моряком, таким, как Гарри Грант и Джон Манглс, и он будет работать

вместе с ними, при помощи Гленарвана, над осуществлением проекта капитана

Гранта. Но было ли суждено Паганелю умереть холостяком? По-видимому, нет.

Действительно, ученый после своих героических подвигов стал

знаменитостью. Его рассеянность производила фурор в светском обществе

Шотландии. Географа буквально разрывали на части, и он не поспевал бывать

всюду, куда его приглашали.

Как раз в это время одна милейшая тридцатилетняя девица, не кто иная,

как двоюродная сестра майора Мак-Наббса, особа несколько эксцентричная, но

добрая и еще довольно красивая, влюбилась в чудака-географа и предложила

ему руку и сердце. В руке этой был миллион, но это обстоятельство обходили

молчанием.

Паганель отнюдь не был равнодушен к нежным чувствам мисс Арабеллы,

однако объясниться почему-то не решался.

Посредником между этими двумя сердцами, созданными друг для друга,

явился майор. Он сказал Паганелю, что женитьба — это та «последняя

рассеянность», которую географ может себе позволить.

Но странно! Паганель почему-то никак не мог произнести решительное

слово.

— Разве мисс Арабелла вам не нравится? — спрашивал Мак-Наббс.

— Что вы, майор! Она очаровательна, — восклицал Паганель, — даже

слишком очаровательна! И, признаться, я рад был бы, если б этого

очарования в мисс Арабелле было поменьше. Мне хотелось бы найти в ней хоть

один недостаток!

— Будьте спокойны, — отвечал майор, — недостатки найдутся, и даже не

один. У самой безупречной женщины есть недостатки. Итак, Паганель, это

дело решенное?

— Я не смею, — отвечал Паганель.

— Но скажите же, мой ученый друг, почему вы колеблетесь?

— Я недостоин мисс Арабеллы, — отвечал неизменно географ.

И дальше этого он не шел.

Но однажды настойчивый майор припер географа к стене, и тот под большим

секретом поведал ему нечто, что было бы очень на руку полиции, если бы ей

когда-нибудь понадобились приметы нашего ученого.

— Вот оно что! — воскликнул майор.

— Увы, это так! — подтвердил Паганель.

— Но это не имеет никакого значения, мой достойный Друг!

— Вы думаете?

— Уверяю вас, благодаря этому вы еще более оригинальны. Это является

добавлением к вашим личным достоинствам. Это делает вас единственным в

своем роде человеком, а о таком именно муже и мечтала всегда Арабелла.

И майор, сохраняя невозмутимое спокойствие, вышел, оставив Паганеля в

мучительной тревоге.

Между Мак-Наббсом и Арабеллой произошел короткий разговор.

Через две недели в Малькольмском замке с большой пышностью

отпраздновали свадьбу Жака Паганеля и мисс Арабеллы. Жених был

великолепен, но все же застегнут на все пуговицы, невеста — восхитительна.

И тайна Паганеля так и осталась бы навсегда погребенной, если бы майор

не поделился этой тайной с Гленарваном, а тот не рассказал бы о ней Элен,

а Элен в свою очередь не шепнула бы об этом миссис Манглс. Одним словом,

когда тайна дошла до ушей миссис Олбинет, — эта тайна получила огласку.

Паганель во время своего трехдневного пребывания у маорийцев был

подвергнут татуировке — он был татуирован с ног до головы. На груди у него

красовалась геральдическая птица киви с распростертыми крыльями, клевавшая

его сердце.

Только этот эпизод причинял Паганелю большое горе. Он никогда не мог

простить новозеландцам татуировки, и она была причиной того, что он,

несмотря на многочисленные приглашения, так и не вернулся в родную

Францию, хотя сильно тосковал о ней. Ученый опасался, как бы

Географическое общество в лице своего свежетатуированного секретаря не

подверглось насмешкам карикатуристов и газетных острословов.

Возвращение капитана Гранта в Шотландию праздновалось шотландцами как

национальное торжество, и Гарри Грант стал самым популярным человеком во

всей Старой Каледонии. Его сын Роберт стал таким же моряком, как капитан

Джон Манглс, и под покровительством Гленарвана он надеется осуществить

отцовский проект: основать шотландскую колонию на островах Тихого океана.

Целительная сила природы
Добавить комментарий