Аэлита. Алексей Толстой

Толстой а.н.

Второй рассказ аэлиты

Гусев наблюдает город

Тускуб

Лось остается один

Чары

Древняя песня

Лось летит на помощь гусеву

Деятельность гусева за истекший день

поворот событий                 

контр-атака               

лабиринт царицы магр     

хао                                          

небытие                   

земля                     

голос любви               

 

Второй рассказ аэлиты

(Начало книги).

— Вот, что мы прочли в цветных книгах, — сказала Аэлита.

На семь народов делилась раса Атлантов. Народы, различные по цвету

кожи, населяли разные части земли. Цивилизация, развиваясь, переходила от

племени к племени. Переходы эти сопровождались потрясениями расы, потому

что властвующие не могли без борьбы уступить власти над миром, но старость

и вырождение принуждали их к этому.

Центром мира, в те времена, был город Ста Золотых Ворот, ныне лежащий

на дне океана. Из города шло знание и соблазны роскоши. Он привлекал к

себе молодые племена и разжигал в них первобытную жадность. Наступал срок

и молодой народ обрушивался на властителей и овладевал городом. Свет

цивилизации на время замирал. Но отрава ее была жива, и он вспыхивал с

новой яркостью, обогащенный свежей кровью победителей. Проходили столетия

и снова орды кочевников нависали тучей над вечным городом.

Первыми основателями города Ста Золотых Ворот были африканские негры

племени Земзе. Они считали себя младшей ветвью черной расы, которая в

величайшей древности населяла южное полушарие. Центр ее цивилизации погиб

во время столкновения земли с осколками кометы Пто. Уцелевшие части черной

расы раздробились на множество племен. Многие из них одичали и выродились.

Но, все же, в крови негров текло воспоминание великого прошлого.

Люди Земзе были огромной силы и большого роста. Они отличались одним

необыкновенным свойством: на расстоянии они могли чувствовать присутствие,

форму и сущность вещей, подобно тому, как магнит ощущает присутствие

другого магнита, — хотя их глаза были почти слепыми. Это свойство они

развили во время жизни в темных пещерах тропических лесов.

Спасаясь от ядовитой мухи гох, племя Земзе вышло из тропических лесов

и двигалось на запад, покуда не встретило местность, удобную для жизни.

Это было холмистое плоскогорье, омываемое двумя огромными реками. Здесь

было много плодов и дичи, в горах — золото, олово и медь. Леса, холмы и

тихие реки — красивы и лишены губительных лихорадок.

Люди Земзе построили стену в защиту от диких зверей, и навалили из

камней высокую пирамиду, в знак того, что это место — прочно. На верху

пирамиды они поставили столб с пучком перьев птицы клитли, покровительницы

племени, спасавшей их во время пути от мухи гох. Вожди Земзе украшали

головы перьями и давали себе имена птиц.

На запад от плоскогорья бродили дикие, краснокожие племена. Люди

Земзе нападали на них, брали пленных и заставляли пахать землю, строить

жилища, добывать руду и золото. Слава о городе шла далеко на запад, и он

внушал страх краснокожим, потому что люди Земзе были сильны, умели

угадывать мысли врагов и убивали на далеком расстоянии, бросая согнутый

кусок дерева. В лодках из древесной коры они плавали по тихим рекам и

собирали с краснокожих дань.

Потомки Земзе украсили город круглыми, каменными зданиями, крытыми

тростником. Они ткали превосходные одежды из шерсти, и умели записывать

мысли посредством изображения предметов, — это знание они вынесли в крови,

как древнее воспоминание исчезнувшей цивилизации. Они были богаты,

предавались праздности и созерцанию предметов и мыслей.

Прошли столетия. И вот, на западе появился великий вождь красных. Его

звали Уру. Он родился в городе, но в юности ушел в прерии, влекомый

инстинктом. Он собрал бесчисленные толпы воинов и пошел воевать город.

Потомки Земзе употребили для защиты все знание: поражали врагов

безумием, насылали на них стада взбесившихся буйволов, рассекали их

летящими, как молния, бумерангами. Но краснокожие были сильны жадностью и

численностью. Они овладели городом и разграбили его. Уру объявил себя

вождем мира. Он велел красным воинам взять себе девушек Земзе.

Скрывавшиеся в лесах остатки побежденных вернулись в город и стали служить

победителям.

Красные быстро усвоили знания, обычаи и искусства Земзе. Смешанная

кровь дала длинный ряд администраторов и завоевателей. Таинственная

способность чувствовать природу вещей — передалась поколениям.

Военачальники династии Уру расширили владения: на западе они

истребили кочевников и на рубежах Тихого океана навалили пирамиды из земли

и камней. На востоке они теснили негров. По берегам Нигера и Конго, по

скалистому побережью средиземного океана, плескавшего там, где ныне —

пустыня Сахары, они заложили сильные крепости. Это было время войн и

строительства. Атлантида называлась тогда — Хамаган.

Город был обнесен новой стеной, и в ней сделаны сто ворот, обложенных

золотыми листами. Народы всего мира стекались туда, привлекаемые жадностью

и любопытством. Среди множества племен, бродивших по его базарам,

разбивавших палатки под его стенами, появились еще невиданные люди. Они

были оливково-смуглые, с длинными, горящими глазами и носами, как клюв.

Они были умны и хитры. Никто не помнил, когда они вошли в город. Но вот,

прошло не более поколения, и наука и торговля города Ста Золотых Ворот

оказались в руках этого немногочисленного племени. Они называли себя «сыны

Аама».

Мудрейшие из сынов Аама прочли древние надписи Земзе и стали

развивать в себе способность видеть сущность вещей. Они построили

подземный храм Спящей Головы Негра и стали привлекать к себе людей, —

исцеляли больных, гадали о судьбе и верующим показывали тени умерших. Так

началась династия Иерофантов.

Богатством и силою знания сыны Аама проникли к управлению страной.

Они привлекли на свою сторону многие племена, и подняли, одновременно — на

окраинах земли и в самом городе, восстание за новую веру. В кровавой

борьбе погибла династия Уру. Иерофанты овладели властью.

С этим временем совпал первый толчек земли. Во многих местах, среди

гор, вырвалось пламя и пеплом заволокло небо. Большие пространства на юге

атлантического материка опустились в океан. На севере поднялись с морского

дна скалистые острова и соединились с сушей: так образовались очертания

европейской равнины.

Всю силу власти Иерофанты направили на создание культа среди

множества племен, когда-то покоренных династией Уру и отпавших. Но сыны

Аама не любили войны. Они снаряжали корабли, украшенные головой спящего

негра, нагружали их пряностями, тканями, золотом и слоновой костью.

Посвященные в культ, под видом купцов и знахарей, проникали на кораблях в

дальние страны. Они торговали и лечили заговорами и заклинаниями больных и

увечных. Для охраны товаров они строили в каждой стране большой, в форме

пирамиды, дом, куда переносили голову спящего. Так утверждался культ. Если

народ возмущался против пришельцев, с корабля сходил отряд краснокожих,

закованных в бронзу, со щитами, украшенными перьями, в высоких шлемах,

наводящих ужас.

Так снова расширялись и укреплялись владения Атлантиды. На крайнем

западе, в стране красных, был заложен второй, великий город — Птитлигуа.

Торговые корабли Атлантов плавали на восток, до Индии, где еще властвовала

черная раса. На восточном побережьи Азии они впервые увидели гигантов с

желтыми и плоскими лицами. Эти люди бросали большие камни в их корабли.

Культ спящей головы был открытым для всех, — это было главным орудием

силы и власти, но смысл, внутреннее содержание культа, Иерофанты хранили в

величайшей тайне. Они выращивали зерно мудрости Земзе, и были еще в самом

начале того пути, который привел к гибели всю расу.

Они говорили так:

«Истинный мир — невидим, неосязуем, неслышим, не имеет вкуса и

запаха. Истинный мир есть движение разума. Начальная и конечная цель этого

движения не постигаема. Разум есть материя, более твердая, чем камень, и

более быстрая, чем свет. Ища покоя, как всякая материя, разум впадает в

некоторый сон, то-есть становится более замедленным, что называется —

воплощением разума в вещество. По степени глубины сна разум воплощается в

огонь, в воздух, в воду, в землю. Из этих четырех стихий образуется

видимый мир. Вещь есть временное сгущение разума. Вещь есть ядро сферы

сгущающегося разума, подобно круглой молнии, в которую уплотняется

грозовой воздух.

«В кристалле разум находится в совершенном покое. В звездном

пространстве разум — в совершенном движении. Человек есть мост между этими

двумя состояниями разума. Через человека течет поток разума в видимый мир.

Ноги человека вырастают из кристалла, живот его — солнце, его глаза —

звезды, его голова — чаша с краями, простирающимися во вселенную.

«Человек есть владыка мира. Ему подчинены стихии и движение. Он

управляет ими силой, исходящей из его тела, подобно тому, как луч света

исходит из отверстия глиняного сосуда».

Так говорили Иерофанты, сыны Аама. Простой народ не понимал их

учения. Иные поклонялись животным, иные — теням умерших, иные — идолам,

иные — ночным шорохам, грому и молнии, или — яме в земле. Было невозможно

и опасно бороться со множеством этих суеверий.

Тогда Иерофанты поняли, что нужно ввести ясный и понятный, единый для

всех культ. Они стали строить огромные, украшенные золотом, храмы и

посвящать их солнцу, — отцу и владыке жизни, гневному и животворному,

умирающему и вновь рождающемуся.

Культ солнца скоро охватил всю землю. Верующими было пролито много

человеческой крови. На крайнем западе, среди красных, солнце приняло образ

змея, покрытого перьями. На крайнем востоке, где была примесь негритянской

крови, солнце — владыка теней умерших — приняло образ человека с птичьей

головой.

В центре мира, в городе Ста Золотых Ворот, была построена уступчатая

пирамида, столь высокая, что облака дымились на вершине ее, — туда

перенесли Голову Спящего. У подножия пирамиды, на площади был поставлен

золотой, крылатый бык, с человеческим лицом, со львиными лапами. Под ним,

неугасаемо, горел огонь. В дни равноденствий, в присутствии народа, под

удары в яйцеобразные барабаны, под пляски обнаженных женщин, — верховный

жрец, Сын Солнца, великий правитель, умерщвлял красивейшего из юношей

города и сжигал его в чреве быка. Так Иерофанты утоляли первобытную

потребность народа к кровавым, религиозным зрелищам.

Сын Солнца был неограниченный владыка города и стран. Он строил

плотины и проводил орошения, раздавал из магазинов одежду и питание,

назначал кому сколько нужно земли и скота. Многочисленные чиновники были

исполнителями его повелений. Никто не мог говорить: — «это мое», потому

что все принадлежало Солнцу. Труд был священен. Леность наказывалась

смертью. Весною сын Солнца первый выходил в поле и на четырех быках

пропахивал борозду, сеял зерна маиса.

Храмы были полны зерна, тканей, пряностей. Корабли Атлантов с

пурпуровыми парусами, украшенными изображением змеи, держащей во рту

солнце, бороздили все моря и реки. Наступал долгий мир. Люди забывали, как

в руке держится меч.

И вот, над Атлантидой нависла туча с востока.

На восточных плоскогорьях Азии жило желтолицое, с раскосыми глазами,

сильное племя Учкуров. Они принадлежали к народу Шумиры, — к четвертому из

семи великих народов. Учкуры были угрюмы, свирепы и безумны. Они

подчинялись женщине, которая обладала способностью бесноваться. Она

называлась — Су Хутам Лу, что значило — «говорящая с луной».

Она сказала Учкурам:

«Я поведу вас в страну, где в ущелье между гор опускается солнце. Там

пасется столько баранов, сколько звезд на небе, там текут реки из кумыса,

там есть такие высокие юрты, что в каждую можно загнать стадо верблюдов. В

этой стране небо золотое и земля голубая. Там еще не ступали ваши кони и

вы еще не зачерпывали шлемом воды из рек».

Учкуры спустились с плоскогорья и напали на многочисленные, кочевые

племена желтолицых Шумиров, — покорили их, и стали среди них

военачальниками. Они говорили побежденным: «Идите за нами в страну солнца,

которую указала Су Хутам Лу».

Поклонявшиеся звездам желтолицые Шумиры были мечтательны. Они сняли

юрты и погнали стада на запад. Шли медленно, год за годом. Впереди

двигалась конница Учкуров, нападая, сражаясь, и разрушая города. За

конницей брели стада и повозки с женщинами и детьми. Кочевники прошли мимо

Индии и разлились по восточной, европейской равнине.

Там многие остались на берегах озер. Сильнейшие продолжали двигаться

на запад. На побережьи Средиземного моря они разрушили первую колонию

Атлантов и от побежденных узнали — где лежит страна солнца. Здесь Су Хутам

Лу умерла. С головы ее сняли волосы вместе с кожей и прибили их к высокому

шесту. С этим знаменем двинулись далее, вдоль моря. Так они дошли до края

Европы и вот, с высоты гор, увидели очертания обетованной земли. Со дня,

когда безумные Учкуры впервые спустились с плоскогорья — прошло сто лет.

Кочевники стали рубить леса и вязали плоты. На плотах они

переправились через соленую, теплую реку, омывающую с далекого севера

берега Европы. Ступив за заповедную землю Атлантиды, кочевники напали на

священный город Туле. Когда они полезли на высокие стены, в городе начали

звонить в колокола; — звон был так приятен, что желтолицые не стали

разрушать города, не истребили жителей, не разграбили храмов. Они взяли

запасы пищи и одежды и пошли далее на юго-запад. Пыль от повозок и стад

застилала солнце.

Наконец, кочевникам преградило путь войско краснокожих. Атланты были

все в золоте, в разноцветных перьях, изнеженные и прекрасные видом.

Конница Учкуров истребила их. С этого дня желтолицые услышали запах крови

Атлантов и не были более милостивыми.

Из города Ста Золотых Ворот послали гонцов на запад к красным, на юг,

к неграм, на восток к племенам Аама, на север, к циклопам. Приносились

человеческие жертвоприношения. Неугасимо пылали костры на вершинах храмов.

Жители города стекались на кровавые жертвы, предавались исступленным

пляскам, чувственным забавам, опьянялись вином, раскидывали сокровища.

Иерофанты, мудрецы и посвященные готовились к великому испытанию,

уносили в глубину гор, в пещеры, зарывали в землю книги Великого Знания.

Началась война. Участь ее была предрешена: Атланты могли только

защищать пресытившее их богатство, у кочевников была священная жадность и

вера в обетование. Все же борьба была длительной и кровопролитной. Страна

опустошалась. Наступил голод и мор. Войска разбегались и грабили все, что

могли. Город Ста Золотых Ворот был взят приступом и стены его разрушены.

Сын Солнца бросился с вершины уступчатой пирамиды. Погасли огни на

вершинах храмов. Немногие из мудрых и посвященных бежали в горы, в пещеры.

Тысячелетняя цивилизация погибла.

Среди разрушенных дворцов великого города, на площадях, поросших

травой, бродили овцы, и желтолицый пастух пел печальную песню о блаженной,

как степной мираж, заповедной стране, где земля — голубая и небо —

золотое.

Кочевники спрашивали своих вождей: «Куда нам еще итти?». Вожди

говорили им: «Мы привели вас в обетованную страну, селитесь и живите

мирно». Но многие из кочевых племен не послушались и пошли дальше на

запад, в страну Перистого Змея, но там их истребил повелитель Птитлигуа.

Иные из кочевников проникли к экватору, и там уничтожили их негры, стада

слонов и болотные лихорадки.

Учкуры, вожди желтолицых, избрали мудрейшего из военачальников и

поставили его правителем покоренной страны. Имя его было Тубал. Он велел

чинить стены, очищать сады, вспахивать поля и отстраивать разрушенные

жилища. Он издал много мудрых и простых законов. Он призвал к себе

бежавших в пещеры, мудрецов и посвященных и сказал им: «Мои глаза и уши

открыты для мудрости». Он сделал их советниками, разрешил открыть храмы, и

повсюду послал гонцов с вестью, что хочет мира.

Таково было начало третьей, самой высокой, волны цивилизации

Атлантов. В кровь многочисленных племен, — черных, красных, оливковых и

белых, — влилась мечтательная, бродящая, как хмель, кровь азиатских

номадов, звездопоклонников, потомков бесноватой Су Хутам Лу.

Кочевники быстро растворялись среди иных племен. От юрт, стад, дикой

воли остались лишь песни и предания. Появлялось новое племя сильных

сложением, черноволосых, желто смуглых людей. Учкуры, потомки всадников и

военачальников, были аристократией города. Они называли себя Атланда, что

значило — «выходцы из степей». От этого имени, впоследствии, появилось

общее название для всей страны — Атлантида, тогда как до этого времени она

называлась различными именами воплощений солнца.

Атланды любили науки, искусства и роскошь. Они украсили город новыми

стенами и семиугольными башнями, выложили золотом двадцать один уступ

гигантской пирамиды, провели акведуки, впервые в архитектуре стали

употреблять колонну. В Атландах был дух строительства и дух великой

тревоги.

Они искали утоления тревоги в завоеваниях. Снова были покорены

отпавшие страны и города. На севере они воевали с циклопами, — уцелевшими

от смешения, одичавшими потомками племени Земзе. Великий завоеватель,

Рама, дошел до Индии и в долгих войнах уничтожил владычество черных. Он

соединил младенческие племена Арийцев, принадлежавших к седьмому из семи

народов расы, в царство Ра. Так, еще раз, раздвинулись до небывалых

размеров и окрепли пределы Атлантиды, — от страны Перистого Змея до

азиатских берегов Тихого океана, откуда, некогда, желтолицые великаны

бросали камни в корабли.

Тревожная душа Атландов искала исхода в Знании. Снова были прочитаны

древние книги Земзе и мудрые книги сынов Аама. Замкнулся круг и начался

новый. В пещерах были найдены полуистлевшие «семь папирусов Спящего». С

этого открытия начинает быстро развиваться Знание. То, чего не было у

сынов Аама, — бессознательной, творческой силы, то, чего не было у сынов

племени Земзе, — ясного и острого разума, — в изобилии текло в тревожной и

страстной крови племени Атланда.

Основа нового знания была такова:

«В человеке дремлет самая могучая из мировых сил, — материя чистого

разума. Подобно тому, как стрела, натянутая тетивой, направленная верной

рукой, поражает цель, — так и материя дремлющего разума может быть

напряжена тетивой воли, направлена рукой знания. Сила устремленного знания

безгранична».

Наука знания разделялась на две части: — подготовительную, — развитие

тела, воли и ума, и основную, — познавание природы, мира и формул, через

которые материя устремленного знания овладевает природой.

Полное овладение Знанием, расцвет небывалой еще на земле и до сих пор

не повторенной культуры продолжался столетие, между 450 и 350 годами до

Потопа, то есть до гибели Атлантиды.

На земле был всеобщий мир. Силы земли, вызванные к жизни Знанием,

обильно и роскошно служили людям. Сады и поля давали огромные урожаи,

плодились стада, труд был легок. Народ вспоминал старые обычаи и

праздники, и никто не мешал ему жить, любить, рожать, веселиться. В

преданиях этот век назван золотым.

В то время на восточном рубеже земли был поставлен сфинкс,

изображавший в одном теле четыре стихии, — символ тайны спящего разума.

Были построены семь чудес света: лабиринт, колосс в Средиземном море,

столбы на запад от Гибралтара, башня звездочетов на Посейдонесе, сидящая

статуя Тубала и город Лемуров на острове Тихого океана.

В черные племена, до этого времени теснимые в тропические болота,

проник свет Знания. Негры быстро усваивали цивилизацию и начали постройкою

гигантские города в центральной Африке.

Зерно мудрости Земзе дало полное и пышное цветение. Но вот, мудрейшие

из посвященных в Знание стали понимать, что во всем росте цивилизации

лежит первородный грех. Дальнейшее развитие Знания должно привести к

гибели: человечество поразит само себя, как змея, жалящая себя в хвост.

Первородное зло было в том, что бытие, — жизнь земли и существ, —

постигалось, как нечто, выходящее из разума человека. Познавая мир,

человек познавал только самого себя. Человек был сущностью, мир — плодом

его разума, его воли, его сновидения, или бреда. Бытие лишь — сознание

человека, Сущего, Я.

Такое понимание бытия должно было привести к тому, что каждый человек

стал бы утверждать, что он один есть единственное, сущее, истинное Я, все

остальное — мир, люди, — лишь его представление. Дальнейшее было

неизбежно: борьба за истинное Я, за единственную личность, истребление

человечества, как восставшего на человека его же сна, — презрение и

отвращение к бытию, как к злому призраку.

Таково было начальное зло мудрости Земзе.

Знание раскололось. Одни не видели возможности вынуть семя зла и

говорили, что зло есть единственная сила, создающая бытие. Они назвали

себя Черными, так как Знание шло от черных.

Другие, признавшие, что зло лежит не в самой природе, но в отклонении

Разума от природности, — стали искать противодействия злу. Они говорили:

«Солнечный луч падает на землю, погибает и воскресает в плод земли: — вот

основной закон жизни. Таково же движение мирового Разума: — нисхождение,

жертвенная гибель и воскресение в плоть. Первоосновной грех, — одиночество

Разума, — может быть уничтожен грехопадением. Разум должен пасть в плоть и

пройти через живые врата смерти. Эти врата — пол. Падение Разума

совершается силою Эроса.

Так утверждавшие называли себя Белыми, потому что носили полотняную

тиару, — знак Эроса. Они создали весенний праздник — мистерию

грехопадения, которая разыгрывалась в роскошных садах древнего храма

солнца. Девственный юноша представлял Разум, женщина — врата смертной

плоти, змей — Эроса. Из отдаленных стран приходили смотреть на эти

зрелища.

Раскол между двумя путями Знания был велик. Началась борьба. В то

время было сделано изумительное открытие, — найдена возможность мгновенно

освобождать жизненную силу, дремлющую в семенах растений. Эта сила, —

гремучая, огненно-холодная материя, — освобождаясь, устремлялась в

пространство. Черные воспользовались ею для борьбы, для орудий войны. Они

построили огромные летающие корабли, наводившие ужас. Дикие племена стали

поклоняться этим крылатым драконам.

Белые поняли, что гибель мира близка, и стали готовиться к ней. Они

отбирали среди простых людей наиболее чистых, сильных и кротких сердцем и

стали выводить их на север и на восток. Они отводили им высокие, горные

пастбища, где переселенцы могли жить первобытно и созерцательно.

Опасения белых подтверждались. Золотой век вырождался, в городах

Атлантиды наступало пресыщение. Ничто не сдерживало более пресыщенную

фантазию, жажду извращений, безумие опустошенного разума. Сила, которою

овладел человек, обратилась против него. Неизбежность смерти делала людей

мрачными, свирепыми, беспощадными.

И вот, настали последние дни. Начались они с большого бедствия:

центральная область города Ста Золотых Ворот была потрясена подземным

толчком, много земли опустилось на дно океана, морские волны отделили

навсегда страну Перистого Змея.

Черные обвинили Белых в том, что силою заклинаний они расковали духов

земли и огня. Народ возмутился. Черные устроили ночное избиение в городе,

— более половины жителей, носивших полотняную тиару, погибло смертью,

остальные бежали за пределы Атлантиды, многие ушли в Индию.

Властью в городе Ста Золотых Ворот овладели богатейшие из граждан

черного ордена, называвшиеся Магацитлами, что значит «беспощадные». Они

говорили: «Уничтожим человечество, потому что оно есть дурной сон разума».

Чтобы во всей полноте насладиться зрелищем смерти, они объявили по всей

земле праздники и игрища, раскрыли государственные сокровищницы и

магазины, привезли с севера белых девушек и отдали их народу, распахнули

двери храмов для всех, жаждущих противоестественных наслаждений, наполнили

фонтаны вином и на площадях жарили мясо. Безумие овладело народом. Это

было в осенние дни сбора винограда.

Ночью, на озаренных кострами площадях, среди народа, исступленного

вином, плясками, едой, женщинами — появились Магацитлы. Они были в высоких

шлемах, в панцырных поясах, без щитов. Правою рукою они бросали бронзовые

шары, разрывавшиеся холодным, разрушающим пламенем, левою рукою погружали

меч в пьяных и безумных.

Оргия была прервана страшным подземным толчком. Рухнула статуя

Тубала, треснули стены, повалились колонны акведука, из глубоких трещин

вырвалось пламя, пеплом заволокло небо.

На утро кровавый, тусклый диск солнца осветил развалины, горящие

сады, толпы измученных излишествами, сумасшедших людей, кучи трупов.

Магацитлы бросились к летательным аппаратам, имеющим форму яиц, и стали

покидать землю. Они улетали в звездное пространство, в родину абстрактного

разума. Несколько сотен аппаратов улетело. Раздался четвертый, еще более

сильный, толчок земли. С севера поднялась из пепельной мглы океанская

волна, и пошла по земле, уничтожая все живое.

Началась буря, молнии падали в землю, в жилища. Хлынул ливень, летели

осколки вулканических камней.

За оплотом стен великого города, с вершины уступчатой, обложенной

золотом, пирамиды Магацитлы продолжали улетать сквозь океан падающей воды,

из дыма и пепла в звездное пространство. Три под-ряд толчка раскололи

землю Атлантиды. Город Золотых Ворот погрузился в кипящие волны.

ГУСЕВ НАБЛЮДАЕТ ГОРОД

Иха совсем одурела. Чего бы ни просил ее Гусев, — тотчас исполняла,

глядела на него матоватыми глазами. И смешно, и жалко. Гусев обращался с

ней строго, но справедливо. Когда Ихошка совсем изнемогала от переполнения

чувствами, — он сажал ее на колени, гладил по голове, почесывал за ухом,

рассказывал сказку про попа, — как попа обманула попадья с Педрилой,

работником.

Ихошка сказки не понимала, глядела в лицо потемневшими глазами.

Гвоздем засел у Гусева план — удрать в город. Здесь было, как в

мышеловке: ни оборониться, в случае чего, ни убежать. Опасность же грозила

им серьезная, — в этом Гусев не сомневался. Разговоры с Лосем ни к чему не

вели. Лось только морщился, — весь свет ему закрыло подолом тускубовой

дочки.

«Суетливый вы человек, Алексей Иванович. Ну, нас убьют, — не нам с

вами бояться смерти, а то, — сидели бы в Петербурге — чего безопаснее?»

Гусев велел Ихошке унести ключи от ангара, где стояли крылатые лодки.

Он забрался туда с фонарем и всю ночь провозился над небольшой, двукрылой,

видимо, быстролетной лодочкой. Механизм ее был прост. Крошечный моторчик,

— уместить его можно было в кармане, — питался крупинками белого металла,

распадающегося с чудовищной силой в присутствии электрической искры.

Электрическую энергию аппарат получил во время полета из воздуха, — так

как марс был окутан магнитным полем, его посылали станции на полюсах. Об

этом рассказывала еще Аэлита.

Гусев подтащил лодку к самым воротам ангара. Ключ вернул Ихе. В

случае надобности замок нетрудно было сорвать рукой.

Затем, он решил взять под контроль город Соацеру. Иха научила его

соединять туманное зеркало. Этот говорящий экран, в доме Тускуба, можно

было соединять односторонне, то есть самому оставаться невидимым и

неслышимым.

Гусев обследовал весь город: площади, торговые улицы, фабрики,

рабочие поселки. Странная жизнь раскрывалась и проходила перед ним в

туманной стене:

Кирпичные, низкие залы фабрик, неживой свет сквозь пыльные окна.

Унылые, с пустыми, запавшими глазами, морщинистые лица рабочих. Вечно,

вечно крутящиеся шкивы, станки, сутулые фигуры, точные движения работы: —

все это старое, вековое, муравьиное.

Появлялись прямые и чистые улицы рабочих кварталов; те же унылые

фигуры брели по ним, опустив головы. Тысячелетней скукой веяло от этих

кирпичных, подметенных, один как один, коридоров. Здесь уже ни на что не

надеялись.

Появлялись центральные площади: — уступчатые дома, ползучая, пестрая

зелень, отсвечивающие солнцем стекла, нарядные женщины, посреди улицы —

столики, узкие вазы, полные цветов. Двигающаяся водоворотами нарядная

толпа, столики, хрусталь, пестрые халаты мужчин, треплющиеся от ветра

скатерти, женские платья, — отражались в паркетной, зеленоватой мостовой.

Низко проносились золотые лодки, скользили тени от их крыльев, смеялись

запрокинутые лица, сверкали капли воды на зелени, на цветах.

В городе шла двойная жизнь. Гусев все это принял во внимание. Как

человек с большим опытом — почувствовал носом, что, кроме этих двух

сторон, здесь есть еще и третья, — подпольная, подполье. Действительно, по

богатым улицам города, в парках, — повсюду, — шаталось большое количество

неряшливо одетых, испитых, молодых марсиан. Шатались без дела, заложив

руки в карманы, — поглядывали. Гусев думал: — «Эге, эти штуки мы тоже

видали».

Ихошка все ему подробно объясняла. На одно только не соглашалась, —

соединить экран с Домом Совета. В ужасе трясла рыжими волосами, складывала

руки:

— Не просите меня, сын неба, лучше убейте меня, дорогой сын неба.

Однажды, день на четырнадцатый, утром, Гусев, как обычно, сел в

кресло, положил на колени цифровую доску, дернул за шнур.

В зеркальной стене появилась странная картина: на центральной площади

— озабоченные, шепчущиеся кучки марсиан. Исчезли столики с мостовой,

цветы, пестрые зонтики. Появился отряд солдат, — шел треугольником, как

страшные куклы, с каменными лицами. Далее — на торговой улице, — бегущая

толпа, свалка, и какой-то марсианин, вылетевший из драки винтом на мышиных

крыльях. В парке те же встревоженные кучки шептунов. На одной из

крупнейших фабрик гудящие толпы рабочих, возбужденные, мрачные, свирепые

лица.

В городе, видимо, произошло какое-то событие чрезвычайной важности.

Гусев тряс Ихошку за плечи: — «В чем дело?». Она молчала, глядела

матовыми, влюбленными глазами.

ТУСКУБ

Неуловимая тревога облаком лихорадки легла на город. Бормотали,

мигали зеркальные телефоны. На улицах, на площадях, в парках шептались

кучки марсиан. Ждали событий, поглядывали на небо. Говорили, что где-то

горят склады сушеного кактуса. В полдень в городе открыли водопроводные

краны и вода иссякла в них, но не надолго… Многие слышали на юго-западе

отдаленный взрыв. В домах заклеивали стекла бумажками — крест на крест.

Тревога шла из центра по городу, из дома Совета Инженеров. Говорили о

пошатнувшейся власти Тускуба, предстоящих переменах. Тревожное возбуждение

прорезывалось, как искрой, слухами:

«Ночью погаснет свет».

«Остановят полярные станции».

«Исчезнет магнитное поле».

«В подвалах Дома Советов арестованы какие-то личности».

На окраинах города, на фабриках, в рабочих поселках, в общественных

магазинах — слухи эти воспринимались по иному. О причине их возникновения

здесь, видимо, знали больше. С тревожным злорадством говорили, что, будто

бы, гигантский цирк, номер одиннадцатый, взорван подземными рабочими, что

агенты правительства ищут повсюду склады оружия, что Тускуб стягивает

войска в Соацеру.

К полудню, почти повсюду, прекратилась работа. Собирались большие

толпы, ожидали событий, поглядывали на неизвестно откуда появившихся

многозначительных, молодых марсиан, с заложенными в карманы руками.

В середине дня над городом пролетели правительственные лодки, и дождь

белых афишек посыпался с неба на улицы. Правительство предостерегало

население от злостных слухов: — их распускали анархисты, враги народа.

Говорилось, что власть никогда еще не была так сильна, преисполнена

решимости.

Город затих ненадолго, и снова поползли слухи, один страшнее другого.

Достоверно знали только одно: сегодня вечером в доме Совета Инженеров

предстоит решительная борьба Тускуба с вождем рабочего населения Соацеры —

инженером Гором.

К вечеру толпы народа набили огромную площадь перед домом Совета.

Солдаты охраняли лестницу, входы и крышу. Холодный ветер нагнал туман, в

мокрых облаках раскачивались фонари красноватыми, расплывающимися

сияниями. Неясной пирамидой уходили в мглу мрачные стены дома. Все окна

его были освещены.

_____________________________________

Под тяжелыми сводами, в круглой зале, на скамьях амфитеатра сидели

члены Совета. Лица всех были внимательны и насторожены. В стене, высоко

над полом, проходили быстро одна за другой, в туманном зеркале, картины

города: внутренность фабрик, перекрестки, с перебегающими в тумане

фигурами, очертания водяных цирков, электро-магнитных башен, однообразные,

пустынные здания складов, охраняемые солдатами. Экран непрерывно

соединялся со всеми контрольными зеркалами в городе. Вот, появилась

площадь перед домом Совета, — океан голов, застилаемый клочьями тумана,

широкие сияния фонарей. Своды зала наполнились зловещим ропотом толпы.

Тонкий свист отвлек внимание присутствующих. Экран погас. Перед

амфитеатром на возвышение, покрытое парчей, взошел Тускуб. Он был бледен,

спокоен и мрачен.

— В городе волнение, — сказал Тускуб, — город возбужден слухом о том,

что сегодня мне здесь намерены противоречить. Одного этого слуха было

достаточно, чтобы государственное равновесие пошатнулось. Таковое

положение вещей я считаю болезненным и зловещим. Необходимо раз и навсегда

уничтожить причину подобной возбуждаемости. Я знаю, среди нас есть

присутствующие, которые нынче же ночью разнесут по городу мои слова. Я

говорю открыто: город охвачен анархией. По сведениям моих агентов в городе

и стране нет достаточных мускулов для сопротивления. Мы накануне гибели

мира.

Ропот пролетел по амфитеатру. Тускуб брезгливо усмехнулся.

— Сила, разрушающая мировой порядок, — анархия — идет из города.

Лаборатория для приготовления пьяниц, воров, убийц, свирепых

сладострастников, опустошенных душ, — вот город. Спокойствие души,

природная воля к жизни, силы чувств — растрачиваются здесь на сомнительные

развлечения и болезненные удовольствия. Дым хавры, — вот душа города: дым

и бред. Уличная пестрота, шум, роскошь золотых лодок и зависть тех, кто

снизу глядит на эти лодки. Женщины, обнажающие спину и живот, женщины,

сделанные из кружев, духов и грима, — полуживые существа, оглушающие

сладострастников. Афиши и огненные рекламы, вселяющие несбыточные надежды.

Вот город. Покой души сгорает в пепел. Ее желание одно, — жажда. Она

жаждет насытить пепел души влагой. Эта влага — всегда кровь. Скука, скука,

— вы видите — пыльные коридоры, с пыльным светом, где бредут сожженные

души, зевая от скуки. Скуку утоляет только кровь.

Город приготовляет анархическую личность. Ее воля, ее жажда, ее пафос

— разрушение. Думают, что анархия — свобода, нет, — анархия жаждет только

анархии. Долг государства бороться с этими разрушителями, — таков закон

жизни. Анархии мы должны противопоставить волю к порядку. Мы должны

вызвать в стране здоровые силы и с наименьшими потерями бросить их на

борьбу с анархией. Мы объявляем беспощадную войну. Меры охраны — лишь

временное средство: неизбежно должен настать час, когда полиция откроет

свое уязвимое место. В то время, когда мы вдвое увеличиваем число агентов

полиции — анархисты увеличиваются в четыре раза. Мы должны первые перейти

в наступление. Мы должны разрушить и уничтожить город.

Половина амфитеатра вскочила на скамьях. Лица марсиан были бледны,

глаза горели.

— Город неизбежно, так или иначе будет разрушен, мы сами должны

организовать это разрушение. В дальнейшем я предложу план расселения

здоровой части городских жителей по сельским поселкам. Мы должны

использовать для этого богатейшую страну, — по ту сторону гор Лизиазира, —

покинутую населением после междоусобной войны. Предстоит огромная работа.

Но цель ее — велика. Разумеется, мерой разрушения города мы не спасем

цивилизации, мы даже не отсрочим ее гибели, но мы дадим возможность миру —

умереть спокойно и торжественно.

— Что он говорит? — испуганными птицами, хриплыми голосами закричали

на скамьях.

— Почему нам нужно умирать?

— Он сошел с ума!

— Долой Тускуба!

Движением бровей Тускуб заставил утихнуть амфитеатр:

— История марса окончена. Жизнь вымирает на нашей планете. Вы знаете

статистику рождаемости и смерти. Пройдет столетие и последний марсианин

застывающим взглядом в последний раз проводит закат солнца. Мы бессильны

остановить смерть. Мы должны суровыми и мудрыми мерами обставить пышностью

и счастьем последние дни мира. Первое, основное: — мы должны уничтожить

город. Цивилизация взяла от него все, теперь он разлагает цивилизацию, он

должен погибнуть.

В середине амфитеатра поднялся Гор, — тот широколицый, молодой

марсианин, которого Гусев видел в зеркале. Голос его был глухой, лающий.

Он выкинул руку по направлению Тускуба:

— Он лжет! Он хочет уничтожить город, чтобы сохранить власть. Он

приговаривает нас к смерти, чтобы сохранить власть. Он понимает, что

только уничтожением миллионов он еще может сохранить власть. Он знает, как

ненавидят его те, кто не летает в золотых лодках, кто родится и умирает

под землей, у кого душа выпита фабричными стенами, кто в праздник шатается

по пыльным коридорам, зевая от скуки, кто с остервенением, ища забвения,

глотает дым проклятой хавры. Тускуб приготовил нам смертное ложе, — пусть

сам в него ляжет. Мы не хотим умирать. Мы родились, чтоб жить. Мы знаем

смертельную опасность, — вырождение марса. Но у нас есть спасение. Нас

спасет земля, — люди с земли, полудикари, здоровая, свежая раса. Вот кого

он боится больше всего на свете. Тускуб, ты спрятал у себя в дому двух

людей, прилетевших с земли. Ты боишься сынов неба. Ты силен только среди

слабых, полоумных, одурманенных хаврой. Когда придут сильные, с горячей

кровью, — ты сам станешь тенью, ночным кошмаром, ты исчезнешь, как

призрак. Вот чего ты боишься больше всего на свете! Ты нарочно выдумал

анархистов, ты сейчас придумал это, потрясающее умы, разрушение города.

Тебе самому нужна кровь, — напиться, ты призрак. Тебе нужно отвлечь

внимание всех, чтобы незаметно убрать этих двух смельчаков, наших

спасителей. Я знаю, что ты уже отдал приказ…

…Гор вдруг оборвал. Лицо его начало темнеть от напряжения. —

Тускуб, тяжело, из-под бровей, глядел ему в глаза…

……………

…Не заставишь… Не замолчу!.. — Гор захрипел. — Я знаю — ты

посвящен в древнюю чертовщину… Я не боюсь твоих глаз…

…Гор, с трудом, широкой ладонью отер пот со лба. Вздохнул глубоко и

зашатался. В молчании недышащего амфитеатра он опустился на скамью, уронил

голову в руки. Было слышно, как скрипнули его зубы.

Тускуб поднял брови и продолжал спокойно:

— Надеяться на переселенцев с земли? Поздно. Вливать свежую кровь в

наши жилы? Поздно. Поздно и жестоко. Мы лишь продлим агонию нашей планеты.

Мы лишь увеличим страдание, потому что, неизбежно, станем рабами

завоевателей. Вместо покойного и величественного заката цивилизации — мы

снова вовлечем себя в томительные круги столетий. Зачем? Зачем нам, ветхой

и мудрой расе, работать на завоевателей? Чтобы жадные до жизни дикари

выгнали нас из дворцов и садов, заставили строить новые цирки, копать

руду, чтобы снова равнины марса огласились криками войны? Чтобы снова

наполнять наши города опустошенными душами и сумасшедшими?

Нет. Мы должны умереть спокойно на порогах своих жилищ. Пусть красные

лучи Талцетла светят нам издалека. Мы не пустим к себе чужеземцев. Мы

построим новые станции на полюсах и окружим планету непроницаемой броней.

Мы разрушим Соацеру, — гнездо анархии и безумных надежд, — здесь, здесь

родился этот преступный план — сношения с землей. Мы пройдем плугом по

площадям. Мы оставим лишь необходимые для жизни учреждения и предприятия.

В них мы заставим работать преступников, алкоголиков, сумасшедших, всех

мечтателей несбыточного. Мы закуем их в цепи. Даруем им жизнь, которую они

так жаждут.

Всем, кто согласен с нами, кто подчиняется нашей воле, — мы отведем

сельскую усадьбу и обеспечим жизнь и комфорт. Двадцать тысячелетий

каторжного труда дают нам право жить, наконец, праздно, тихо и

созерцательно. Конец цивилизации будет покрыт венцом золотого века. Мы

организуем общественные праздники и прекрасные развлечения. Быть может

даже — срок жизни, указанный мною, продлится еще на несколько столетий,

потому что мы будем жить в счастьи и покое.

Амфитеатр слушал молча, завороженный. Лицо Тускуба покрылось розовыми

пятнами. Он закрыл глаза, будто вглядываясь в грядущее. Замолк на

полуслове.

…Глухой, многоголосый гул толпы проник снаружи под своды зала. Гор

поднялся. Лицо его было перекошено. Он сорвал с себя шапочку и швырнул

далеко. Протянул руки и ринулся вниз по скамьям к Тускубу. Он схватил

Тускуба за горло и сбросил с парчевого возвышения. Так же, — протянув

руки, растопырив пальцы, — повернулся к амфитеатру. Будто отдирая

присохший язык, закричал:

— Хорошо. Смерть? Пусть — смерть.

На скамьях вскочили, зашумели, несколько фигур побежало вниз к

лежащему ничком Тускубу.

Гор прыгнул к двери. Локтем отшвырнул солдата. Полы его черного

халата мелькнули у выхода на площадь. Раздался его отдаленный голос. По

толпе пошел будто рев ветра. Раздались свирепые крики. Вдруг, зазвенело,

посыпалось стекло.

ЛОСЬ ОСТАЕТСЯ ОДИН

— Революция, Мстислав Сергеевич. Весь город вверх ногами. Потеха!

Гусев стоял в библиотеке. В обычно сонных глазах его прыгали горячие,

веселые искорки. Нос вздернулся, топорщились усы. Руки он глубоко засунул

за ременный пояс.

— В лодку я уж все уложил: провизию, оружие. Ружьишко ихнее достал.

Собирайтесь скорее, бросайте книгу, летим.

Лось сидел, подобрав ноги, в углу дивана, — невидяще глядел на

Гусева. Вот уже больше двух часов он ожидал обычного прихода Аэлиты,

подходил к двери, прислушивался, — в комнатах Аэлиты было тихо. Он садился

в угол дивана и ждал, когда зазвучат ее шаги. Он знал: легкие шаги

раздадутся в нем громом небесным. Она войдет, как всегда, прекраснее,

изумительнее, чем он ждал, пройдет под озаренными, верхними окнами; по

зеркальному полу пролетит ее черное платье. И в нем — все дрогнет.

Вселенная его души дрогнет и замрет, как перед грозой: она входит, —

женщина, жизнь.

— Лихорадка, что ли, у вас, Мстислав Сергеевич, чего уставились?

Говорю — летим, все готово. Я вас хочу Марскомом объявить. Дело — чистое.

Лось опустил голову, — так впивался глазами Гусев. Спросил тихо:

— Что происходит в городе?

— Чорт их разберет. На улицах народу — тучи, рев. Окна бьют.

— Слетайте, Алексей Иванович, но только нынче же ночью вернитесь. Я

обещаю поддержать вас во всем, в чем хотите. Устраивайте революцию,

назначайте меня комиссаром, если будет нужно — расстреляйте меня. Но

сегодня, умоляю вас, — оставьте меня в покое. Согласны?

— Ладно, — сказал Гусев, — эх, от них весь беспорядок, мухи их

залягай, — на седьмое небо улети и там — баба. Тфу. В полночь вернусь.

Ихошка посмотрит, чтобы доносу на меня не было.

Гусев ушел. Лось опять взял книгу, и думал:

«Чем кончится? Пройдет мимо гроза любви? Нет, не минует. Рад он этому

чувству напряженного, смертельного ожидания, что вот-вот раскроется

какой-то немыслимый свет? — Не радость, не печаль, не сон, не жажда, не

утоление… То, что он испытывает, когда Аэлита рядом с ним, — именно —

принятие жизни в ледяное одиночество своего тела. Он чувствует, — оно

древнее, издревле поднявшееся пустым призраком, вопящее голосами всей

вселенной: — жить, жить, жить. И жизнь входит в него по зеркальному полу,

под сияющими окнами. Но это, ведь, тоже — сон. Пусть случится то, чего он

жаждет: соединение. И жизнь возникнет в ней, в Аэлите. Она будет полна

влагой, светом, осуществлением, трепетной плотью. А ему — снова: —

томление, одиночество, жажда».

Никогда еще Лось с такою ясностью не чувствовал безнадежную жажду

любви, никогда еще так не понимал этого обмана любви, страшной подмены

самого себя — женщиной: — проклятие мужского существа. Раскрыть объятие,

распахнуть руки от звезды до звезды, — ждать, принять женщину. И она

возьмет все и будет жить. А ты, любовник, отец, — как пустая тень,

раскинувшая руки от звезды до звезды.

Аэлита была права: он напрасно многое узнал за это время, слишком

широко раскрылось его сознание. В его теле еще текла горячая кровь, он был

весь еще полон тревожными семенами жизни, — сын земли. Но разум определил

его на тысячи лет: здесь, на иной земле, он узнал то, что еще не нужно

было знать. Разум раскрылся и, не насыщенный живой кровью, зазиял ледяной

пустотой. Что раскрыл его разум? — пустыню, и там, за пределом, новые

тайны.

Заставь птицу, поющую в нежном восторге, закрыв глаза, в горячем луче

солнца, понять хоть краюшек мудрости человеческой, — и птица упадет

мертвая. Мудрость, мудрость, — будь проклята: неживая пустыня.

За окном послышался протяжный свист улетающей лодки. Затем, в

библиотеку просунулась голова Ихи, — позвала к столу. Лось поспешно пошел

в столовую, — белую, круглую комнату, где эти дни обедал с Аэлитой. Здесь

было жарко. В высоких вазах у колонн тяжелой духотой пахли цветы. Иха,

отворачивая покрасневшие от слез глаза, сказала:

— Вы будете обедать один, сын неба, — и прикрыла прибор Аэлиты белыми

цветами.

Лось потемнел. Мрачно сел к столу. К еде не притронулся, — только

щипал хлеб и выпил несколько бокалов вина. С зеркального купола, — над

столом, — раздалась, как обычно во время обеда, слабая музыка. Лось

стиснул челюсти.

Из глубины купола лились два голоса, — струнный и духовой: сходились,

сплетались, пели о несбыточном. На высоких, замирающих звуках они

расходились, — и уже низкие звуки взывали из мглы тоскующими голосами, —

звали, перекликались взволнованно, и снова пели о встрече, сближались,

кружились, похожие на старый, старый вальс.

Лось сидел, раздув ноздри, стиснув в кулаке узкий бокал. Иха, зайдя

за колонну, уткнула лицо в край юбки, — у нее тряслись плечи. Лось бросил

салфетку и встал. Томительная музыка, духота цветов, пряное вино, — все

это было совсем напрасно.

Он подошел к Ихе:

— Могу я видеть Аэлиту?

Не открывая лица, Иха замотала рыжими волосами. Лось взял ее за

плечо:

— Что случилось? Она больна? Мне нужно ее видеть.

Иха проскользнула под локтем у Лося и убежала. На полу у колонны

осталась, — оброненная Ихошкой, — фотографическая карточка. Мокрая от слез

карточка изображала Гусева в полной боевой форме, — суконный шлем, ремни

на груди, одна рука на рукояти шашки, в другой — револьвер, сзади

разрывающиеся гранаты, — подписано: «Прелестной Ихошке на незабываемую

память».

Лось швырнул открытку, вышел из дома и зашагал по лугу к роще. Он

делал огромные прыжки, не замечал этого, бормотал:

«Не хочет видеть — не нужно. Попасть в иной мир, — беспримерное

усилие, — чтобы сидеть в углу дивана, — ждать: когда же, когда, наконец,

войдет женщина… Сумасшествие! Одержимость! Гусев прав, — лихорадка.

«Нанюхался сладкого». Ждать, как светопреставления — улыбки, нежного

взгляда… К чорту!.. Не хочет, не надо. Тем лучше».

Мысли жестоко укалывали. Лось вскрикивал, как от зубной боли. Не

соразмеряя силы — подскакивал на сажень в воздух и, падая, едва

удерживался на ногах. Белые волосы его развевались. Он ненавидел себя

лютой ненавистью.

Он добежал до озера. Вода была, как зеркало, на черно-синей ее

поверхности пылали снопы солнца. Было душно. Лось обхватил голову, сел на

камень.

Из прозрачной глубины озера медленно поднимались круглые, пурпуровые

рыбы, шевелили волокнами длинных игол, равнодушно водяными глазами глядели

на Лося.

«Вы слышите, рыбы, пучеглазые, глупые рыбы, — вполголоса сказал Лось,

— я спокоен, говорю в полной памяти. Меня мучит любопытство, жжет, — взять

в руки ее, когда она подойдет в черном платье, взять ее в руки, Аэлиту,

женщину… Услышать, как станет биться ее сердце… Помимо воли, всей

своей мудрости, она сама, странным движением, придвинется ко мне… Я буду

глядеть, как вдруг одичают ее глаза… Видите, рыбы, — я остановился,

оборвал, не думаю, не хочу. Довольно. Вы еще меня не знаете, — я — упрям.

Ниточка разорвана, — конец. Завтра — в город. Борьба — прекрасно. Смерть —

прекрасно. Только — ни музыки, ни цветов, ни лукавого обольщения. Больше

не хочу духоты. Волшебный шарик на ее ладони, — к чорту, к чорту, все это

обман, призрак!..»

Лось поднялся, взял большой камень и швырнул его в стаю рыб. Голову

ломило. Свет резал глаза. Вдали сверкала льдами, поднималась из-за рощи

острым пиком горная вершина. «Необходимо хлебнуть ледяного воздуха», —

Лось прищурился на алмазную гору, и пошел в том направлении через голубые

заросли.

Деревья окончились, перед ним лежало пустынное, холмистое

плоскогорье, — ледяная вершина была далеко за краем. По пути под ногами

валялся шлак и щебень, повсюду — отверстия брошенных шахт. Лось упрямо

решил куснуть, хватить зубами этого вдали сияющего снега.

В стороне, в лощине, поднималось коричневое облако пыли. Горячий

ветер донес шум множества голосов. С высоты холма Лось увидел бредущую по

сухому руслу канала большую толпу марсиан. Они несли длинные палки с

привязанными на концах ножами, кирки, вилы. Брели, спотыкаясь, — потрясали

оружием и ревели свирепо. За ними, над коричневыми облаками плыли хищные

птицы.

Лось вспомнил давешние слова Гусева о событиях. Подумал:

«Счастье? Вот, — живи, борись, побеждай, гибни, — там разберут — за

что и зачем. Счастье? А сердце держи на цепи, неразумное, неистовое,

несчастное».

Толпа скрылась за холмами. Лось шибко шел, взволнованный движением,

борьбой, и вдруг остановился, запрокинул голову. В синей вышине плыла,

снижаясь, крылатая лодка. Вот — сверкнула, показав крылья, описала круг, —

все ниже, ниже, скользнула над головой и села.

В лодке поднялся кто-то, закутанный в белый мех, белый, как снег.

Из-за меха, из-под кожаного шлема глядели на Лося взволнованные, тревожные

глаза Аэлиты. Неистово забило сердце. Он подошел к лодке. Аэлита отогнула

на лице влажный от дыхания мех. Потемневшим взором Лось глядел в ее лицо.

Она сказала:

— Я за тобой. Я была в городе. Нам нужно бежать. Я умираю от тоски по

тебе.

Лось только стиснул пальцами борт лодки, с трудом передохнул.

ЧАРЫ

Лось сел позади Аэлиты. Механик, — краснокожий мальчик, — плавным

толчком поднял крылатую лодку в небо.

Холодный ветер кинулся навстречу. Белая, как снег, шубка Аэлиты была

пропитана грозовой свежестью, горным холодом. Аэлита обернулась к Лосю, —

щеки ее горели:

— Я видела отца. Он мне велел убить тебя и твоего товарища. — Зубы ее

блеснули. Она разжала кулачок. На кольце, на цепочке висел у нее каменный

флакончик. Отец сказал: пусть они уснут спокойно, они заслужили счастливую

смерть.

Серые глаза Аэлиты подернулись влагой. Но сейчас же она засмеялась,

сдернула с пальца кольцо. Лось схватил ее за руку:

— Не бросай, — он взял у нее флакончик и сунул в карман, — это твой

дар, Аэлита: темная капелька, сон, покой. Теперь и жизнь, и смерть — ты.

Он наклонился к ее дыханию. — Когда настанет страшный час одиночества — я

снова почувствую тебя в этой капельке.

Силясь понять, Аэлита закрыла глаза, прислонилась спиной к Лосю. Нет,

все равно — не понять. Шумящий ветер, горячая грудь Лося за спиной, его

рука, ушедшая в белый мех на ее плече, — казалось, кровь их бежит одним

круговоротом, — в одном восторге, одним телом летят они в какое-то

сияющее, древнее воспоминание. Нет, все равно — не понять!

Прошла минута, — немного больше. Лодка поравнялась с высотой

тускубовой усадьбы. Механик обернулся: у Аэлиты и сына неба были странные

лица. В пустых зрачках их светились солнечные точки. Ветер мял снежную

шерсть на шубке Аэлиты. Восторженные глаза ее глядели в океан небесного

света.

Мальчик механик уткнул в воротник острый нос и принялся беззвучно

смеяться. Положил лодку на крыло и, разрезая воздух крутым падением,

спустился у крыльца дома.

Аэлита очнулась, стала расстегивать шубку, но пальцы ее скользили по

птичьим головкам на больших пуговицах. Лось поднял ее из лодки, поставил

на траву и стоял перед ней согнувшись. Аэлита сказала мальчику: «Приготовь

закрытую лодку».

Она не заметила ни Ихошкиных красных глаз, ни желтого, как тыква,

перекошенного страхом, лица управляющего, — улыбаясь рассеянно,

оборачиваясь к Лосю, она пошла впереди него в глубь дома, к себе.

В первый раз Лось увидел комнаты Аэлиты, — низкие, золотые своды,

стены, покрытые теневыми изображениями, будто фигурками на китайском

зонтике, почувствовал кружащий голову горьковатый, теплый запах.

Аэлита сказала тихо: — Сядь. — Лось сел. Она опустилась у его ног,

положила голову ему на колени, руки на грудь, и более не двигалась.

Он с нежностью глядел на ее пепельные, высоко поднятые на затылке

волосы, держал ее руки. У нее задрожало горло. Лось нагнулся. Она сказала:

— Тебе, быть может, скучно со мной? Прости. Мне смутно. Я не умелая.

Я сказала Ихе: поставь побольше цветов в столовой, когда он останется

один, пусть ему играет улла.

Аэлита оперлась локтями о колени Лося. Лицо ее было мечтательное:

— Ты слушал? Ты понял? Ты думал обо мне?

— Ты видишь и знаешь, — сказал Лось, — когда я не вижу тебя — схожу с

ума от тревоги. Когда вижу тебя — тревога страшнее. Теперь мне кажется —

тоска по тебе гнала меня через звезды.

Аэлита глубоко вздохнула. Лицо ее казалось счастливым.

— Отец дал мне яд, но я видела — он не верит мне. Он сказал: — «я

убью и тебя, и его». Нам недолго жить. Но ты чувствуешь, — минуты

раскрываются бесконечно, блаженно.

Она запнулась и глядела, как вспыхнули холодной решимостью глаза

Лося, — рот его сжался упрямо:

— Хорошо, — сказал он, — я буду бороться.

Аэлита придвинулась и зашептала:

— Ты — великан из моих детских снов. У тебя прекрасное лицо. Ты

сильный, — сын неба. Ты мужественный, добрый. Твои руки из железа, колени

— из камня. Твой взгляд — смертелен. От твоего взгляда женщины чувствуют

тяжесть под сердцем.

Голова Аэлиты без силы легла ему на плечо. Ее бормотание стало

неясным, чуть слышным. Лось отвел с лица ее волосы:

— Что с тобой?

Тогда она стремительно обвила его шею, как ребенок. Выступили большие

слезы, потекли по ее худенькому лицу:

— Я не умею любить, — сказала она, — я никогда не знала этого…

Пожалей меня, не гнушайся мной. Я буду рассказывать тебе интересные

истории. Расскажу о страшных кометах, о битве воздушных кораблей, о гибели

прекрасной страны по ту сторону гор. Тебе не будет скучно меня любить.

Меня никто никогда не ласкал. Когда ты в первый раз пришел, я подумала: —

я его видела в детстве, это родной великан. Мне захотелось, чтобы ты взял

меня на руки, унес отсюда. Здесь — мрачно, безнадежно, смерть, смерть.

Солнце скудно греет. Льды больше не тают на полюсах. Высыхают моря.

Бесконечные пустыни, медные пески покрывают туму… Земля, земля… милый

великан, унеси меня на землю. Я хочу видеть зеленые горы, потоки воды,

облака, тучных зверей, великанов… Я не хочу умирать…

Аэлита заливалась слезами. Теперь совсем девочкой казалась она Лосю.

Было смешно и нежно, когда она всплеснула руками, говоря о великанах.

Лось поцеловал ее в заплаканные глаза. Она затихла. Ротик ее припух.

Снизу вверх, влюбленно, как на великана из сказки, она глядела на сына

неба.

Вдруг, в полумраке комнаты раздался тихий свист, и сейчас же вспыхнул

облачным светом овал на туалетном столике. Появилась всматривающаяся

внимательно голова Тускуба.

— Ты здесь? — спросил он.

Аэлита, как кошка, соскочила на ковер, подбежала к экрану.

— Я здесь, отец.

— Сыны неба еще живы?

— Нет, отец, — я дала им яд, они убиты.

Аэлита говорила холодно, резко. Стояла спиной к Лосю, заслоняя экран.

Подняла руки к волосам, поправляя их.

— Что тебе еще нужно от меня, отец?

Тускуб молчал. Плечи Аэлиты стали подниматься, голова закидывалась.

Свирепый голос Тускуба проревел:

— Ты лжешь! Сын неба в городе. Он во главе восстания.

Аэлита покачнулась. Голова отца исчезла.

ДРЕВНЯЯ ПЕСНЯ

Аэлита, Ихошка и Лось летели в четырехкрылой, закрытой лодке к горам

Лизиазира.

Не переставая работал приемник электромагнитных волн, — мачта с

отрезками проволок. Аэлита склонилась над крошечным экраном, слушала,

всматривалась.

Было трудно разобраться в отчаянных телефонограммах, призывах,

криках, тревожных запросах, летящих, кружащихся в магнитных полях марса.

Все же, почти не переставая, бормотал стальной голосок Тускуба, прорезывал

весь этот хаос, владел им. В зеркальце скользили тени потревоженного мира.

Несколько раз в каше звуков слух Аэлиты улавливал странный голос,

вопивший протяжно:

«…товарищи, не слушайте шептунов… не надо нам никаких уступок…

к оружию, товарищи, настал последний час… вся власть сов… сов…

сов…».

Аэлита обернулась к Ихошке:

— Твой друг отважен и дерзок, он истинный сын неба, не бойся за него.

Ихошка, как коза, топнула ногами, замотала рыжей головой. Аэлите

удалось проследить, что бегство их осталось незамеченным. Она сняла с ушей

трубки. Пальцами протерла запотевшее стекло иллюминатора.

— Взгляни, — сказала она Лосю, — за нами летят ихи.

Лодка плыла на огромной высоте над марсом. С боков лодки, в

ослепительном свету, летели на перепончатых крыльях два извивающихся,

покрытых бурой шерстью, облезлых животных. Круглые головы их с плоским,

зубастым клювом были повернуты к окошкам. Вот, одно, увидев Лося, нырнуло

и лязгнуло пастью по стеклу. Лось откинул голову. Аэлита засмеялась.

Миновали Азору. Внизу теперь лежали острые скалы Лизиазиры. Лодка

пошла вниз, пролетела над озером Соам и опустилась на просторную площадку,

висящую над пропастью.

Лось и механик завели лодку в пещеру, подняли на плечи корзины и

вслед за женщинами стали спускаться по едва приметной в скалах, истершейся

от древности, лестнице — вниз в ущелье.

Аэлита легко и быстро шла впереди. Придерживаясь за выступы скал,

внимательно взглядывала на Лося. Из-под его огромных ног летели камни,

отдавались в пропасти эхом.

— Здесь спускался магацитл, нес трость с привязанной пряжей, —

сказала Аэлита. — Сейчас ты увидишь место, где горели круги священных

огней.

На середине пропасти лестница ушла в глубь скалы, в узкий туннель. Из

темноты его тянуло влажной сыростью. Ширкая плечами, нагибаясь, Лось с

трудом двигался между отполированными стенами. Ощупью он нашел плечо

Аэлиты, и сейчас же почувствовал на губах ее дыхание. Он прошептал

по-русски: милая.

Туннель окончился полуосвещенной пещерой. Повсюду поблескивали

базальтовые колонны. В глубине взлетали легкие клубы пара. Журчала вода,

однообразно падали капли с неразличимых в глубине сводов.

Аэлита шла впереди. Ее черный плащ и острый колпачок скользили над

озером, скрывались иногда за облаками пара. Она сказала из темноты: —

осторожнее, — и появилась на узкой, крутой арке древнего моста. Лось

почувствовал, как под ногами дрожит мостовой свод, но он глядел только на

легкий плащ, скользящий в полумраке.

Становилось светлее. Заблестели над головой кристаллы. Пещера

окончилась колоннадой из низких, каменных столбов. За ними была видна

залитая вечерним солнцем, перспектива скалистых вершин и горных цирков

Лизиазиры.

По ту сторону колоннады лежала широкая терраса, покрытая ржавым мхом.

Ее края обрывались отвесно. Едва заметные лесенки и тропинки вели наверх,

в пещерный город. Посреди террасы лежал, до половины ушедший в почву,

покрытый мхами, Священный Порог. Это был большой, из массивного золота,

саркофаг. Грубые изображения зверей и птиц покрывали его с четырех сторон.

Наверху покоилось изображение спящего марсианина, — одна рука его обвивала

голову, в другой прижата к груди улла. Остатки рухнувшей колоннады

окружали эту удивительную скульптуру.

Аэлита опустилась на колени перед порогом и поцеловала в сердце

изображение спящего. Когда она поднялась — ее лицо было задумчивое и

кроткое. Иха тоже присела у ног спящего, обхватила их, прижалась лицом.

С левой стороны, в скале, среди полустертых надписей виднелась

треугольная, золотая дверца. Лось разгреб мхи и с трудом отворил ее. Это

было древнее жилище хранителя Порога — темная пещерка с каменными

скамьями, очагом, высеченным в граните ложем. Сюда внесли корзины. Иха

покрыла пол циновкой, постлала постель для Аэлиты, налила масла в висевшую

под потолком светильню и зажгла ее. Мальчик-механик ушел наверх —

сторожить крылатую лодку.

Аэлита и Лось сидели на краю обрыва. Солнце уходило за острые

вершины. Резкие, длинные тени потянулись от гор, ломались в прорывах

ущелий. Мрачно, бесплодно, дико было в этом краю, где некогда спасались от

людей древние Аолы.

— Когда-то горы были покрыты растительностью, — сказала Аэлита, —

здесь паслись стада хашей, в ущельях шумели водопады. Тума умирает.

Смыкается круг долгих, долгих тысячелетий. Быть может, мы — последние:

уйдем и тума опустеет. Так говорит мой учитель.

Аэлита помолчала. Солнце закатилось невдалеке за драконий хребет

скал. Яростная кровь заката полилась в высоту, в лиловую тьму.

— Но сердце мое говорит иное, — Аэлита поднялась и пошла вдоль

обрыва, поднимая клочки сухого мха, веточки мертвых кустов. Собрав их в

подол плаща, она вернулась к Лосю, сложила костер, принесла из пещеры

светильню и, опустившись на колени, подожгла травы. Костер затрещал,

разгораясь.

Тогда Аэлита вынула из-под плаща маленькую уллу и, сидя, опираясь

локтем о поднятое колено, тронула струны. Они нежно, как пчелы, зазвенели.

Аэлита подняла голову к проступающим во тьме ночи звездам и запела

негромким, низким, печальным голосом:

Собери сухие травы, помет животных и обломки ветвей,

Сложи их прилежно.

Ударь камнем в железо, — женщина, водительница двух душ.

Высеки искру, — и запылает костер.

Сядь у огня, протяни руки к пламени.

Муж твой сидит по другую сторону пляшущих языков.

Сквозь струи уходящего к звездам дыма

Глаза мужчины глядят в темноту твоего чрева, в дно души.

Его глаза ярче звезд, горячей огня, смелее фосфорических глаз ча.

Знай, — потухшим углем станет солнце, укатятся звезды с неба,

погаснет злой Талцетл над миром, —

Но ты, женщина, сидишь у огня бессмертия, протянув к нему руки,

И слушаешь голоса ждущих пробуждения к жизни, —

Голоса во тьме твоего чрева.

……………

Костер догорал. Опустив уллу на колени, Аэлита глядела на угли, — они

озаряли красноватым жаром ее лицо.

— По древнему обычаю, — сказала она почти сурово, — женщина, спевшая

мужчине песню уллы — становится его женой.

ЛОСЬ ЛЕТИТ НА ПОМОЩЬ ГУСЕВУ

В полночь Лось выскочил из лодки на дворе тускубовой усадьбы. Окна

дома были темны, — значит Гусев еще не вернулся. Покатая стена освещена

звездами, голубоватые искры их поблескивали в черноте стекол. Из-за зубцов

крыши торчала острым углом странная тень. Лось вглядывался, — что бы это

могло быть? Мальчик-механик наклонился к нему и шепнул опасливо:

— Не ходите туда.

Лось вытащил из кобуры маузер. Втянул ноздрями холодноватый воздух. В

памяти встал огонь костра над пропастью, запах горящих трав. Печальные,

одичавшие глаза Аэлиты… «Вернешься?» — спросила она, стоя над огнем.

«Исполни долг, борись, победи, но не забывай, — все это лишь сон, все

тени… Здесь, у огня — ты жив, ты не умрешь. Не забывай, вернись»… Она

подошла близко. Ее глаза у самых его глаз раскрывались в бездонную ночь,

полную звездной пыли: «Вернись, вернись ко мне, сын неба»…

Воспоминание обожгло и погасло, — длилось всего секунду, покуда Лось

расстегивал кобур револьвера. Вглядываясь в странную тень по ту сторону

дома, над крышей, — Лось чувствовал, как мышцы его напрягаются, горячая

кровь сотрясает сердце, — «борьба, борьба».

Легко, прыжками, он побежал к дому. Прислушался, скользнул вдоль

боковой стены и заглянул за угол.

Близ лестницы черного входа лежал, завалившись на бок, разбитый

корабль. Одно его крыло поднималось над крышей к звездам… Лось различил

два, затем — третий и четвертый, валяющиеся на траве мешки, — это были

трупы. В дому — темнота, тишина.

«Неужели — Гусев?» Лось, не прикрываясь, подбежал к убитым: — «Нет —

марсиане». Пятый лежал вниз головой на ступенях. — Шестой висел среди

обломков корабля. Видимо, — были убиты выстрелами из дома.

Лось взбежал на лестницу. Дверь была приоткрыта. Он вошел в дом.

— Алексей Иванович, — позвал Лось. Было тихо. Он включил освещение, —

вспыхнул огнями весь дом. Подумал: — «неосторожно», — и сейчас же забыл об

этом. Проходя под арками — поскользнулся в липкую, темную лужицу.

— Алексей Иванович! — закричал Лось. Прислушался — тишина. Тогда он

прошел в узкое зальце с туманным зеркалом, сел в кресло, захватил ногтями

подбородок:

«Ждать его здесь? Бессмысленно. Лететь на помощь? Но куда? Чей это

разбитый корабль? Мертвые не похожи на солдат, — скорее всего — рабочие.

Кто здесь дрался? Гусев? — люди Тускуба? — Лось откусил ноготь. — Да.

Медлить нельзя».

Он взял цифровую доску и включил зеркало: — «Площадь Дома Совета. —

Дернул за шнур, и сейчас же грохотом отшвырнуло его от зеркала: там в

красноватом сиянии фонарей, летели клубы дыма, чиркали огненные вспышки,

искры. Вот, влетела, раскинув руки, в зеркало чья-то фигура, с залитыми

кровью глазами.

Лось дернул шнур. Отвернулся от экрана.

«Неужели не даст знать — где искать его в этой каше?»

Лось заложил руки за спину и ходил, ходил по узкому зальцу.

Вздрогнул, остановился, живо обернулся, щелкнул предохранителем маузера.

Из-за двери, у самого пола, высовывалась голова, — красные вихры, красное

морщинистое лицо.

Лось подскочил к двери. По ту ее сторону лежал у стены в луже крови —

марсианин. Лось взял его на руки, понес и положил в кресло. У него был

разодран живот. Облизнув губы, марсианин проговорил едва слышно:

— Спеши, мы погибаем. Сын неба, спаси нас… Разожми мне руку…

Лось разжал коченеющий кулачек умирающего, отодрал от ладони

записочку. С трудом разобрал:

«Посылаю за вами военный корабль и семь человек рабочих, — ребята

надежные. Я осаждаю Дом Совета. Спускайтесь рядом на площади, где башня.

Гусев».

Лось нагнулся к раненому — спросить, что здесь произошло? Но

марсианин хрипел, дергаясь в кресле. Тогда Лось взял в ладони его голову,

прижал к груди. Марсианин перестал хрипеть. Глаза его выкатились на сына

неба. Ужас, блаженство осветило их: «Спаси»… Глаза подернулись пылью,

оскалился рот.

Лось застегнул куртку, обмотал шею шарфом. Пошел к выходу. Но едва

отворил дверь, впереди, из-за остова корабля, метнулись синеватые искорки,

раздался слабый, режущий треск. Пулей сорвало шлем с головы Лося.

Стиснув зубы, Лось кинулся вниз по лестнице, подскочил к кораблю,

навалился плечом, — мускулы хрустнули, — и он опрокинул остов корабля на

тех, кто таились позади него в засаде.

Раздался треск ломающегося металла, птичьи крики марсиан, огромное

крыло мотнулось по воздуху и пришлепнуло уползавших из-под обломков. Все

же пригибающиеся фигуры побежали зигзагами по туманной лужайке. Лось одним

прыжком догнал их, выстрелил. Грохот маузера был ужасен. Ближайший

марсианин ткнулся в траву. Другой бросил ружье, присел, закрыл лицо

руками.

Лось взял его за воротник серебристой куртки, и поднял, как щенка.

Это был солдат. Лось спросил:

— Ты послан Тускубом?

— Да, сын неба.

— Я тебя убью.

— Хорошо, сын неба.

— На чем вы прилетели? Где корабль?

Вися перед страшным лицом сына неба, марсианин расширенными от ужаса

глазами указал на деревья, в тени их стояла небольшая, военная лодка.

— Ты видел в городе сына неба? Ты можешь его найти?

— Да.

— Вези.

Лось вскочил в военную лодку. Марсианин сел к рулям. Взвыли винты.

Ночной ветер кинулся навстречу. Закачались в черной высоте огромные, дикие

звезды. В ушах пело:

«К тебе, к тебе, через огонь и борьбу, мимо звезд, мимо смерти, к

тебе, любовь».

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГУСЕВА ЗА ИСТЕКШИЙ ДЕНЬ

В десять часов утра Гусев вылетел из тускубовой усадьбы в Соацеру,

имея на борту лодки — авиационную карту, оружие, довольствие и шесть штук

ручных гранат, — их он, тайно от Лося, захватил еще в Петербурге.

В полдень Гусев увидел внизу Соацеру. Центральные улицы были

пустынны. У дома Совета Инженеров на огромной, звездообразной площади

стояли военные корабли и войска, — тремя концентрическими полукругами.

Гусев стал снижаться. И вот, его, очевидно, заметили. С площади

снялся шестикрылый, сверкающий, военный корабль, — трепеща в лучах солнца,

взвился отвесно. Вдоль бортов его стояли серебристые фигурки. Гусев описал

над кораблем круг. Осторожно вытащил из мешка гранату.

На корабле завертелись цветные колеса, зашевелились проволочные

волосы на мачте.

Гусев перегнулся из лодки и погрозил кулаком. На корабле раздался

слабый крик. Серебристые фигурки подняли коротенькие ружья. Вылетели

желтенькие дымки. Запели пули. Отлетел кусок борта у лодки.

Гусев выругался веселым матом. Поднял рули. Кинулся вниз на корабль.

Пролетая вихрем над ним, бросил гранату. Он услышал, как позади громыхнул

оглушительный взрыв. Выправил рули и обернулся. Корабль неряшливо

перевертывался в воздухе, дымя и разваливаясь, и рухнул на крыши.

С этого тогда все началось.

Пролетая над городом, Гусев узнавал, виденные им в зеркале, площади,

правительственные здания, арсенал, рабочие кварталы. У длинной, фабричной

стены волновалась, точно потревоженный муравейник, многотысячная толпа

марсиан. Гусев снизился. Толпа шарахнулась в сторону. Он сел на очищенное

место, скаля зубы.

Его узнали. Поднялись тысячи рук, заревели глотки: — «Магацитл,

Магацитл!». Толпа робко стала придвигаться. Он видел дрожащие лица,

умоляющие глаза, полные слез, красные, как редиски, облезлые черепа. Это

все были — рабочие, чернь, беднота.

Гусев вылез из лодки, вскинул на плечо мешок, широко провел рукой по

воздуху:

— С приветом, товарищи! — Стало тихо, как во сне. Гусев казался

великаном среди щуплого этого народца. — Разговаривать здесь собрались,

товарищи, или воевать? Если разговаривать — мне некогда, прощайте.

По толпе пролетел тяжкий вздох. Отчаянными голосами крикнули

несколько марсиан и толпа подхватила их крики:

— Спаси, спаси, спаси нас, сын неба!

— Значит воевать хотите? — сказал Гусев и рявкнул хриплой глоткой. —

Бой начался. Сейчас на меня напал военный корабль. Я сбил его к чертям. К

оружию, за мной! — Он схватил воздух точно уздечку.

Сквозь толпу протискался Гор (Гусев его сразу узнал). Гор был серый

от волнения, губы прыгали. Вцепился пальцами в грудь Гусеву:

— Что вы говорите? Куда вы нас зовете? Нас уничтожат. У нас нет

оружия. Нужны иные средства борьбы…

Гусев отодрал от себя его руки:

— Главное оружие — решиться. Кто решился — у того и власть. Не для

того я с земли летел, чтобы здесь меня, как муху, застукали… Для того я

с земли летел, чтобы научить вас решиться. Мохом обросли, товарищи

марсиане. Кому умирать не страшно — за мной. Где у вас арсенал? За

оружием. Все за мной в арсенал!..

— Айяй! — завизжали марсиане. Началась давка. Гор протянул руки к

толпе. Схватился за лицо.

Так началось восстание. Вождь нашелся. Головы пошли кругом.

Невозможное показалось возможным. Гор, медленно и научно подготовлявший

восстание, и даже после вчерашнего медливший и не решавшийся, — вдруг

точно проснулся. Он произнес двенадцать бешеных речей, переданных в

рабочие кварталы туманными зеркалами. Сорок тысяч марсиан стали

подтягиваться к арсеналу. Гусев разбил наступавших на небольшие кучки, и

они перебегали под прикрытием домов, памятников, деревьев. Он распорядился

поставить у всех контрольных экранов, по которым правительство следило за

движением в городе, женщин и детей и велел им вяло, совсем вяло ругать

Тускуба. Эта азиатская хитрость усыпила на некоторое время бдительность

правительства.

Гусев боялся воздушной атаки военных кораблей. Чтобы хоть не надолго

отвлечь внимание, он послал пять тысяч безоружных марсиан в центр города:

— кричать, просить теплой одежды, хлеба и хавры. Он сказал им:

— Никто из вас оттуда живым не вернется. Это вы помните. Идите.

Пять тысяч марсиан одною глоткой закричали: — Айяй! — Развернули

огромные зонтики с надписями и пошли умирать, запели унылым воем старую,

запретную песню:

Под стеклянными крышами,

Под железными арками,

В каменном горшке

Дымится хавра.

Нам весело, весело.

Дайте-ка нам в руки каменный горшок!

Айяй! Мы не вернемся

В шахты, в каменоломни.

Мы не вернемся

В страшные, мертвые коридоры.

К машинам, машинам.

Жить мы хотим. Айяй! Жить!

Дайте-ка нам в руки каменный горшок!

Крутя огромные зонтики, со страшной песней они скрылись в узких

улицах.

Арсенал, низкое, квадратное здание, в старой части города, охранялось

небольшой воинской частью. Солдаты стояли полукругом на площади перед

окованными бронзой воротами, прикрывая две странные машины из проволочных

спиралей, дисков и шаров (такую штуку Гусев видел в заброшенном доме). По

множеству кривых переулочков наступающие подошли и обложили арсенал: стены

его были отвесны и прочны.

Выглядывая из-за углов, перебегая за деревьями, Гусев осмотрел

позицию, — ясно: арсенал надо было брать в лоб, в ворота. Гусев велел

выворотить в одном из подъездов бронзовую дверь и обмотать ее веревками.

Наступающим приказал кидаться лавой, визжать, — айяй, — как можно

страшнее.

Солдаты, охранявшие ворота, спокойно поглядывали на суету в

переулочках, лишь машины были выдвинуты вперед и по их спиралям затрещал

лиловатый свет. Указывая на них, марсиане жмурились и тихо свистали, —

«бойся их, сын неба». Времени терять было нельзя.

Гусев расставил ноги, взялся за веревки и поднял бронзовую дверь, —

была тяжела, но ничего, — нести можно. Так он прошел под прикрытием

домовой стены до края площади, откуда — рукой подать до ворот. Шопотом

приказал своим: «Готовься». Вытер рукавом лоб, подумал: «Эх, рассердиться

бы сейчас». Поднял дверь, прикрылся ею:

— Даешь арсенал… Даешь, тудыть твою в душу, арсенал! — заорал он не

своим голосом и тяжело побежал по площади к солдатам. Булькнуло несколько

выстрелов, режущими разрывами ударило в дверь. Гусев зашатался.

Рассердился в серьез и побежал шибче, ругаясь скверными словами. А уже

вокруг завыли, завизжали марсиане, посыпались изо всех углов, подъездов,

из-за деревьев. В воздухе разорвался громовой шар. Но хлынувшие потоки

наступающих смяли и солдат и страшные машины.

Гусев, ругаясь, добежал до ворот, и ударил в замок углом бронзовой

двери. Ворота затрещали и распались. Гусев вбежал на квадратный двор, где

рядами стояли военные, крылатые корабли.

Арсенал был взят. Сорок тысяч марсиан получили оружие. Гусев

соединился по зеркальному телефону с Домом Совета Инженеров и потребовал

выдачи Тускуба.

В ответ на это правительство послало воздушную эскадрилью — атаковать

арсенал. Гусев вылетел ей навстречу со всем флотом. Корабли правительства

бежали. Их догнали, окружили и уничтожили над развалинами древней Соацеры.

Корабли падали с неба к ногам гигантской статуи Магацитла, улыбающегося с

закрытыми глазами. Свет заката мерцал на его чешуйчатом шлеме.

Небо было во власти восставших. Правительство стягивало полицейские

войска к Дому Совета. На крыше его были поставлены машины, посылающие

огненные ядра, — круглые молнии. Часть повстанческого флота была ими сбита

с неба.

К ночи Гусев осадил площадь Дома Советов, и стал строить баррикады в

улицах, разбегающихся звездою от площади. «Научу я вас революции

устраивать, черти кирпичные», — говорил Гусев, показывая, как нужно

выворачивать плиты из мостовой, валить деревья, срывать двери, набивать

рубашки песком.

Насупротив Дома Советов поставили две захваченные в арсенале машины и

стали бить из них огненными ядрами по войскам. Но правительство закутало

площадь магнитным полем.

Тогда Гусев произнес последнюю за этот день речь, очень короткую, но

выразительную, влез на баррикаду и швырнул, одну за другой, три ручных

гранаты. Сила их взрыва была ужасна, — метнулись три снопа пламени,

полетели в воздух камни, солдаты, куски машин, площадь закуталась пылью и

едким дымом. Марсиане завыли и пошли на приступ.

(Это была, именно, та минута, когда Лось взглянул в туманное зеркало

в тускубовой усадьбе). Правительство сняло магнитное поле, и с обеих

сторон запрыгали над площадью, над дерущимися, затанцевали огненные

мячики, лопаясь ручьями синеватого пламени. От грохота дрожали мрачные,

пирамидальные дома.

Бой продолжался недолго. По площади, покрытой трупами, Гусев

ворвался, во главе отборного отряда, в Дом Советов. Дом был пуст. Тускуб и

все инженеры бежали.

ПОВОРОТ СОБЫТИЙ

Войска повстанцев заняли все важнейшие пункты города, указанные

Гором. Ночь была прохладная. Марсиане мерзли на постах. Гусев распорядился

зажечь костры. Это показалось неслыханным: — вот уже тысячу лет в городе

не зажигалось огня, — о пляшущем пламени пелось лишь в древней песне.

Перед Домом Совета Гусев сам зажег первый костер из обломков мебели.

«Улла, улла», — тихими голосами завыли марсиане, окружив огонь. И вот,

костры запылали на всех площадях. Красноватый свет оживил колеблющимися

тенями покатые стены домов, мерцал в окнах.

За окнами появились голубоватые лица, — тревожно, в тоске,

всматривались они в невиданные огни, в мрачные, оборванные фигуры

повстанцев. Многие из домов опустели этой ночью.

Было тихо в городе. Только потрескивали костры, звенело оружие, —

словно возвратились на пути свои тысячелетия, снова начался томительный их

полет. Даже мохнатые звезды над улицами, над кострами казались иными, —

невольно сидящий у огня поднимал голову и всматривался в забытый, словно

оживший их рисунок.

Гусев облетал на крылатом седле расположения войск. Он падал из

звездной темноты на площадь и ходил по ней, бросая гигантскую тень. Он

казался истинным сыном неба, истуканом, сошедшим с каменного цоколя.

«Магацитл, Магацитл», — в суеверном ужасе шептали марсиане. Многие впервые

видели его и подползали, чтобы коснуться. Иные плакали детскими голосами:

— «Теперь мы не умрем… Мы станем счастливы… Сын неба принес нам

жизнь».

Худые тела, прикрытые пыльной, однообразной для всех, одеждой,

морщинистые, востроносенькие, дряблые лица, печальные глаза, веками

приученные к мельканию колес, к сумраку шахт, тощие руки, неумелые в

движениях радости и смелости, — руки, лица, глаза с искрами костров —

тянулись к сыну неба.

— Не робей, не робей, ребята. Гляди веселей, — говорил им Гусев, —

нет такого закону, чтобы страдать безвинно до скончания века, — не робей.

Одолеем — заживем не плохо.

_____________________________________

Поздно ночью Гусев вернулся в Дом Совета, — продрог и был голоден. В

сводчатом зальце, под низкими золотыми арками, спали на полу, посапывая,

десятка два марсиан, увешанные оружием. Зеркальный пол был заплеван

жеваной хаврой. Посреди зальца на патронных жестянках сидел Гор и писал

при свете электрического фонарика. На столе валялись открытые банки

консервов, фляжки, корки хлеба.

Гусев присел на угол стола и стал есть — жадно, вытер руку о штаны,

хлебнул из фляжки, крякнул, — сказал простуженным басом:

— Положение скверное.

Гор поднял на него покрасневшие глаза, оглядел окровавленную тряпку,

обмотанную вокруг головы Гусева, его крепко жующее, скуластое лицо, — усы

торчком, раздутые ноздри.

— Не могу добиться, — куда, к дьяволу, девались правительственные

войска, — сказал Гусев, — валяется на площади ихних сотни три, а войск

было не меньше пятнадцати тысяч. Провалились. Попрятаться не могли, — не

иголка. Если бы прорвались, — я бы знал. Скверное положение. Каждую минуту

неприятель может в тылу очутиться.

— Тускуб, правительство, остатки войск и часть населения ушли в

лабиринты царицы Магр под город, — сказал Гор.

Гусев соскочил со стола:

— Почему же вы молчите?

— Преследовать Тускуба бесполезно. Сядьте и ешьте, сын неба. — Гор,

морщась, достал из-под одежды красноватую, как перец, пачку сухой хавры,

засунул ее за щеку, и медленно жевал. Глаза его покрылись влагой,

потемнели, морщины разошлись. — Несколько тысячелетий тому назад мы не

строили больших домов, мы не могли их отапливать, — электричество было нам

неизвестно. В зимние стужи население уходило под поверхность марса, на

большую глубину. Огромные залы, приспособленные из прорытых водою пещер,

колоннады, тоннели, коридоры — согревались внутренним жаром планеты. В

жерлах вулканов жар был настолько велик, что мы воспользовались им для

добывания пара. До сих пор на некоторых островах еще работают неуклюжие,

паровые машины тех времен. Тоннели, соединяющие подпочвенные города,

тянутся почти подо всей планетой. Искать Тускуба в этом лабиринте

бессмысленно. Он один знает планы и тайники Лабиринта царицы Магр, —

«Повелительницы двух Миров», владевшей некогда всем марсом. Из-под Соацеры

сеть тоннелей ведет к пятистам живым городам и к более тысячи мертвым,

вымершим. Там, повсюду, склады оружия, гавани воздушных кораблей. Наши

силы разбросаны, мы плохо вооружены. У Тускуба — армия, на его стороне —

владельцы сельских поместий, плантаторы хавры, и все те, кто тридцать лет

тому назад, после опустошительной войны, стали собственниками городских

домов. Тускуб умен и вероломен. Он нарочно вызвал все эти события, — чтобы

навсегда раздавить остатки сопротивления… Ах, золотой век!.. Золотой

век!..

Гор замотал одурманенной головой. На щеках его выступили лиловые

пятна. Хавра сильно начинала действовать на него.

— Тускуб мечтает о золотом веке: — открыть последнюю эпоху Марса —

золотой век. Избранные войдут в него, только достойные блаженства.

Равенство недостижимо, равенства нет. Всеобщее счастье — бред сумасшедших,

пьяных хаврой. Тускуб сказал: — жажда равенства и всеобщая справедливость

— разрушают высшие достижения цивилизации. — На губах у Гора показалась

красноватая пена. — Итти назад, к неравенству, к совершенной

несправедливости! Пусть на нас кинутся, как ихи, — минувшие века. Заковать

рабов, приковать к машинам, к станкам, в шахтах… Пусть — полнота скорби.

И у блаженных — полнота счастья… Вот — золотой век. Скрежет зубов и

мрак. И высшее наслаждение, упоение. Будь прокляты отец мой и мать!

Родиться на свет! Будь прокляты!

Гусев глядел на него, шибко жевал папироску:

— Ну, я вам скажу, — вы дожили здесь…

Гор долго молчал, согнувшись на патронных жестянках, как древний,

древний старик.

— Да, сын неба. Мы, населяющие древнюю Туму, не разрешили загадки.

Сегодня я видел вас в бою. В вас огнем пляшет веселье. Вы мечтательны,

страстны и беспечны. Вам, сынам земли, когда-нибудь разгадать загадку. Но

мы — стары. В нас пепел. Мы упустили свой час.

Гусев подтянул кушак:

— Ну, хорошо. Завтра предполагаете что делать?

— На утро нужно отыскать по зеркальному телефону Тускуба и войти с

ним в переговоры о взаимных уступках…

— Вы, товарищ, целый час чепуху несете, — перебил Гусев, — вот вам

диспозиция на завтра: вы объявите всему Марсу, что власть перешла к нам.

Требуйте безусловного подчинения. А я подберу молодцов и со всем флотом

двину прямо на полюсы, захвачу электромагнитные станции. Немедленно начну

телеграфировать земле, в Москву, чтобы слали нам подкрепление как можно

скорее. В полгода они аппараты построят, а лететь всего…

…Гусев пошатнулся и тяжело сел на стол. Весь дом дрожал. Из темноты

сводов посыпались лепные украшения. Спавшие на полу марсиане вскочили,

озираясь. Новая, еще более сильная, дрожь потрясла дом. Зазвенели разбитые

стекла. Распахнулись двери. Низкий, усиливающийся раскатами, грохот

наполнил зал. Раздались крики на площади, выстрелы.

Марсиане, кинувшиеся к дверям, — попятились, раздались. Вошел сын

неба, Лось. Трудно было узнать его лицо: — огромные глаза ввалились, —

были темны, странный свет шел из его глаз. Марсиане пятились от него,

садились на корточки. Белые волосы его стояли дыбом.

— Город окружен, — сказал Лось громко и твердо, — небо полно огнями

кораблей. Тускуб взрывает рабочие кварталы.

КОНТР-АТАКА

Лось и Гор выходили в эту минуту на лестницу дома, под колоннаду:

раздался второй взрыв. Синеватым веером взлетело пламя в северной стороне

города. Отчетливо стали видны вздымающиеся клубы дыма и пепла. Вслед

грохоту — пронесся вихрь. Багровое зарево ползло на полнеба.

Теперь ни одного крика не раздалось на звездообразной площади, полной

войск. Марсиане молча глядели на зарево. Рассыпались в прах их жилища, их

семьи. Улетали надежды клубами черного дыма.

Гусев, после короткого совещания с Лосем и Гором, распорядился

приготовить воздушный флот к бою. Все корабли были в арсенале. Лишь пять

этих огромных стрекоз лежало на площади. Гусев послал их в разведку.

Корабли взвились, — блеснули огнем их крылья.

Из арсенала ответили, что приказание получено и посадка войск на

корабли началась. Прошло неопределенно много времени. Дымное зарево

разгоралось. Было зловеще и тихо в городе. Гусев поминутно посылал марсиан

к зеркальному телефону торопить посадку. Сам он огромной тенью мотался по

площади, хрипло кричал, строя беспорядочные скопления войск в колонны.

Подходя к лестнице, ощеривался, — усы вставали дыбом:

— Да скажите вы им в арсенале, — следовало непонятное Гору выражение,

— скорее, скорее…

Гор ушел к телефону. Наконец, была получена телефонограмма, что

посадка окончена, корабли снимаются. Действительно, невысоко над городом,

в густом зареве, появились парящие стрекозы. — Гусев, расставив ноги,

задрав голову, с удовольствием глядел на эти журавлиные линии. В это время

раздался третий, наиболее сильный, взрыв.

Мечи синеватого пламени пронизали путь кораблям, — они взлетели,

закружились и исчезли. На месте их поднялись снопы праха, клубы дыма.

Между колонн появился Гор. Голова его ушла в плечи. Лицо дрожало, рот

растянулся. Когда утих грохот взрыва, Гор сказал:

— Взорван арсенал. Флот погиб.

Гусев сухо крякнул, — стал грызть усы. Лось стоял, прижавшись

затылком к колонне, глядел на зарево. Гор поднялся на цыпочках к его

остекляневшим глазам:

— Нехорошо будет тем, кто останется сегодня в живых. Но мы, мы —

виноваты? Сын неба, — мы виноваты?

Лось не ответил. Гусев упрямо мотнул головой и сбежал на площадь.

Раздалась его команда. И вот, колонна за колонной пошли марсиане в глубину

улиц, на баррикады. Крылатая тень Гусева пролетела в седле над площадью,

крича сверху:

— Живей, живей поворачивайся, черти дохлые!

Площадь опустела. Огромный сектор пожарища освещал теперь

приближающиеся с противоположной стороны линии стрекоз: они взлетали волна

за волной из-за горизонта и плыли над городом. Это были корабли Тускуба.

Гор сказал:

— Бегите, сын неба, вы еще можете спастись.

Лось только пожал плечом. Корабли приближались, снижались. Навстречу

им из темноты улиц взвился огненный шар, — второй, третий. Это стреляли

круглыми молниями машины повстанцев. Вереницы крылатых галер описывали

круг над площадью и, разделяясь, плыли над улицами, над крышами.

Непереставаемые вспышки выстрелов озаряли их борта. Одна галера

перевернулась и, падая, застряла изломанными крыльями между крыш. Иные

садились на углах площади, высаживали солдат в серебристых куртках.

Солдаты бежали в улицы. Началась стрельба из окон, из-за углов. Летели

камни. Кораблей налетало все больше, непереставая скользили багровые тени

по площади.

Лось увидел, — невдалеке, на уступчатой террасе дома, поднялась

плечистая фигура Гусева. Пять-шесть кораблей сейчас же повернули в его

сторону. Он поднял над головой огромный камень и швырнул его в ближайшую

из галер. Сейчас же сверкающие крылья закрыли его со всех сторон.

Тогда Лось побежал туда через площадь, — почти летел, как во сне. Над

ним, сердито ревя винтами, треща, озаряясь вспышками, закружились корабли.

Он стиснул зубы, глаза пронзительно, зорко отмечали каждую мелочь.

Несколькими прыжками Лось миновал площадь, и снова увидал на террасе

углового дома — Гусева. Он был облеплен лезущими на него со всех сторон

марсианами, — ворочался, как медведь, под этой живой кучей, расшвыривал

ее, молотил кулаками. Оторвал одного от горла, швырнул в воздух, и пошел

по террасе, волоча их всех за собой. И упал.

Лось закричал громким голосом. Цепляясь за выступы домов, поднялся на

террасу. Снова из кучи визжащих тел появилась выпученная, с разбитым ртом,

голова Гусева. Несколько солдат вцепились в Лося. С омерзением он

отшвырнул их, кинулся к ворочающейся куче и стал раскидывать солдат, — они

летели через балюстраду, как щенки. Терраса опустела. Гусев силился

подняться, — голова его моталась. Лось взял его на руки, — он был не

тяжелее годовалого ребенка, — вскочил в раскрытую дверь, — и положил

Гусева на ковер в низенькой комнате, освещенной заревом.

Гусев хрипел. Лось вернулся к двери. Мимо террасы проплывали корабли,

проплывали высматривающие востроносые лица. Надо было ожидать нападения.

— Мстислав Сергеевич, — позвал Гусев; он теперь сидел, трогая голову,

и плюнул кровью, — всех наших побили… Мстислав Сергеевич, что же это

такое?.. Как налетели, налетели, начали косить… Кто убитый, кто

попрятался. Один я остался… Ах, жалость!..

Он поднялся, дуром ткнулся по комнате, шатаясь остановился перед

бронзовой статуей, видимо, какого-то знаменитого марсианина. — Ну, погоди!

— схватил статую и кинулся к двери.

— Алексей Иванович, зачем?

— Не могу. Пусти.

Он появился на террасе. Из-за крыльев проплывавшего мимо корабля

блеснули выстрелы. Затем, раздался удар, треск. — Ага! — закричал Гусев.

Лось втащил его в комнату, захлопнул дверь.

— Алексей Иванович, поймите — мы разбиты, все кончено. Нужно спасать

Аэлиту.

— Да что вы ко мне с бабой вашей лезете!..

Он быстро присел, схватился за лицо, засопел, топнул ногой, и точно

доску внутри его стали разрывать:

— Ну и пусть кожу с меня дерут. Неправильно все на свете.

Неправильная эта планета, будь она проклята! «Спаси, говорят, спаси

нас»… Цепляются… «Нам говорят, хоть бы как-нибудь да пожить.

Пожить!..» Что же я могу… Вот — кровь свою пролил. Задавили. Мстислав

Сергеевич, ну ведь сукин же я сын, — не могу я этого видеть… Зубами

мучителей разорву…

Он опять засопел и пошел к двери. Лось взял его за плечи, встряхнул,

твердо взглянул в глаза:

— То, что произошло — кошмар и бред. Идем. Может быть, мы пробьемся.

Домой, на землю.

Гусев мазнул кровь и грязь по лицу:

— Идем!

Они вышли из комнаты на кольцеобразную площадку, висящую над широким

колодцем. Винтовая лесенка спиралью уходила вниз по внутреннему его краю.

Тусклый свет зарева проникал сквозь стеклянную крышу в эту

головокружительную глубину.

Лось и Гусев стали спускаться по узкой лесенке, — там внизу было

тихо. Но наверху все сильнее трещали выстрелы, скрипели, задевая о крышу,

днища кораблей. Видимо, началась атака на последнее прибежище сынов неба.

Лось и Гусев бежали по бесконечным спиралям. Свет тускнел. И вот они

различили внизу маленькую фигурку. Она едва ползла навстречу.

Остановилась, слабо крикнула:

— Они сейчас ворвутся. Спешите. Внизу — ход в лабиринт.

Это был Гор, раненый в голову. Облизывая губы, он сказал:

— Идите большими тоннелями. Следите за знаками на стенах. Прощайте.

Если вернетесь на землю — расскажите о нас. Быть может, вы на земле будете

счастливы. А нам — ледяные пустыни, смерть, тоска… Ах, мы упустили

час… Нужно было свирепо и властно, властно и милосердно любить жизнь…

Внизу послышался шум. Гусев побежал вниз. Лось хотел было увлечь за

собой Гора, но марсианин стиснул зубы, вцепился в перила:

— Идите. Я хочу умереть.

Лось догнал Гусева. Они миновали последнюю кольцеобразную площадку.

От нее лесенка круто опускалась на дно колодца. Здесь они увидели большую,

каменную плиту с ввернутым кольцом, — с трудом приподняли ее: — из темного

отверстия подул сухой ветер.

Гусев соскользнул вниз первым. Лось, задвигая за собой плиту, увидел,

как на кольцеобразной площадке появились едва различаемые в красном

сумраке фигуры солдат. Они побежали вверх по винтовой лестнице. Гор

протянул им руки, и упал под ударами.

ЛАБИРИНТ ЦАРИЦЫ МАГР

Лось и Гусев, протянув руки, осторожно двигались в затхлой и душной

темноте.

— Заворачиваем.

— Узко?

— Широко, руки не достают.

— Опять какие-то колонны.

Не менее трех часов прошло с тех пор, когда они спустились в

лабиринт. Спички были израсходованы. Фонарик Гусев обронил еще во время

драки. Они двигались в непроглядной немой тьме.

Тоннели бесконечно разветвлялись, скрещивались, уходили в глубину.

Слышался иногда четкий, однообразный шум падающих капель. Расширенные

глаза различали неясные, сероватые очертания, — но эти зыбкие пятна были

лишь галлюцинациями темноты.

— Стой.

— Что?

— Дна нет.

Они стали, прислушиваясь. В лицо им тянул слабый, сухой ветерок.

Издалека, словно из глубины доносились какие-то вздохи, — вдыхание и

выдыхание. Неясной тревогой они чувствовали, что перед ними — пустая

глубина. Гусев пошарил под ногами камень и бросил его в темноту. Спустя

много секунд донесся слабый звук падения.

— Провал.

— А что это дышит?

— Не знаю.

Они повернули и встретили стену. Шарили направо, налево, — ладони

скользили по обсыпающимся трещинам, по выступам сводов. Край невидимой

пропасти был совсем близко от стены, — то справа, то слева, то опять

справа. Они поняли, что закружились и не найти прохода, по которому вышли

на этот узкий карниз.

Они прислонились рядом, плечо к плечу, к шершавой стене. Стояли,

слушая усыпительные вздохи из глубины.

— Конец, Алексей Иванович?

— Да, Мстислав Сергеевич, видимо — конец.

После молчания Лось спросил странным голосом, негромко:

— Сейчас — ничего не видите?

— Нет.

— Налево, далеко.

— Нет, нет.

Лось прошептал что-то про себя, переступил с ноги на ногу.

— Все потому, что уперлись лбом в смерть, — сказал он, — ни уйти от

нее, ни понять ее, ни преодолеть.

— Вы про кого это?

— Про них. Да и про нас.

Гусев тоже переступил, вздохнул.

— Вон она, слышите, дышит.

— Кто, — смерть?

— Чорт ее знает кто. Конечно — смерть. — Гусев заговорил словно в

раздумьи. — Я об ней много думал, Мстислав Сергеевич. Лежишь в поле с

винтовкой, дождик, темно, почти что, как здесь. О чем ни думай — все к

смерти вернешься. И видишь себя, — валяешься ты оскаленный, окоченелый,

как обозная лошадь с боку дороги. Не знаю я, что будет после смерти, —

этого не знаю. Это — особенное. Но мне здесь, покуда я живой, нужно знать:

падаль я лошадиная, или я человек? Или это все равно? Или это не все

равно? Когда буду умирать — глаза закачу, зубы стисну, судорогой сломает,

— кончился… в эту минуту — весь свет, все, что я моими глазами видел —

перевернется или не перевернется? Вот что страшно, — валяюсь я мертвый,

оскаленный, — это я-то, ведь я себя с трех лет помню, и меня — нет, а все

на свете продолжает итти своим порядком? Это непонятно. Неправильно.

Должно все перевернуться, если я умер. С 914 людей убиваем и мы привыкли,

— что такое человек? приложился в него из винтовки, вот тебе и человек.

Нет, Мстислав Сергеевич, это не так просто. За семь лет свет разве не

перевернулся? Как шубу — кверху мехом — его вывернули. Это мы когда-нибудь

заметим. Так-то. Я знаю — в смертный час мой, — небо затрещит, разорвется.

Убить меня — свет пополам разодрать. Нет, я не падаль. Я ночью, раз, на

возу лежал, раненый, кверху носом, — поглядываю на звезды. Тоска, тошно.

Вошь, думаю, да я, — не все ли равно. Вше пить-есть хочется, и мне. Вше

умирать трудно, и мне. Один конец. В это время гляжу — звезды высыпали,

как просо, — осень была, август. Как задрожит у меня селезенка. Показалось

мне, Мстислав Сергеевич, будто все звезды — это все — я. Все — внутри

меня. Не тот я — не вошь. Нет. Как зальюсь я слезами. Что это такое? Да,

смерть — дело важное. Надо по-новому жизнь переделать. Человек — не вошь.

Расколоть мой череп — ужасное дело, великое покушение. А то — ядовитые

газы выдумали. Жить я хочу, Мстислав Сергеевич. Не могу я в этой темноте

проклятой… Что мы стоим, в самом деле?..

— Она здесь, — сказал Лось тем же странным голосом.

В это время, издалека, по бесчисленным тоннелям пошел грохот.

Задрожал карниз под ногами, дрогнула стена. Посыпались в тьму камни. Волны

грохота прокатились и, уходя, затихли. Это был седьмой взрыв. Тускуб

держал свое слово. По отдаленности взрыва можно было определить, что

Соацера осталась далеко на западе.

Некоторое время шуршали падающие камешки. Стало тихо, еще тише. Гусев

первый заметил, что прекратились вздохи в глубине. Теперь оттуда шли

странные звуки, — шорох, шипение, казалось — там закипала какая-то мягкая

жидкость. Гусев теперь точно обезумел, — раскинул руки по стене и побежал,

вскрикивая, ругаясь, отшвыривая камни.

— Карниз кругом идет. Слышите? Должен быть выход. Чорт, голову

расшиб! — Некоторое время он двигался молча, затем проговорил

взволнованно, откуда-то — впереди Лося, продолжавшего неподвижно стоять у

стены: — Мстислав Сергеевич… ручка… включатель.

Раздался визжащий, ржавый скрип. Ослепительный желтоватый свет

вспыхнул под низким, кирпичным куполом. Ребра плоских его сводов упирались

в узкое кольцо карниза, висящего над круглой, метров десять в поперечнике,

шахтой.

Гусев все еще держался за рукоятку электрического включателя. По ту

сторону шахты, под аркой купола, привалился к стене Лось. Он ладонью

закрыл глаза от режущего света. Затем, Гусев увидел, как Лось отнял руку и

взглянул вниз, в шахту. Он низко нагнулся, вглядываясь. Рука его

затрепетала, точно пальцы что-то стали встряхивать. Он поднял голову,

белые его волосы стояли сиянием, глаза расширились, как от смертельного

ужаса.

Гусев крикнул ему, — что? — и только тогда взглянул вглубь кирпичной

шахты. Там колебалась, перекатывалась коричнево-бурая шкура. От нее шло

это шипение, шуршание, усиливающийся, зловещий шорох. Шкура поднималась,

вспучивалась. Вся она была покрыта обращенными к свету глазами, мохнатыми

лапами…

— Смерть! — закричал Лось.

Это было огромное скопление пауков. Они видимо, плодились в теплой

глубине шахты, поднимаясь и опускаясь всею массой. Теперь, потревоженные

упавшими с купола кирпичами, — сердились и вспучивались, поднимались на

поверхность. Вот, один из них на задранных углами лапах побежал по

карнизу.

Вход на карниз был неподалеку от Лося. Гусев закричал: — Беги! — и

сильным прыжком перелетел через шахту, царапнув черепом по купольному

своду, — упал на корточки около Лося, схватил его за руку и потащил в

проход, в тоннель. Побежали, что было силы.

Редко один от другого горели под сводами тоннеля пыльные фонари.

Густая пыль лежала на полу, в щелях стен, на порогах узких дверей, ведущих

в иные переходы. Гусев и Лось долго шли по этому коридору. Он окончился

залой, с плоскими сводами, с низкими колоннами. Посреди стояла

полуразрушенная статуя женщины с жирным и свирепым лицом. В глубине

чернели отверстия жилищ. Здесь тоже лежала пыль, — на статуе царицы Магр,

на ступенях, на обломках утвари.

Лось остановился, глаза его были остекляневшие, расширенные:

— Их там миллионы, — сказал он, оглянувшись, — они ждут, их час

придет, они овладеют жизнью, населят Марс…

Гусев увлек его в наиболее широкий, выходящий из залы, тоннель.

Фонари горели редко и тускло. Шли долго. Миновали крутой мост,

переброшенный через широкую щель, — на дне ее лежали мертвые суставы

гигантских машин. Далее — опять потянулись пыльные, серые стены. Уныние

легло на душу. Подкашивались ноги от усталости. Лось несколько раз

повторил тихим голосом:

— Пустите меня, я лягу.

Сердце его переставало биться. Ужасная тоска овладевала им, — он

брел, спотыкаясь, по следам Гусева, в пыли. Капли холодного пота текли по

лицу. Лось заглянул туда, откуда не может быть возврата. И, все же, еще

более мощная сила отвела его от той черты, и он тащился, полуживой, в

пустынных, бесконечных коридорах.

Тоннель круто завернул. Гусев вскрикнул. В полукруглой рамке входа

открылось их глазам кубово-синее, ослепительное небо и сияющая льдами и

снегами вершина горы, — столь памятная Лосю. Они вышли из лабиринта близ

тускубовой усадьбы.

ХАО

— Сын неба, сын неба, — позвал тоненький голос. Гусев и Лось

подходили к усадьбе со стороны рощи. Из лазурных зарослей высунулось

востроносое личико. Это был механик Аэлиты, мальчик в серой шубке. Он

всплеснул руками и стал приплясывать, личико у него морщилось, как у

тапира. Раздвинув ветви, он показал спрятанную среди развалин цирка

крылатую лодку.

Он рассказал: — ночь прошла спокойно, перед рассветом раздался

отдаленный грохот и появилось зарево. Он подумал, что сыны неба погибли,

вскочил в лодку и полетел в убежище Аэлиты. Она также слышала взрыв, и с

высоты скалы глядела на пожарище. Она сказала мальчику, — вернись в

усадьбу и жди сына неба, если тебя схватят слуги Тускуба, — умри молча;

если сын неба убит, проберись к его трупу, найди на нем каменный

флакончик, привези мне.

Лось, стиснув зубы, выслушал рассказ мальчика. Затем Лось и Гусев

пошли к озеру, смыли с себя кровь и пыль. Гусев вырезал из крепкого дерева

дубину, без малого с лошадиную ногу.

Сели в лодку, взвились в сияющую синеву.

_____________________________________

Гусев и механик завели лодку в пещеру, легли у входа и развернули

карту. В это время, сверху, со скал, скатилась Иха. Глядя на Гусева,

взялась за щеки. Слезы ручьем лились у нее из влюбленных глаз. Гусев

радостно засмеялся.

Лось один спустился в пропасть к Священному Порогу. Будто крыло ветра

несло его по крутым лесенкам, через узкие переходы и мостики. Что будет с

Аэлитой, с ним, спасутся ли они, погибнут? — он не соображал: начинал

думать и бросал. Главное, потрясающее будет то, что сейчас он снова увидит

«рожденную из света звезд». Лишь заглядеться на худенькое, голубоватое

лицо, — забыть себя в волнах радости, в находящих волнах радости.

Стремительно перебежав в облаках пара горбатый мост над пещерным

озером, Лось, как и в прошлый раз, увидел по ту сторону низких колонн

лунную перспективу гор. Он осторожно вышел на площадку, висящую над

пропастью. Поблескивал тусклым золотом Священный Порог. Было знойно и

тихо. Лосю хотелось с умилением, с нежностью поцеловать рыжий мох, прах,

следы ног на этом последнем прибежище любви.

Глубоко внизу поднимались бесплодные острия гор. В густой синеве

блестели льды. Пронзительная тоска сжало сердце. Вот — пепел костра, вот

примятый мох, где Аэлита пела песню уллы. Хребтатая ящерица, зашипев,

побежала по камням, и застыла, обернув головку.

Лось подошел к скале, к треугольной дверце, — приоткрыл ее и,

нагнувшись, вошел в пещеру.

Освещенная с потолка светильней, спала среди белых подушечек, под

белым покрывалом — Аэлита. Она лежала навзничь, закинув голый локоть за

голову. Худенькое лицо ее было печальное и кроткое. Сжатые ресницы

вздрагивали, — должно быть, она видела сон.

Лось опустился у ее изголовья и глядел, умиленный и взволнованный, на

подругу счастья и скорби. Какие бы муки он вынес сейчас, чтобы никогда не

омрачилось это дивное лицо, чтобы остановить гибель прелести, юности,

невинного дыхания, — она дышала, и прядка волос, лежавшая на щеке,

поднималась и опускалась.

Лось подумал о тех, кто в темноте лабиринта дышит, шуршит и шипит в

глубоком колодце, ожидая часа. Он застонал от страха и тоски. Аэлита

вздохнула, просыпаясь. Ее глаза, на минуту еще бессмысленные, глядели на

Лося. Брови удивленно поднялись. Обеими руками она оперлась о подушки и

села.

— Сын неба, — сказала она нежно и тихо, — сын мой, любовь моя…

Она не прикрыла наготы, лишь краска смущения взошла ей на щеки. Ее

голубоватые плечи, едва развитая грудь, узкие бедра казались Лосю

рожденными из света звезд. Лось продолжал стоять на коленях у постели, —

молчал, потому что слишком велико было страдание — глядеть на

возлюбленную. Горьковато-сладкий запах шел на него грозовой темнотой.

— Я видела тебя во сне, — сказала Аэлита, — ты нес меня на руках по

стеклянным лестницам, уносил все выше. Я слышала стук твоего сердца. Кровь

била в него и сотрясала. Томление охватило меня. Я ждала, — когда же ты

остановишься, когда кончится томление? Я хочу узнать любовь. Я знаю только

тяжесть и ужас томления… Ты разбудил меня, — она замолчала, брови

поднялись выше. — Ты глядишь так странно. Ты же не чужой? Ты не враг?

Она стремительно отодвинулась в дальний край постели. Блеснули ее

зубы. Лось тяжело проговорил:

— Иди ко мне.

Она затрясла головой. Глаза ее становились дикими.

— Ты похож на страшного ча.

Он сейчас же закрыл лицо рукой, весь сотрясся, пронизанный усилием

воли, и оттого невидимое пламя охватило его, как огонь, пожирающий сухой

куст. Густая и мутная тяжесть отлегла, — в нем все теперь стало огнем. Он

отнял руку. Аэлита тихо спросила:

— Что?

— Не бойся, любовь моя.

Она придвинулась и опять прошептала:

— Я боюсь Хао. Я умру.

— Нет, нет. Смерть — иное. Я бродил ночью по лабиринту, я видел ее.

Но я зову тебя — любовь. Стать одной жизнью, одним круговоротом, одним

пламенем. Иначе — смерть, тьма. Мы исчезнем. Но это — живой огонь, жизнь.

Не бойся Хао, сойди…

Он протянул к ней руки. Аэлита мелко, мелко дрожала, ресницы ее

опускались, внимательное личико осунулось. Вдруг, так же стремительно, она

поднялась на постели и дунула на светильник.

Ее пальцы запутались в снежных волосах Лося.

— Аэлита, Аэлита, — видишь — черный огонь!

_____________________________________

За дверью пещеры раздался шум, будто жужжание множества пчел. Ни

Лось, ни Аэлита не слышали его. Воющий шум усиливался. И вот, из пропасти

медленно поднялся военный корабль, царапая носом о скалы.

Корабль повис в уровень с площадкой. На край ее с борта упала

лесенка. По ней сошли Тускуб и отряд солдат в панцырях, в бронзовых

шапках.

Солдаты стали полукругом перед пещерой. Тускуб подошел к треугольной

дверце и ударил в нее золотым набалдашником трости.

Лось и Аэлита спали глубоким сном. Тускуб обернулся к солдатам и

приказал, указывая тростью на пещеру:

— Возьмите их.

БЕГСТВО

Военный корабль кружился некоторое время над скалами Священного

Порога, затем — ушел в сторону Азоры, и где-то сел. Только тогда Иха и

Гусев могли спуститься вниз. На истоптанной площадке они увидели Лося, —

он лежал у входа в пещерку, лицом в мох, в луже крови.

Гусев поднял его на руки, — Лось был без дыхания, глаза и рот —

плотно сжаты, на груди, на голове — запекшаяся кровь. Аэлиты нигде не

было. Иха выла, подбирая в пещерке ее вещи. Она не нашла лишь плаща с

капюшоном, — должно быть Аэлиту, мертвую или живую, завернули в плащ,

увезли на корабле. Иха завязала в узелочек то, что осталось от «рожденной

из света звезд», Гусев перекинул Лося через плечо, — и они пошли обратно

через мосты над кипящим в тьме озером, по лесенкам, повисшим над туманной

пропастью, — этим путем возвращался, некогда, Магацитл, неся привязанный к

прялке полосатый передник девушки Аолов, — весть мира и жизни.

Наверху Гусев вывел из пещеры лодку, посадил в нее Лося, завернутого

в простыню, — подтянул кушак, надвинул глубже шлем и сказал сурово:

— Живым в руки не дамся. Ну уж если доберусь до земли, — мы вернемся.

— Он влез в лодку, разобрал рули. — А вы, ребята, идите домой, или еще

куда. Лихом не поминайте. — Он перегнулся через борт и за руку попрощался

с механиком и Ихой. — Тебя с собой не зову, Ихошка, лечу на верную смерть.

Спасибо, милая, за любовь, этого мы, сыны неба, не забываем, так-то.

Прощай.

Он прищурился на солнце, кивнул в остатный раз, и взвился в синеву.

Долго глядели Иха и мальчик в серой шубке на улетавшего сына неба. Они не

заметили, что с юга, из-за лунных скал, поднялась, перерезая ему путь,

крылатая точка. Когда он утонул в потоках солнца, Иха ударилась о мшистые

камни в таком отчаянии, что мальчик испугался, — уж не покинула ли так же

и она печальную Туму.

— Иха, Иха, — жалобно повторял он, — хо туа мурра, туа мурра…

Гусев не сразу заметил пересекавший ему путь военный корабль.

Сверяясь с картой, поглядывая на уплывающие внизу скалы Лизиазиры, держал

он курс на восток, к кактусовым полям, где был оставлен аппарат.

Позади него, в лодке, откинувшись, сидело тело Лося, покрытое бьющей

по ветру, липнущей простыней. Оно было неподвижно и казалось спящим, — в

нем не было уродливой бессмысленности трупа. Гусев только сейчас

почувствовал, как дорог ему товарищ, ближе родного брата.

Несчастье случилось так: Гусев, Ихошка и механик сидели тогда в

пещере, около лодки, — смеялись. Вдруг, внизу раздались выстрелы. Затем, —

дикий вопль. И через минуту из пропасти взлетел, как коршун, военный

корабль, бросив на площадке бесчувственное тело Лося, — и пошел кружить,

высматривать.

Гусев плюнул через борт, — до того опаршивел ему марс. «Только бы

добраться до аппарата, влить Лосю глоток спирту». Он потрогал тело, — было

оно чуть теплое: — с тех пор, как Гусев поднял его на площадке, — в нем не

было заметно окоченения. «Бог даст — отдышится, — Гусев по себе знал

слабое действие марсианских пуль. — Не слишком уж долго длится обморок». В

тревоге он обернулся к солнцу, клонящемуся на закат и в это время увидел

падающий с высоты корабль.

Гусев сейчас же повернул к северу, уклоняясь от встречи. Повернул и

корабль, пошел по пятам. Время от времени на нем появлялись желтоватые

дымки выстрелов. Тогда Гусев стал набирать высоту, рассчитывая при спуске

удвоить скорость и уйти от преследователя.

Свистал в ушах ледяной ветер, слезы застилали глаза, замерзали на

ресницах. Стая неряшливо махающих крыльями, омерзительных ихи кинулась

было на лодку, но промахнулась и отстала. Гусев давно уже потерял

направление. Кровь била в виски, разреженный воздух хлестал ледяными

бичами. Тогда полным ходом мотора Гусев пошел вниз. Корабль отстал и

скрылся за горизонтом.

Теперь внизу расстилалась, куда только хватит глаз, меднокрасная

пустыня. Ни деревца, ни жизни кругом. Одна только тень от лодки летела по

плоским холмам, по волнам песка, по трещинам поблескивающей, как стекло,

каменистой почвы. Кое-где на холмах бросали унылую тень развалины жилищ.

Повсюду бороздили эту пустыню высохшие русла каналов.

Солнце клонилось ниже к ровному краю песков, разливалось медное,

тоскливое сияние заката, а Гусев все видел внизу волны песка, холмы,

развалины засыпаемой прахом умирающей тумы.

Быстро настала ночь. Гусев опустился и сел на песчаной равнине. Вылез

из лодки, отогнул на лице Лося простыню, приподнял его веки, прижался ухом

к сердцу, — Лось сидел не живой и не мертвый. У него на мизинце Гусев

заметил колечко и висящий на цепочке открытый флакончик.

— Эх, пустыня, — сказал Гусев отходя от лодки. Ледяные звезды

загорались в необъятно-высоком, черном небе. Пески казались серыми от их

света. Было так тихо, что слышался шорох песка, осыпающегося в глубоком

следу ноги. Мучила жажда. Находила тоска. — Эх, пустыня! — Гусев вернулся

к лодке, сел к рулям. Куда лететь? Рисунок звезд — дикий и незнакомый.

Гусев включил мотор, но винт, лениво покрутившись, остановился. Мотор

не работал, — коробка со взрывчатым порошком была пуста.

— Ну, ладно, — негромко проговорил Гусев. Опять вылез из лодки,

засунул дубину сзади, за пояс, вытащил Лося, — идем, Мстислав Сергеевич, —

положил его на плечо и пошел, увязая по щиколотку. Шел долго. Дошел до

холма, положил Лося на занесенные песком ступени какой-то лестницы,

оглянулся на одинокую, в звездном свету, колонну на верху холма, и лег

ничком. Смертельная усталость, как отлив, зашумела в крови.

Он не знал, — долго ли так пролежал без движения. Песок холодел,

стыла кровь. Тогда Гусев сел, — в тоске поднял голову. Невысоко над

пустыней стояла красноватая, мрачная звезда. Она была, как глаза большой

птицы. Гусев глядел на нее, разинув рот? — Земля! — Схватил в охапку Лося

и побежал в сторону звезды. Он знал теперь, в какой стороне лежит аппарат.

Со свистом дыша, обливаясь потом, Гусев переносился огромными

прыжками через канавы, вскрикивал от ярости, спотыкаясь о камни, бежал,

бежал, — и плыл за ним близкий, темный горизонт пустыни. Несколько раз

Гусев ложился, зарываясь лицом в холодный песок, чтобы освежить хоть

парами влаги запекшийся рот. Подхватывал товарища и шел, поглядывая на

красноватые лучи земли. — Огромная его тень одиноко моталась среди

мирового кладбища.

Взошла острым серпом ущербая Олла. В середине ночи взошла круглая

Литха, — свет ее был кроток и серебрист, двойные тени легли от волн песка.

Две эти странные луны поплыли, — одна ввысь, другая на ущерб. В свету их

померк Талцетл. Вдали поднялись ледяные вершины Лизиазиры.

Пустыня кончалась. Было близко к рассвету. Гусев вошел в кактусовые

поля. Повалил ударом ноги одно из растений и жадно насытился шевелящимся,

водянистым его мясом. Звезды гасли. В лиловом небе проступали розоватые

края облаков. И вот, Гусев стал слышать будто удары железных вальков, —

однообразный металлический стук, отчетливый в тишине утра.

Гусев скоро понял его значение: — над зарослями кактуса торчали три

решетчатые мачты военного корабля, вчерашнего преследователя. Удары

неслись оттуда, — это марсиане разрушали аппарат.

Гусев побежал под прикрытием кактусов и одновременно увидел и корабль

и рядом с ним заржавелый, огромный горб аппарата. Десятка два марсиан

колотили по клепаной его обшивке большими молотками. Видимо, работа только

что началась. Гусев положил Лося на песок, вытащил из-за пояса дубину:

— Я вас, сукины дети! — не своим голосом завизжал Гусев, выскакивая

из-за кактусов, — подбежал к кораблю и ударом дубины раздробил

металлическое крыло, сбил мачту, ударил в борт, как в бочку. Из

внутренности корабля выскочили солдаты. Бросая оружие, горохом посыпались

с палубы, побежали врассыпную. Солдаты, разбивавшие аппарат, с тихим воем

поползли по бороздам, скрылись в зарослях. Все поле в минуту опустело, —

так велик был ужас перед вездесущим, неуязвимым для смерти сыном неба.

Гусев отвинтил люк, подтащил Лося, и оба сына неба скрылись внутри

яйца. Крышка захлопнулась. Тогда притаившиеся за кактусами марсиане

увидели необыкновенное и потрясающее зрелище:

Огромное, ржавое яйцо, величиною в дом, загрохотало, поднялись из-под

него коричневые облака пыли и дыма. Под страшными ударами задрожала тума.

С ревом и громовым грохотом гигантское яйцо запрыгало по кактусовому полю.

Повисло в облаках пыли, и, как метеор, — метнулось в небо, унося свирепых

Магацитлов на их родину.

НЕБЫТИЕ

— Ну, что, Мстислав Сергеевич, — живы?

Обожгло рот. Жидкий огонь пошел по телу, по жилам, по костям. Лось

раскрыл глаза. Пыльная звездочка горела над ним совсем низко. Небо было

странное, — желтое, стеганое, как сундук. Что-то стучало, стучало мерными

ударами, дрожала, дрожала пыльная звездочка.

— Который час?

— Часы-то остановились, вот горе, — ответил радостный голос.

— Мы давно летим?

— Давно, Мстислав Сергеевич.

— А куда?

— А к чорту на рога, — ничего не могу разобрать, куда мы залетели.

Лось опять закрыл глаза, силясь проникнуть в темную пустоту памяти,

но пустота поднялась вокруг него чашей, и он снова погрузился в

непроглядный сон.

Гусев укрыл его потеплее и вернулся к наблюдательным трубкам. Марс

казался теперь меньше чайного блюдечка. Лунными пятнами выделялись на нем

днища высохших морей, мертвые пустыни. Диск тумы, засыпаемой песками, все

уменьшался, все дальше улетал от него аппарат куда-то в кромешную тьму.

Изредка кололо глаз лучиком звезды. Но сколько Гусев ни всматривался —

нигде не было видно красной звезды.

Гусев зевнул, щелкнул зубами, — такая одолевала его скука от пустого

пространства вселенной. Осмотрел запасы воды, пищи, кислорода, завернулся

в одеяло и лег на дрожащий пол рядом с Лосем.

Прошло неопределенно много времени. Гусев проснулся от голода. Лось

лежал с открытыми глазами, — лицо у него было в морщинах, старое, щеки

ввалились. Он спросил тихо:

— Где мы сейчас?

— Все там же, Мстислав Сергеевич, — впереди пусто, кругом — пустыня.

— Алексей Иванович, мы были на марсе?

— Вам, Мстислав Сергеевич, должно быть совсем память отшибло.

— Да, у меня провал в памяти. Я вспоминаю, воспоминания обрываются

как-то неопределенно. Не могу понять, — что было, а что — мои сны…

Странные сны, Алексей Иванович… Дайте пить…

Лось закрыл глаза, и долго спустя спросил дрогнувшим голосом:

— Она — тоже сон?

— Кто?

Лось не ответил, видимо — опять заснул.

Гусев поглядел через все глазки в небо, — тьма, тьма. Натянул на

плечи одеяло и сел, скорчившись. Не было охоты ни думать, ни вспоминать,

ни ожидать. К чему? Усыпительно постукивало, подрагивало железное яйцо,

несущееся с головокружительной скоростью в бездонной пустоте.

Проходило какое-то непомерно долгое, неземное время. Гусев сидел,

скорчившись, в оцепенелой дремоте. Лось спал. Холодок вечности осаждался

невидимой пылью на сердце, на сознание.

Страшный вопль разодрал уши. Гусев вскочил, тараща глаза. Кричал

Лось, — стоял среди раскиданных одеял, — марлевый бинт сполз ему на лицо:

— Она жива!

Он поднял костлявые руки и кинулся на кожаную стену, колотя в нее,

царапая:

— Она жива! Выпустите меня… Задыхаюсь… Не могу, не могу!..

Он долго бился и кричал, и повис, обессиленный, на руках у Гусева. И

снова — затих, задремал.

Гусев опять скорчился под одеялом. Угасали, как пепел, желания,

коченели чувства. Слух привык к железному пульсу яйца и не улавливал более

звуков. Лось бормотал во сне, стонал, иногда лицо его озарялось счастьем.

Гусев глядел на спящего и думал:

«Хорошо тебе во сне, милый человек. И не надо, не просыпайся, спи,

спи!.. Хоть во сне поживешь. А проснешься — сядешь, вот так-то, на

корточки, под одеялом, — дрожи, как ворон на мерзлом сучке. Ах, ночь,

ночь, конец последний… Ничего-то человеку, оказывается, не надо»…

Ему не хотелось даже закрывать глаз, — так он и сидел, глядел на

какой-то поблескивающий гвоздик… Наступало великое безразличие,

надвигалось небытие.

Так, пронеслось непомерное пространство времени.

_____________________________________

Послышались странные шорохи, постукивания, прикосновения каких-то тел

снаружи о железную обшивку яйца.

Гусев открыл глаза. Сознание возвращалось, он стал слушать, —

казалось — аппарат продвигается среди скоплений камней и щебня. Что-то

навалилось, и поползло по стене. Шумело, шуршало. Вот, ударило в другой

бок, — аппарат затрясся. Гусев разбудил Лося. Они поползли к

наблюдательным трубкам, и сейчас же оба вскрикнули.

Кругом, в тьме, расстилались поля сверкающих, как алмазы, осколков.

Камни, глыбы, кристаллические грани сияли острыми лучами. За огромной

далью этих алмазных полей в черной ночи висело косматое солнце.

— Должно быть мы проходим голову кометы, — шопотом сказал Лось. —

Включите реостаты. Нужно выйти из этих полей, иначе комета увлечет нас к

солнцу.

Гусев полез к верхнему глазку, Лось стал к реостатам. Удары в обшивку

яйца участились, усилились. Гусев покрикивал сверху: — «Легче — глыба

справа… Давайте полный… Гора, гора летит… Проехали… Ходу, ходу,

Мстислав Сергеевич».

ЗЕМЛЯ

Алмазные поля были следами прохождения блуждавшей в пространствах

кометы. Долгое время аппарат, втянутый в ее тяготение, пробирался среди

небесных камней. Скорость его непрестанно увеличивалась, действовали

абсолютные законы математики, — понемногу направление полета яйца и

метеоритов изменилось: образовался все расширяющийся угол. Золотистая

туманность, — голова неведомой кометы и ее след — потоки метеоритов —

уносились по гиперболе — безнадежной кривой, чтобы, обогнув солнце, снова

исчезнуть в пространствах. Кривая полета аппарата все более приближалась к

эллипсису.

Почти неосуществимая надежда возврата на землю пробудила к жизни Лося

и Гусева. Теперь, не отрываясь от глазков, они наблюдали за небом. Аппарат

сильно нагревался с одной стороны солнцем, — пришлось снять всю одежду.

Алмазные поля остались далеко внизу: — казались искорками, — стали

беловатой туманностью и исчезли. И вот, в огромной дали был найден Сатурн,

переливающийся радужными кольцами, окруженный спутниками. Яйцо, притянутое

кометой, возвращалось в солнечную систему, откуда было вышвырнуто

центробежной силой марса.

Одно время тьму прорезывала светящаяся линия. Скоро и она побледнела,

погасла: — это были астероиды, таинственные маленькие планеты,

бесчисленным роем вьющиеся вокруг солнца. Сила их тяготения еще сильнее

изогнула кривую полета яйца. Наконец, в одно из верхних глазков Лось

увидел странный, ослепительный, узкий серп, — это был Люцифер. Почти в то

же время, Гусев, наблюдавший в другой глазок, страшно засопел и обернулся,

— потный, красный.

— Она, ей-богу, она…

В черной тьме тепло сиял серебристо-синеватый шар. В стороне от него

и ярче светился шарик, величиной с ягоду смородины. Аппарат мчался немного

в сторону от них. Тогда Лось решился применить опасное приспособление —

поворот горла аппарата, чтобы отклонить ось взрывов от траэктории полета.

Поворот удался. Направление стало изменяться. Теплый шарик понемногу

перешел в зенит.

Летело, летело пространство времени. Лось и Гусев то прилипали к

наблюдательным трубкам, то валились среди раскиданных шкур и одеял.

Уходили последние силы. Мучила жажда, но вода вся была выпита.

И вот, в полузабытьи, Лось увидел, как шкуры, одеяла и мешки поползли

по стенам. Повисло в воздухе голое тело Гусева. Все это было похоже на

бред. Гусев оказался лежащим ничком у глазка. Вот он приподнялся, бормоча

схватился за грудь, замотал вихрастой головой, — лицо его залилось

слезами, усы обвисли:

— Родная, родная, родная…

Сквозь муть сознания Лось все же понял, что аппарат повернулся и

летит горлом вперед, увлекаемый тягой земли. Он пополз к реостатам и

повернул их, — яйцо задрожало, загрохотало. Он нагнулся к глазку.

Во тьме висел огромный, водяной шар, залитый солнцем. Голубыми

казались океаны воды, зеленоватыми — очертания островов. Облачные поля

застилали какой-то материк. Влажный шар медленно поворачивался. Слезы

мешали глядеть. Душа, плача от любви, летела, летела навстречу

голубовато-влажному столбу света. Родина человечества. Плоть жизни. Сердце

мира.

Шар земли закрывал полнеба. Лось до отказа повернул реостаты. Все же

полет был стремителен, — оболочка накалилась, закипел резиновый кожух,

дымилась кожаная обивка. Последним усилием Гусев повернул крышку люка. В

щель с воем ворвался ледяной ветер. Земля раскрывала объятия, принимая

блудных сынов.

Удар был силен. Обшивка лопнула. Яйцо глубоко вошло горлом в

травянистый пригорок.

_____________________________________

Был полдень, воскресенье третьего июня. На большом расстоянии от

места падения, — на берегу озера Мичиган, — катающиеся на лодках, сидящие

на открытых террасах ресторанов и кофеен, играющие в теннис, гольф,

футбол, запускающие бумажные змеи в теплое небо, все это множество людей,

выехавших в день воскресного отдыха, — насладиться прелестью зеленых

берегов, шумом июньской листвы, — слышали в продолжение пяти минут

странный, воющий звук.

Люди, помнившие времена мировой войны, говорили, оглядывая небо, что

так, обычно, ревели снаряды тяжелых орудий. Затем многим удалось видеть

быстро скользнувшую на землю круглую тень.

Не прошло и часа, как большая толпа собралась у места падения

аппарата. Любопытствующие бежали со всех сторон, перелезали через

изгороди, мчались на автомобилях, на лодках по синему озеру. Яйцо,

покрытое коркой нагара, помятое и лопнувшее, стояло, накренившись, на

пригорке. Было высказано множество предположений, одно другого нелепее. В

особенности же в толпе началось волнение, когда была прочитана,

вырубленная зубилом на полуоткрытой крышке люка, надпись: «Вылетели из

Петербурга 18 августа 21 года». Это было тем более удивительно, что

сегодня было третьего июня 25 года.

Когда, затем, из внутренности таинственного аппарата послышались

слабые стоны, — толпа в ужасе отодвинулась и затихла. Появился отряд

полиции, врач и двенадцать корреспондентов с фотографическими аппаратами.

Открыли люк и с величайшими предосторожностями вытащили из внутренности

яйца двух полуголых людей: — один, худой, как скелет, старый, с белыми

волосами, был без сознания, другой, с разбитым лицом и сломанными руками,

— жалобно стонал. В толпе раздались крики сострадания, женский плач.

Небесных путешественников положили в автомобиль и повезли в больницу.

_____________________________________

Хрустальным от счастья голосом пела птица за открытым окном. Пела о

солнечном луче, о медовых кашках, о синем небе. Лось, неподвижно лежа на

подушках, — слушал. Слезы текли по морщинистому лицу. Он где-то уже слышал

этот хрустальный голос любви. Но — где, когда?

За окном, с полуоткинутой, слегка надутой утренним ветром шторой,

сверкала сизая роса на траве. Влажные листья двигались тенями на шторе.

Пела птица. Вдали из-за леса поднималось облако клубами белого дыма.

Чье-то сердце тосковало по этой земле, по облакам, по шумным ливням и

сверкающим росам, по великанам, бродящим среди зеленых холмов… Он

вспомнил, — птица пела об этом: Аэлита, Аэлита… Но была ли она? Или

только пригрезилась? Нет. Птица бормочет стеклянным язычком о том, что

некогда женщина, голубоватая, как сумерки, с печальным, худеньким личиком,

сидя ночью у костра, глядя на огонь, — пела песню любви.

Вот отчего текли слезы по морщинистым щекам Лося. Птица пела о той,

кто осталась в небе, за звездами, и о той, кто лежит под холмиком, под

крестом, и о седом и морщинистом старом мечтателе, облетевшем небеса и

разбившемся, — вот он снова — один, одинок.

Ветер сильнее надул штору, нижний край ее мягко плеснул, — в комнату

вошел запах меда, земли, влаги.

_____________________________________

В одно такое утро в больнице появился Арчибальд Скайльс. Он крепко

пожал руку Лося, — «Поздравляю, дорогой друг», — и сел на табурет около

постели, сдвинул канотье на затылок:

— Вас сильно подвело за это путешествие, старина, — сказал он, —

только что был у Гусева, вот тот молодцом, руки в гипсе, сломана челюсть,

но все время смеется, — очень доволен, что вернулся. Я послал в Петербург

его жене телеграмму, пятьсот фунтов. По поводу вас — телеграфировал в

газету, — получите огромную сумму за «Путевые наброски». Но вам придется

усовершенствовать аппарат, — вы плохо опустились. Чорт возьми — подумать,

— прошло почти четыре года с этого сумасшедшего вечера в Петербурге.

Кстати — когда вернетесь в Петербург — разинете рот, — теперь это один из

шикарнейших городов в Европе. Ба, вы же ничего не знаете… Советую вам,

старина, выпить рюмку хорошего коньяку, это вернет вас к жизни, — он

вытащил из желтого портфельчика бутылку, — ба, этого вы тоже не знаете: —

мы же опять «мокры», как утопленники…

Скайльс болтал, весело и заботливо поглядывая на собеседника, — лицо

у него было загорелое, беспечное, на подбородке — ямочка. Лось негромко

засмеялся и протянул ему руку:

— Я рад, что вы пришли, вы славный человек, Скайльс.

ГОЛОС ЛЮБВИ

Облака снега летели вдоль Ждановской набережной, ползли покровами по

тротуарам, сумасшедшие хлопья крутились у качающихся фонарей, засыпало

подъезды и окна, за рекой метель бушевала в воющем во тьме парке.

По набережной шел Лось, подняв воротник и согнувшись навстречу ветру.

Темный шарф вился за его спиной, ноги скользили, лицо секло снегом. В

обычный час он возвращался с завода домой, в одинокую квартиру. Жители

набережной привыкли к его широкополой, глубоко надвинутой шляпе, к шарфу,

закрывающему низ лица, к сутулым плечам, и даже, когда он кланялся и ветер

взвивал его поредевшие, белые волосы, — никого уже более не удивлял

странный взгляд его глаз, видевших однажды то, что нельзя видеть

земнородному.

В иные времена какой-нибудь юный поэт непременно бы вдохновился его

сутулой фигурой с развевающимся шарфом, бредущей среди снежных облаков. Но

времена теперь были иные: поэтов восхищали не вьюжные бури, не звезды, не

заоблачные страны, — но — стук молотков по всей стране, шипенье пил, шорох

серпов, свист кос, — веселые, земные песни. В стране в этот год начаты

были постройкою небывалые, так называемые «голубые города».

Прошло полгода со дня возвращения Лося на землю. Улеглось неистовое

любопытство, охватившее весь мир, когда появилась первая телеграмма о

прибытии с марса двух людей. Лось и Гусев съели положенное число блюд на

ста пятидесяти банкетах, ужинах и ученых собраниях. Гусев продал камушки и

золотые безделушки, привезенные с марса, — нарядил жену-Машу, как куклу,

дал несколько сот интервью, завел себе собаку, огромный сундук для одежи и

мотоциклет, стал носить круглые очки, проигрался на скачках, одно время

разъезжал с импрессарио по Америке и Европе, рассказывая про драки с

марсианами, про пауков и про кометы, про то, как они с Лосем едва не

улетели на большую медведицу, — изолгался вконец, заскучал, и, вернувшись

в Россию, основал «Ограниченное Капиталом Акционерное Общество для

Переброски Воинской Части на Планету марс в Целях Спасения Остатков его

Трудового Населения».

Лось работал в Петербурге на механическом заводе, где строил

универсальный двигатель марсианского типа. Предполагалось, что его

двигатель перевернет все устои механики, все несовершенства мировой

экономики. Лось работал не щадя сил, хотя мало верил в то, что какая бы то

ни было комбинация машин способна разрешить трагедию всеобщего счастья.

К шести часам вечера он, обычно, возвращался домой. Ужинал в

одиночестве. Перед сном раскрывал книгу, — детским лепетом казались ему

строки поэта, детской болтовней — измышления романиста. Погасив свет, он

долго лежал, глядел в темноту, — текли, текли одинокие мысли.

В положенный час Лось проходил сегодня по набережной. Облака снега

взвивались в высоту, в бушующую вьюгу. Курились карнизы, крыши. Качались

фонари. Спирало дыхание.

Лось остановился и поднял голову. Ледяной ветер разорвал вьюжные

облака. В бездонно-черном небе переливалась звезда. Лось глядел на нее

безумным взором, — алмазный луч ее вошел в сердце… «Тума, тума, звезда

печали»… Летящие края облаков снова задернули бездну, скрыли звезду. В

это короткое мгновение в памяти Лося с ужасающей ясностью пронеслось

видение, всегда до этого ускользавшее от него…

……………

Сквозь сон послышался шум, будто сердитое жужжание пчел. Раздались

резкие удары, — стук. Спящее тело Аэлиты вздрогнуло, она вздохнула,

пробуждаясь, и затрепетала. Он не видел ее в темноте пещерки, лишь

чувствовал, как стремительно бьется ее сердце. Стук в дверь повторился.

Раздался снаружи голос Тускуба: — «Возьмите их». Лось схватил Аэлиту за

плечи. Она едва слышно сказала:

— Муж мой, сын неба, прощай.

Ее пальцы быстро скользнули по его платью. Тогда Лось ощупью стал

искать ее руку и отнял у нее флакончик с ядом. Она быстро, быстро, — одним

дыханием, — забормотала ему в ухо:

— На мне запрещение, я посвящена царице Магр… По древнему обычаю,

страшному закону Магр — девственницу, преступившую запрет посвящения,

бросают в лабиринт, в колодезь… Ты видел его… Но я не могла

противиться любви, сын неба. Я счастлива. Благодарю тебя за жизнь. Ты сжег

мой разум. Ты вернул меня в тысячелетия хао, во влагу жизни. Благодарю

тебя за смерть, муж мой…

Аэлита поцеловала его, и он почувствовал горький запах яда на ее

губах. Тогда он выпил остатки темной влаги, — ее было много во флакончике:

Аэлита едва успела коснуться его. Удары в дверь заставили Лося подняться,

но сознание уплывало, руки и ноги не повиновались. Он вернулся к постели,

упал на тело Аэлиты, обхватил ее.

Он не пошевелился, когда в пещерку вошли марсиане. Они оторвали его

от жены, прикрыли ее и понесли. Последним усилием он рванулся за краем ее

черного плаща, но вспышки выстрелов, тупые удары отшвырнули его назад к

золотой дверце пещеры…

……………

Преодолевая ветер, Лось побежал по набережной. И снова остановился,

закрутился в снежных облаках, и так же, как тогда, — в тьме небесной, —

крикнул исступленно:

— Жива, жива!.. Немыслимо!.. Нет, невозможно!.. Аэлита, Аэлита!..

Ветер бешеным порывом подхватил это, впервые произнесенное на земле

имя, развеял его среди летящих снегов. Лось сунул подбородок в шарф,

засунул руки глубоко в карманы, побрел, шатаясь, к дому.

У подъезда стоял автомобиль. Белые мухи крутились в дымных столбах

его фонарей. Человек в косматой шубе приплясывал морозными подошвами по

тротуару.

— Я за вами, Мстислав Сергеевич, — крикнул он весело, — пожалуйте в

машину, едем.

Это был Гусев. Он наскоро объяснил: сегодня, в семь часов вечера

радиотелефонная станция Марсова поля ожидает, — как и всю эту неделю,

подачу неизвестных сигналов чрезвычайной силы. Шифр их непонятен. Целую

неделю газеты всех частей света заняты догадками по поводу этих сигналов,

— есть предположение, что они идут с марса. Заведующий радиостанцией

Марсова поля приглашает Лося сегодня вечером принять таинственные волны.

Лось молча прыгнул в автомобиль. Бешено заплясали белые хлопья в

конусах света. Рванулся вьюжный ветер в лицо. Миновали мост, Васильевский

остров, пролетели Николаевским мостом над снежной пустыней Невы, — отсюда

было видно лиловое зарево города, сияние фонарей на мрачной набережной,

направо — огни заводов. Вдали исступленно выла сирена ледокола, где-то

ломающего льды. Миновали многолюдный Невский, залитый светом тысячи окон,

огненных букв, стрел, крутящихся колес над крышами. Лось, сжав руки в

рукавах пальто, опустив голову, постукивал зубами.

Под свистящими деревьями Марсова поля, у домика с круглой крышей

автомобиль стал. Пустынно выли решетчатые башни и проволочные сети,

утонувшие в снежных облаках. Лось распахнул заметенную сугробом дверцу,

вошел в теплый домик, сбросил шарф и шляпу. Румяный, толстенький человек

стал что-то объяснять ему, держа его ледяную руку в пухлых ладонях. Лось

отметил только — запах сигары и большую бородавку сбоку носа у начальника

радио. Стрелка часов подходила к семи.

Лось сел у приемного аппарата, надел слуховой шлем. Стрелка часов

ползла. О время, — таинственные сроки, удары сердца, ледяное пространство

вселенной, где летят эти развернутые времена!

И вот, медленный шопот раздался под шлемом в его ушах. Лось сейчас же

закрыл глаза. Снова — повторился отдаленный тревожный, медленный шопот.

Повторялось какое-то странное слово. Лось напряг слух. Словно тихая молния

пронзил его неистовое сердце далекий голос, повторявший печально на

неземном языке:

— Где ты, где ты, где ты?

Голос замолк. Лось глядел перед собой побелевшими, расширенными

глазами… Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски, летит по всей

вселенной, зовя, призывая, клича, — где ты, где ты, любовь?..

 

 

 Google+

 

 

Целительная сила природы
Добавить комментарий