Дети капитана ранта. Жюль Верн

жюль верн

часть первая

спасительный выстрел, испанский язык жака паганеля, рио Колорадо, пампа, в поисках пресной воды, красные волки, аргентинские равнины, форт независимый, наводнение, птичий образ жизни, путешественники продолжают вести птичий образ жизни, между огнями и водой, атлантический океан

Продолжение

14. спасительный выстрел

(Начало книги).

Восточный склон Андских Кордильер, спускаясь длинными пологими скатами,

незаметно переходит в равнину; на этой равнине оказался обломок горы с

путешественниками. В этом новом краю расстилались тучные пастбища,

высились, образуя настоящий лес, великолепные деревья и несметное число

яблонь, отягощенных золотистыми плодами, посаженных еще во времена

завоевания материка. То был, казалось, уголок плодородной Нормандии,

заброшенный на эти плоские равнины, и при всяких иных обстоятельствах

путешественник был бы поражен столь внезапным переходом от пустыни к

оазису, от снеговых вершин к зеленеющим лугам, от зимы к лету.

Почва вновь стала совершенно неподвижной. Землетрясение прекратилось, и

подземные силы проявляли, видимо, свою разрушительную работу где-то

дальше, ибо цепь Кордильер всегда в каком-нибудь месте подвержена

колебаниям или сотрясениям почвы. На этот раз землетрясение отличалось

особой силой. Очертания гор резко изменились. На фоне голубого неба

вырисовывалась новая панорама вершин, гребней, пиков, и проводник по пампе

напрасно стал бы искать на них привычных ориентиров. Начинался

восхитительный день. Восстав со своего влажного ложа — Тихого океана,

солнечные лучи скользили по серебристому простору, погружаясь в волны уже

другого океана.

Было восемь часов утра.

Гленарван и его спутники благодаря усилиям майора мало-помалу вернулись

к жизни. Они были лишь сильно оглушены. Итак, они спустились с Кордильер и

могли бы приветствовать такое передвижение, все заботы о котором взяла на

себя природа, если бы не исчез один из них, самый слабый, еще ребенок,

Роберт Грант.

Мужественный мальчик покорил сердца спутников. Паганель, особенно к

нему привязавшийся, да и майор, несмотря на свой холодный вид, — все

полюбили его, но больше всех полюбил его Гленарван. Он пришел в отчаяние,

когда узнал об исчезновении Роберта. Гленарван словно видел несчастного

мальчика, лежащего на дне пропасти и тщетно зовущего на помощь его, своего

второго отца.

— Друзья мои, друзья мои, — говорил Гленарван, с трудом удерживая

слезы, — нужно искать его, надо его найти! Не можем мы его бросить на

произвол судьбы! Ни одна долина, ни одна пропасть, ни одна бездна не

должны остаться необследованными. Обвяжите меня веревкой! Спустите в эти

пропасти! Я так хочу! Слышите: хочу! Лишь бы Роберт был жив! Утратив сына,

как мы осмелимся найти его отца! И какое имеем мы право спасать капитана

Гранта ценою жизни его ребенка!

Спутники Гленарвана молча слушали его. Они понимали, что он жаждет

прочесть в их глазах хотя бы тень надежды, и избегали смотреть на него.

— Ну что ж, — продолжал Гленарван, — вы слышали меня! Вы молчите! Так,

значит, вы больше уже ни на что не надеетесь! Ни на что!

Все молчали. Наконец заговорил Мак-Наббс:

— Кто из вас, друзья мои, помнит, в какой именно момент исчез Роберт?

Ответа на этот вопрос не последовало.

— Скажите, по крайней мере, подле кого был мальчик во время спуска? —

продолжал майор.

— Подле меня, — отозвался Вильсон.

— До какого момента ты видел его подле себя? Постарайся припомнить!

Говори!

— Я помню вот что, — ответил Вильсон, — минуты за две до толчка,

которым кончился наш спуск, Роберт, уцепившись за пучок лишайника,

держался еще подле меня.

— Минуты за две? Подумай хорошенько, Вильсон. Минуты могли показаться

тебе очень долгими. Не ошибаешься ли ты?

— Думаю, что не ошибаюсь. Да, именно так: минуты за две, а быть может,

и того меньше.

— Пусть так. А где находился Роберт: справа или слева от тебя? —

спросил Мак-Наббс.

— Слева. Я помню, как его пончо хлестало меня по лицу.

— А ты по отношению к нам находился с какой стороны?

— Тоже слева.

— Итак, значит, Роберт мог исчезнуть только с этой стороны, —

проговорил майор, поворачиваясь к горе и указывая вправо. — Прибавлю, что,

принимая во внимание время исчезновения мальчика, можно с уверенностью

сказать, что он упал на ту часть горы, которая снизу ограничена равниной,

а сверху — стеной в две тысячи футов. Там-то и следует его искать, и,

распределив между собой этот район, мы там его и найдем.

Никто не прибавил ни слова. Шесть человек взобрались по склону

Кордильер, расположились цепью на хребте и начали на разной высоте поиски.

Держась вправо от линии спуска, они обыскивали малейшие трещины,

спускались, рискуя жизнью, на дно пропастей, местами заваленных обломками

массива, и выбирались оттуда с окровавленными руками и ногами, в

изодранной одежде. В течение долгих часов вся эта часть Кордильер, за

исключением нескольких, совершенно недоступных плоскогорий, была

обследована самым тщательным образом, и ни одному из этих мужественных

людей не пришло в голову подумать об отдыхе. Но, увы, все поиски оказались

тщетными. Ребенок нашел в горах не только смерть, но и могилу, навеки

сокрытую надгробной плитой какой-нибудь огромной скалы.

Около часа дня Гленарван и его спутники, разбитые усталостью,

удрученные, вновь сошлись на дне долины. Гленарван глубоко страдал. Он

говорил с трудом, с его губ слетали одни и те же слова, прерываемые

вздохами:

— Не уйду отсюда! Не уйду!

Всем понятно было это упорство, превратившееся в навязчивую идею, и

каждый отнесся к нему с уважением.

— Подождем, — сказал Паганель майору и Тому Остину, — отдохнем немного

и восстановим силы. Это нам необходимо независимо от того, возобновим ли

мы наши поиски или будем продолжать наш путь.

— Да, — ответил Мак-Наббс, — останемся здесь, раз этого хочет Эдуард.

Он надеется — но на что он надеется?

— Бог его знает, — сказал Том Остин.

— Бедный Роберт! — промолвил Паганель, вытирая слезы.

В долине росло множество деревьев. Майор выбрал место под группой

высоких рожковых деревьев и распорядился разбить временный лагерь.

Несколько одеял, оружие, немного сушеного мяса и риса — вот все, что

уцелело у путешественников. Вблизи протекала речка, где черпали еще мутную

после обвала воду. Мюльреди развел на траве костер и вскоре подал своему

хозяину горячий, подкрепляющий силы напиток. Но Гленарван отказался от

него и продолжал лежать в оцепенении на раскинутом пончо.

Так прошел день. Настала ночь, такая же тихая и безмятежная, какой была

вначале и предыдущая ночь. В то время как все улеглись, хотя и не

засыпали, Гленарван снова отправился на поиски по склонам Кордильер. Он

прислушивался, надеясь, что расслышит призыв мальчика. Он поднялся высоко,

углубился далеко в горы один и, приложив ухо к земле и стараясь укротить

биение сердца, прислушивался.

В течение всей ночи бедный лорд блуждал в горах. То Паганель, то майор

шли за ним следом, готовые поддержать его на скользких гребнях, у края

пропасти, куда увлекала его бесполезная отвага. Но его последние усилия,

его стократ повторяемый призыв: «Роберт! Роберт!» — оказались бесплодными,

— оплакиваемое им имя повторяло эхо.

Настало утро. Друзьям пришлось идти за Гленарваном на отдаленное

плоскогорье и силой увести в лагерь. Он был в невыразимом отчаянии. Кто

осмелился бы заговорить с ним о дальнейшем пути, кто посмел бы предложить

ему покинуть эту роковую долину? А между тем не хватало уже съестных

припасов. Где-то вблизи должны были находиться те аргентинские проводники,

о которых говорил им катапас, и лошади, необходимые для перехода через

пампу. Вернуться было гораздо трудней, чем идти вперед. Кроме того, было

условлено встретиться с «Дунканом» на побережье Атлантического океана. Эти

веские соображения не допускали дальнейшего промедления, и в общих

интересах необходимо было продолжать путь.

Мак-Наббс попытался отвлечь Гленарвана от его горестных мыслей. Долго

уговаривал он друга, но тот, казалось, не слышал его и только отрицательно

качал головой. Наконец он пробормотал:

— Выступать?

— Да, выступать.

— Подождем еще час.

— Хорошо, подождем, — согласился майор.

Час прошел, Гленарван стал умолять переждать еще час. Казалось, что это

приговоренный к смерти молит о продлении жизни. Так шло время

приблизительно часов до двенадцати. Наконец Мак-Наббс, посоветовавшись со

всеми, решительно заявил, что надо отправляться в путь, ибо от этого

зависит жизнь всех его спутников.

— Да, да, — отозвался Гленарван, — надо, надо отправляться.

Но, говоря это, он не глядел на Мак-Наббса. Его взор был устремлен на

какую-то черную точку высоко в небе. Вдруг он поднял руку и замер.

— Вон там, там! — крикнул Гленарван. — Смотрите! Смотрите!

Все взглянули туда, куда он так настойчиво указывал. В это время черная

точка заметно увеличилась.

Это была птица, парившая на неизмеримой высоте.

— Это кондор, — сказал Паганель.

— Да, кондор, — отозвался Гленарван. — Как знать! Он несется сюда,

снижается… Подождем.

На что надеялся Гленарван? Не помутился ли его рассудок? Что значили

слова: «Как знать»?

Паганель не ошибся: все яснее и яснее можно было разглядеть кондора.

Этот великолепный хищник, перед которым некогда благоговели инки [древние

индейские племена], был царем Анд. В этом краю он достигает необычайно

крупных размеров. Сила его изумительна, он нередко сталкивает в пропасть

быка. Он набрасывается на бродящих по равнинам овец, козлят, телят и,

вцепившись в жертву, поднимается с ней на большую высоту. Нередко кондор

парит на высоте двадцати тысяч футов, то есть на высоте, недоступной

человеку. Отсюда этот невидимый царь воздушных пространств зорко

оглядывает землю и замечает там такие неуловимые глазом предметы, что

изумляет естествоиспытателей.

Но что такое заметил этот кондор? Быть может, труп Роберта Гранта?

— Как знать! — повторял Гленарван, не спуская с него глаз.

А чудовищная птица приближалась, то паря в воздухе, то стремительно

падая вниз, словно неодушевленное тело, брошенное в пространство. Но

вскоре хищник начал описывать большие круги не выше, чем семьсот футов над

землей. Теперь кондора можно было рассмотреть ясно: ширина его могучих

распростертых крыльев превышала пятнадцать футов, он держался в воздухе,

еле взмахивая ими, так как большим птицам свойственно летать с

величественным спокойствием, тогда как насекомым, чтобы удержаться в

воздухе, приходится беспрестанно махать крыльями.

Майор и Вильсон схватили карабины. Гленарван жестом их остановил.

Кондор описывал круги над одним из недоступных для человека плато

Кордильер, находившимся приблизительно в четверти мили от наших путников.

Огромная птица носилась с головокружительной быстротой, то выпуская, то

пряча страшные когти, время от времени тряся своим хрящеватым гребнем.

— Это там! Там!.. — крикнул Гленарван.

Вдруг в его голове промелькнула догадка.

— Если Роберт еще жив! — воскликнул он в ужасе. — То эта птица…

Стреляйте, друзья мои, стреляйте!

Но было уже поздно: кондор исчез за высокими выступами скалы. Прошла

секунда, показавшаяся столетием… Но вот огромная птица появилась снова:

она летела медленнее, отягощенная грузом.

Раздался вопль ужаса — в когтях у кондора висело и качалось

безжизненное тело, то было тело Роберта Гранта. Хищник, вцепившись в

одежду мальчика, парил в воздухе футах в ста пятидесяти над лагерем. Он

заметил путешественников и, стремясь со своей тяжелой добычей поскорее

скрыться, мощно рассекал крыльями воздух.

— А! — крикнул Гленарван. — Пусть лучше тело Роберта разобьется о

скалы, чем послужит…

Он не договорил и, схватив карабин Вильсона, прицелился в кондора, но

рука его дрожала, глаза заволоклись туманом, он не мог навести ружья.

— Предоставьте это мне, — сказал майор.

И, неподвижный, спокойный, уверенный, Мак-Наббс прицелился в кондора:

тот был от него уже в трехстах футах.

Но не успел майор нажать курок карабина, как в глубине долины раздался

выстрел; белый дымок поднялся между двумя базальтовыми громадами, и

кондор, пораженный пулей в голову, описывая круги, стал медленно, словно

на парашюте, спускаться на своих широко распростертых крыльях. Не выпуская

добычи, он мягко упал футах в десяти от крутого берега ручья.

— Теперь за нами дело! За нами! — крикнул Гленарван.

И, не стараясь узнать, откуда раздался спасительный выстрел, он кинулся

к кондору. Спутники последовали за ним. Когда они добежали до кондора, тот

был уже мертв, а тела Роберта почти не было видно из-под его широких

крыльев.

Гленарван бросился к мальчику, вырвал его из когтей птицы, уложил на

траву и приник ухом к безжизненному телу.

Никогда из уст человеческих не вырывалось еще такого радостного

возгласа, какой вырвался в этот миг у Гленарвана:

— Он дышит! Он жив!

В одну минуту с Роберта сняли одежду, смочили ему лицо свежей водой. Он

пошевелился, приоткрыл глаза, посмотрел вокруг себя и прошептал:

— А, это вы, сэр… отец мой!

Гленарван, задыхаясь от волнения, был не в силах ответить и,

опустившись на колени возле чудом спасенного мальчика, заплакал от

радости.

15. ИСПАНСКИЙ ЯЗЫК ЖАКА ПАГАНЕЛЯ

Роберт, избавившись от одной страшной опасности, тут же подвергся

другой, пожалуй не меньшей: его едва не задушили в объятиях. Как он ни был

слаб, но все же ни один из его спутников не смог удержаться от того, чтобы

не прижать мальчика к сердцу. Надо полагать, что такие объятия не гибельны

для больных; по крайней мере Роберт от них не умер.

Затем мысли путешественников от спасенного обратились к спасителю, и,

разумеется, майору первому пришло в голову осмотреться кругом.

Шагах в пятидесяти он увидел человека очень высокого роста, неподвижно

стоявшего на уступе у самой подошвы горы. У ног его лежало длинное ружье.

У этого столь неожиданно появившегося незнакомца были широкие плечи,

длинные волосы, схваченные кожаным ремешком. Рост его превышал шесть

футов, смуглое лицо было раскрашено: переносица красной краской, веки —

черной, лоб — белой. Одет он был, как полагается жителю пограничной полосы

Патагонии: на нем был великолепный, сшитый жилами страуса плащ из шкуры

гуанако, пушистой шерстью наружу, и разукрашенный красными фантастическими

узорами. Под плащом виднелась нижняя одежда из лисьего меха, туго стянутая

в талии и впереди заканчивающаяся клинышком. На поясе висел мешочек с

красками для раскрашивания лица. Обувь его была сшита из бычьей кожи и у

лодыжек крестообразно перевязана ремешками.

Несмотря на пеструю раскраску, лицо патагонца было величественно и

обличало недюжинный ум. Стоя в позе, полной достоинства, он ждал, что

произойдет. Эту неподвижную и внушительную фигуру, стоящую на скалистом

пьедестале, можно было принять за статую, олицетворяющую бесстрастие.

Заметив патагонца, майор указал на него Гленарвану, и тот быстро

подошел к нему. Патагонец сделал два шага вперед. Гленарван схватил его

руку и крепко пожал. В глазах лорда, во всем его облике, в его сияющем

лице светилась такая признательность, такая горячая благодарность, что

патагонец не мог не понять его. Он слегка наклонил голову и произнес

несколько слов, которые, однако, ни майор, ни его друг не поняли.

Тогда патагонец, внимательно всмотревшись в чужестранцев, заговорил на

другом языке, но и на этот раз его не поняли. Впрочем, некоторые

произнесенные туземцем фразы показались Гленарвану похожими на испанский

язык, на котором он знал несколько обиходных слов.

— Espanol? [Испанец?] — спросил он.

Патагонец кивнул головой сверху вниз — движение, имеющее у всех народов

одинаковое значение.

— Отлично, — заявил майор, — теперь дело за нашим другом Паганелем.

Хорошо, что ему пришло в голову изучать испанский язык!

Позвали Паганеля. Он немедленно прибежал и приветствовал патагонца с

чисто французской грацией, которую тот, по всей вероятности, не смог

оценить. Географу тотчас же рассказали обо всем.

— Чудесно! — воскликнул он.

И, широко открывая рот, чтобы яснее выговаривать, он проговорил:

— Vos sois urn homem de bem! [Вы славный человек!]

Туземец внимательно слушал, но ничего не отвечал.

— Он не понимает, — промолвил географ.

— Быть может, вы неправильно произносите? — высказал предположение

майор.

— Возможно. Произношение дьявольское!

И Паганель снова повторил свою любезную фразу, но результат был все тот

же.

— Изменим фразу, — сказал географ и произнес медленно и внушительно: —

Sem duvida, um Patagao? [Конечно, вы патагонец?]

Тот по-прежнему молчал.

— Dizeime! [Отвечайте!] — добавил Паганель.

Патагонец и на этот раз не проронил ни слова.

— Vos compriendeis? [Вы понимаете?] — закричал Паганель так громко, что

едва не порвал себе голосовые связки.

Было очевидно, что индеец ничего не понимал, так как наконец ответил

по-испански:

— No comprendo [не понимаю].

Теперь настала очередь Паганеля изумляться, и он с видимым раздражением

спустил очки со лба на глаза.

— Пусть меня повесят, если я понимаю хоть слово на этом дьявольском

наречии! — воскликнул он. — По-видимому, это арауканское наречие.

— Да нет же, — отозвался Гленарван, — этот человек, несомненно, ответил

по-испански.

И повернувшись к патагонцу, он вновь спросил его:

— Espanol?

— Si, si! [Да, да!] — ответил туземец.

Паганель остолбенел от удивления, майор и Гленарван переглянулись.

— Я боюсь, мой ученый друг, — начал, слегка улыбаясь, майор, — не

произошло ли здесь какого-нибудь недоразумения и не стали ли вы жертвой

своей рассеянности, которая, как мне кажется, вас неотступно преследует?

— Что? Что? — насторожился географ.

— Дело в том, что патагонец, несомненно, говорит по-испански.

— Он?

— Да, он! Не изучили ли вы случайно какой-нибудь другой язык, приняв

его…

Мак-Наббс не успел договорить. Негодующий возглас Паганеля,

сопровождаемый возмущенным пожатием плеч, прервал его.

— Вы слишком многое позволяете себе, майор, — сказал Паганель сухо.

— Так почему же вы его не понимаете? — ответил Мак-Наббс.

— Не понимаю его потому, что туземец говорит на плохом испанском

наречии, — ответил раздраженно географ.

— Вы считаете, что он говорит на плохом наречии, потому что не

понимаете его? — спокойно сказал майор.

— Послушайте, Мак-Наббс, — вмешался Гленарван, — ваше предположение

невероятно. Как ни рассеян наш друг Паганель, но вряд ли можно допустить,

чтобы он вместо одного языка изучил другой.

— Тогда, дорогой Эдуард, или лучше вы, почтенный Паганель, объясните

мне происходящее.

— Я ничего не хочу объяснять, — ответил географ. — Я свидетельствую:

вот книга, по которой я ежедневно изучал испанский язык. Взгляните на нее,

майор, и вы увидите, что я не ввожу вас в заблуждение!

С этими словами Паганель начал рыться в своих многочисленных карманах и

спустя некоторое время вытащил весьма потрепанный томик и торжествующе

подал его майору. Тот взял книжку и взглянул на нее.

— Это что за литературное произведение? — спросил он.

— Это «Луизиада», — ответил Паганель, — великолепная героическая поэма,

которая…

— «Луизиада»? — воскликнул Гленарван.

— Да, друг мой, не более не менее, как «Луизиада» великого Камоэнса!

— Камоэнса? — повторил Гленарван. — Но, бедный друг мой, ведь Камоэнс

португалец! Вы, значит, в течение шести недель изучаете португальский

язык!..

— Камоэнс… «Луизиада»… Португальский язык… — вот все, что мог

пролепетать Паганель.

Глаза его под очками смущенно забегали, тотчас раздался гомерический

смех обступивших его спутников.

Патагонец и бровью не повел. Он спокойно ждал объяснения этой

непонятной ему сцены.

— Ах я безумец, ах сумасшедший! — воскликнул наконец Паганель. — Так

вот что произошло! И все это не шутка! Все это произошло со мной! Да ведь

это вавилонское смешение языков! Ах, друзья мои, друзья мои! Подумайте

только: ехать в Индию и очутиться в Чили! Изучать испанский язык, а

выучить португальский! Нет, это слишком! И если так будет продолжаться, то

в один прекрасный день вместо того, чтобы выбросить в окно свою сигару, я

выброшусь сам!

Наблюдая, как Паганель относится к своему злоключению, видя, как он

переживает эту досадную неудачу, нельзя было не смеяться, и он первый

подал тому пример.

— Смейтесь, друзья мои, смейтесь от всей души! — повторял он. —

Поверьте, я сам больше всех смеюсь над собой! — Тут он так захохотал, как,

по всей вероятности, не хохотал ни один ученый в мире.

— Тем не менее мы все же остались без переводчика, — промолвил майор.

— О, не приходите в отчаяние, — отозвался Паганель, — португальский и

испанский языки настолько схожи, что я даже перепутал их, но это сходство

поможет мне быстро исправить ошибку, и вскоре я смогу поблагодарить этого

достойного патагонца на языке, которым он столь хорошо владеет.

Паганель не ошибся, ибо через несколько минут ему удалось обменяться с

туземцем несколькими словами. Географ узнал, что патагонца зовут Талькав,

что на арауканском языке значит «громовержец». По всей вероятности, это

прозвище было ему дано благодаря его искусству в обращении с огнестрельным

оружием.

Но особенно обрадовался Гленарван тому, что патагонец оказался

профессиональным проводником по пампе. Встреча с патагонцем являлась такой

необыкновенной удачей, что все окончательно уверовали в успех экспедиции,

и никто больше не сомневался в спасении капитана Гранта.

Между тем путешественники вернулись с индейцем к Роберту. Мальчик

протянул руки к туземцу, и тот безмолвно положил ему на голову руку. Он

осмотрел мальчика, ощупал ушибленные места. Затем, улыбаясь, пошел к

берегу реки, сорвал там несколько пучков дикого сельдерея и, вернувшись,

натер ими тело больного. Благодаря этому чрезвычайно осторожному массажу

мальчик почувствовал прилив сил, и было очевидно, что несколько часов

покоя поставят его на ноги.

Итак, было решено, что этот день, а также следующую ночь посвятят

отдыху. К тому же надлежало обсудить и решить два важных вопроса: о пище и

о транспорте. Ни съестных припасов, ни мулов у путешественников не было. К

счастью, с ними был Талькав. Теперь этот проводник, привыкший сопровождать

путешественников вдоль границы Патагонии, один из самых умных местных

бакеанос, взялся снабдить Гленарвана всем необходимым для его небольшого

отряда. Он предложил отправиться в индейскую «тольдерию» (деревню),

находившуюся всего в четырех милях от них, где, по его словам, можно

достать все необходимое для экспедиции. Это предложение сделано было

наполовину при помощи жестов, наполовину при помощи испанских слов,

которые Паганелю удалось понять. Оно было принято. Гленарван и его ученый

друг, простившись с товарищами, немедленно направились вслед за

проводником-патагонцем вверх по течению реки.

Полтора часа они шли быстро, едва поспевая за великаном Талькавом. Вся

прилегавшая к подножию Кордильер местность отличалась красотой и

замечательным плодородием. Сменяя друг друга, тянулись тучные пастбища.

Казалось, тут свободно могло прокормиться стотысячное стадо жвачных

животных. Широкие пруды, соединенные между собой частой сетью речек,

обильно питали-влагой зеленеющие равнины. Черноголовые лебеди игриво

плескались в этом водяном царстве, оспаривая его у множества страусов,

резвившихся среди льяносов [высокотравные степи в Южной Америке]. Царство

пернатых, шумное, яркое по краскам, было очень разнообразно. «Изакас» —

изящные, серенькие с белыми полосками горлицы — и желтые «кардиналы»

красовались на ветвях деревьев, словно живые цветы. Перелетные голуби

мчались куда-то вдаль, и стая разнообразных воробьев — «чинголос»,

«ильчуэрос», «монхитас» — преследовали друг друга, наполняя воздух

пронзительным чириканьем. Жак Паганель восторженно любовался всем

окружающим, и с его уст непрерывно срывались восклицания, к большому

удивлению патагонца, считавшего вполне естественным, что по воздуху летают

птицы, на прудах плавают лебеди, а на лугах растут травы. Ученому-географу

не пришлось ни жалеть о предпринятой прогулке, ни жаловаться на ее

продолжительность. Они уже достигли становища индейцев, а ему показалось,

что он только что пустился в путь. Тольдерия раскинулась в глубине долины,

сжатой отрогами Анд. Здесь, в шалашах из ветвей, жило человек тридцать

туземцев-кочевников, которые пасли огромные стада тучных коров, быков,

лошадей и овец. Они перегоняли их с пастбища на пастбище и всюду находили

для своих четвероногих питомцев обильную пищу.

Андо-перуанцы — помесь племен арауканов, пуэльче и аукассов. Цвет их

кожи имеет оливковый оттенок, они среднего роста, коренастые, с почти

круглым овалом лица, низким лбом, выдающимися скулами, тонкими губами, с

женоподобными чертами, тупым выражением лица. Антрополог сразу сказал бы,

что эти туземцы не являются представителями чистой расы. Вообще они были

мало интересны, но Гленарвану нужны были не они, а их стада. А поскольку у

кочевников имелись быки и лошади, то ему больше от них ничего и не

требовалось.

Талькав взялся вести переговоры и быстро пришел к соглашению. В обмен

на семь низкорослых лошадок аргентинской породы с полной сбруей, сто

фунтов сушеного мяса, несколько мер риса и несколько бурдюков для воды

индейцы соглашались (вместо вина или рома, что для них было более ценно)

взять двадцать унций золота, назначение которого они прекрасно знали.

Гленарван хотел купить восьмую лошадь для патагонца, но тот дал понять,

что в этом нет нужды.

Торг был закончен. Гленарван распрощался со своими новыми

«поставщиками», как их назвал Паганель, и меньше чем через полчаса все

трое вернулись в лагерь. Там их встретили восторженными криками, которые,

по правде говоря, относились больше к съестным припасам и верховым

лошадям. Все закусили с большим аппетитом.

Поел немного и Роберт. Его силы почти восстановились.

Остаток дня был посвящен полному отдыху. Говорили понемногу обо всем: о

милых спутницах, оставленных на яхте, о самой яхте, о капитане Джоне

Манглсе, о его славной команде, о Гарри Гранте, который, возможно, был

где-нибудь недалеко.

Паганель не расставался с индейцем — он сделался тенью Талькава.

Географ был вне себя от радости: наконец-то он увидел настоящего

патагонца, рядом с которым он казался карликом, патагонца, могущего почти

соперничать своим ростом с мексиканским императором Максимилианом и с тем

негром из Конго, восьми футов ростом, которого видел ученый Ван-дер-Брок.

Паганель оглушал невозмутимого Талькава испанскими фразами, и тот

терпеливо выслушивал его. На этот раз географ изучал испанский язык без

книги. Слышно было, как он явственно произносил испанские слова, напрягая

то горло, то язык, то челюсти.

— Если я не усвою произношения, то будьте снисходительны ко мне, —

повторял он майору. — Но мог ли я когда-нибудь предполагать, что

испанскому языку меня будет обучать патагонец!

16. РИО-КОЛОРАДО

На следующий день, 22 октября, в восемь часов утра Талькав подал сигнал

к отправлению. Аргентинская равнина между двадцать вторым и сорок вторым

градусами долготы понижается с запада на восток: путешественникам

предстояло только спускаться по отлогому склону к морю.

Когда патагонец отказался от предложенной лошади, Гленарван решил, что

Талькав, подобно местным проводникам, предпочитает идти пешком, — что при

его длинных ногах было, конечно, легко.

Но Гленарван ошибся.

В момент отъезда Талькав свистнул по-особому, и тотчас же из соседней

рощицы выбежала великолепная аргентинской породы рослая лошадь. Это было

необыкновенно красивое животное караковой масти, выносливое, гордое,

смелое и горячее. Маленькая, изящно посаженная голова, раздувающиеся

ноздри, глаза, полные огня, широкие подколенки, крутой загривок, высокая

грудь, длинные бабки — словом, все говорило о силе и гибкости. Мак-Наббс,

знаток лошадей, не мог вдоволь налюбоваться этим представителем пампаских

коней, он находил у него некоторое сходство с английским гунтером.

Красавец конь носил имя Таука, что на патагонском языке значит «птица», и,

несомненно, заслуживал это прозвище.

Лишь только Талькав вскочил на коня, тот встал на дыбы и рванулся

вперед. Нельзя было не залюбоваться патагонцем, этим великолепным

наездником. Его снаряжение заключалось в двух охотничьих приспособлениях,

бывших в большом ходу в аргентинских равнинах: бола и лассо. Бола состоит

из трех шаров, соединенных кожаным ремнем. Индеец бросает их с расстояния

в сто шагов в преследуемого зверя или врага столь метко, что этот снаряд

опутывает ноги жертвы и она тут же падает. Итак, в руках индейца — это

грозное оружие, и владеет он им с поразительной ловкостью. Лассо — ремень,

футов в тридцать длиной, туго сплетенный из двух кожаных полос,

заканчивается затяжной петлей, скользящей по железному кольцу. Эту

затяжную петлю бросают правой рукой, в то время как левой держат ремень,

конец которого крепко прикреплен к седлу. Длинный, перекинутый через плечо

карабин дополнял вооружение патагонца.

Талькав, не замечая, по-видимому, восторга, вызванного его изящной,

непринужденной и гордой осанкой, стал во главе отряда, и все двинулись в

путь. Всадники то скакали галопом, то ехали шагом, ибо аргентинским

лошадям, видимо, рысь была несвойственна. Роберт ехал верхом так смело,

что Гленарван уверился в его способности крепко держаться в седле.

Пампа начинается у самого подножия Кордильер. Ее можно делить на три

зоны: первая идет от хребта Анд и покрыта низкорослыми деревьями и

кустарником, она тянется на двести пятьдесят миль; вторая, шириной в

четыреста пятьдесят миль, поросшая великолепными травами, кончается в ста

восьмидесяти милях от Буэнос-Айреса. Отсюда до самого моря путешественник

едет безбрежными лугами и мнет поросли люцерны и чертополоха, — это третья

зона пампы.

Когда отряд Гленарвана выехал из ущелий Анд, то прежде всего

натолкнулся на множество подвижных песчаных дюн, называемых «меданос».

Если в дюнах корни растений глубоко не переплетены между собой, то ветер

гонит песок словно морские волны. Этот песок, необыкновенно мелкий, при

малейшем дуновении взвивается легким облаком, превращаясь порой в

настоящие смерчи, поднимающиеся на большую высоту. Это зрелище

одновременно и радует взор и неприятно для глаз. Радует, ибо трудно

вообразить себе что-либо более своеобразное, чем эти бродящие по равнине

смерчи: то сталкивающиеся, то смешивающиеся, падающие и вновь вздымающиеся

в каком-то хаотическом беспорядке; оно неприятно, ибо от бесчисленных

меданос в воздухе отделяется мельчайшая пыль, проникающая в глаза, как

плотно их ни прикрывай.

Это явление, вызванное северным ветром, продолжалось в течение почти

всего дня. Тем не менее отряд быстро двигался вперед, и к шести часам

вечера оставшиеся в сорока милях позади Кордильеры лишь смутно чернели на

горизонте, терялись в вечернем тумане.

Путешественники, несколько утомленные, пройдя добрых тридцать восемь

миль, с удовольствием приветствовали час отдыха. Привал сделали на берегу

быстрой реки Неукен, мутные, бурные воды которой мчались меж высоких

красных утесов. Неукен называется у некоторых географов «Рамид», у других

— «Комоэ» и берет свое начало среди озер, известных только индейцам.

Ни ночью, ни в течение следующего дня не произошло ничего

примечательного. Ехали быстро и без приключений. Ровная местность и

умеренная температура облегчали путешествие. Все же около полудня

солнечные лучи стали палящими. Вечером горизонт на юго-западе заволокло

тучами — верный признак перемены погоды. Патагонец не мог не знать этого и

указал географу пальцем на западную часть неба.

— Знаю, — отозвался Паганель и, обращаясь к спутникам, сказал: — Погода

меняется к худшему. Нам придется познакомиться с «памперо».

И объяснил, что памперо, чрезвычайно сухой юго-западный ветер, — частое

явление в аргентинских равнинах. Талькав не ошибся: ночью памперо задул с

ужасной силой, причиняя немалые страдания людям, располагавшим только

пончо. Лошади улеглись на землю, а люди сбились в кучу подле них.

Гленарван боялся, что ураган задержит их, но Паганель, поглядев на

барометр, успокоил его:

— Обычно памперо свирепствует три дня подряд, на что безошибочно

указывает барометр. Но если барометр поднимается, как в данном случае, то

все ограничивается несколькими часами яростного шквала. Успокойтесь, мой

друг, на рассвете небо снова прояснится.

— Вы говорите, словно по книге читаете, Паганель, — заметил Гленарван.

— Я сам словно книга, — ответил географ, — и вы можете, не стесняясь,

эту книгу перелистывать.

Книга не ошиблась: в час ночи ветер вдруг стих, и путешественники могли

восстановить силы крепким сном. Проснулись освеженными, бодрыми, в

особенности Паганель, который, похрустывая суставами, весело потягивался,

словно щенок.

Было 24 октября. Прошло десять дней со времени отъезда путешественников

из Талькауано. До места, где Рио-Колорадо пересекается тридцать седьмой

параллелью, оставалось еще девяносто три мили, то есть три дня пути. Во

время этого переезда через Американский материк лорд Гленарван нетерпеливо

ожидал встречи с туземцами, надеясь через патагонца, с которым Паганель

стал уже недурно объясняться, выведать у них какие-нибудь сведения о

капитане Гранте. Но они ехали по местам, редко посещаемым индейцами, так

как проезжие дороги, ведущие из Аргентинской республики к Кордильерам,

проходят севернее. Индейцы-кочевники или оседлые, живущие под властью

касиков, тоже не попадались. А если случайно вдали показывался

какой-нибудь всадник-кочевник, то он спешил ускакать прочь, отнюдь не

желая вступать в сношения с незнакомцами. Подобный отряд внушал подозрение

и мирному всаднику, отважившемуся в одиночестве путешествовать по здешней

равнине, и любому бандиту, заставляя его остерегаться этих восьми

вооруженных людей, ехавших на быстрых конях; одинокий путник в этих

пустынных местах мог заподозрить в них злоумышленников, и потому им никак

не удавалось побеседовать ни с честными людьми, ни с грабителями и

приходилось, пожалуй, сожалеть, что на пути не попадалась банда

растреадорес [грабители на равнинах], даже если бы и пришлось начать с

ними разговор, обменявшись предварительно ружейными выстрелами.

Однако, как ни приходилось Гленарвану сожалеть о том, что он никого не

встречал, что, естественно, затрудняло их поиски, все же произошло нечто,

неожиданно подтвердившее правильность толкования документа.

Не раз отряд пересекал на пути через пампу всевозможные тропы и среди

них дорогу, ведущую из Кармена в Мендосу, которую легко можно было узнать

по грудам костей домашних животных: мулов, лошадей, овец, быков. Эти

кости, обглоданные хищными птицами и побелевшие на воздухе, служили как бы

вехами тропы. Их были тысячи, и, несомненно, не один человеческий скелет

смешал здесь свой прах с останками животного.

До сих пор Талькав не задал ни одного вопроса относительно маршрута,

намеченного путешественниками, хотя понимал, конечно, что отряд не

стремится выйти ни на одну из дорог пампы, не имеет целью достичь ни

деревень, ни городов или учреждений аргентинских провинций. Каждое утро

отряд, выезжая, направлялся навстречу восходящему солнцу и в течение всего

дня не уклонялся никуда в сторону, а вечером, когда делали привал,

заходящее солнце всегда стояло за спиной. По всей вероятности, Талькаву,

как проводнику, должно было казаться странным, что не он ведет

путешественников, а те ведут его. Но если он удивлялся, то, со

свойственной индейцам сдержанностью, молчал и, пересекая тропинки, по

которым отряд не желал следовать, никаких замечаний не делал. Однако в тот

день, когда отряд достиг вышеупомянутой дороги из Кармена в Мендосу,

Талькав остановил коня и, обратившись к Паганелю, сказал:

— Эта дорога на Кармен.

— Ну да, милейший патагонец, — ответил географ, стараясь как можно

лучше выговаривать испанские слова, — это дорога из Кармена в Мендосу.

— Мы поедем не по ней? — спросил Талькав.

— Нет, — ответил Паганель.

— Куда же мы направляемся?

— На восток.

— Это значит, что мы никуда не попадем.

— Как знать!

Талькав замолчал и взглянул с глубоким удивлением на ученого. Однако он

ни на минуту не допускал, что Паганель шутит. Индеец, сам относящийся

всегда ко всему серьезно, не понимал шуток.

— Итак, вы не едете в Кармен? — спросил он, помолчав немного.

— Нет, — ответил Паганель.

— И в Мендосу — тоже не едете?

— И туда не едем.

В этот момент Гленарван, подъехав к Паганелю, спросил, что говорит ему

Талькав и почему он остановился.

— Он спрашивает, куда мы направляемся: в Кармен или Мендосу, — пояснил

Паганель, — и очень удивлен, узнав, что мы не едем ни в одно из этих мест.

— Действительно, наш маршрут должен ему казаться очень странным, —

заметил Гленарван.

— Видимо, так. Он утверждает, что мы никуда не приедем.

— Послушайте, Паганель, не могли бы вы ему разъяснить цель нашей

экспедиции и почему нам важно попасть именно на восток?

— Это будет очень трудно, — ответил Паганель, — ибо индеец ничего не

понимает в географических градусах, а история документа покажется ему

фантастической.

— Но что именно он не поймет, историю документа или самого историка? —

серьезно спросил майор.

— Ах, Мак-Наббс! — воскликнул Паганель. — Вы все еще продолжаете

сомневаться в моем испанском языке!

— Ну так попытайтесь объяснить ему, мой почтенный друг! — ответил тот.

— Попытаюсь.

Паганель подъехал к патагонцу и принялся объяснять ему цель экспедиции.

Географу часто приходилось прерывать свое объяснение то из-за недостатка

слов, то вследствие трудности передать некоторые особенности дела и

разъяснить дикарю кое-какие непонятные для него подробности. Любопытно

было наблюдать ученого: он жестикулировал, он произносил слова по слогам,

он так надрывался, что пот градом катился у него со лба. Когда ему не

хватило слов, то пришлось прибегнуть к помощи рук. Паганель, соскочив с

лошади, начал чертить на песке географическую карту, где меридианы

пересекались с параллелями, где изображены были два океана, где проходила

дорога в Кармен. Никогда ни один преподаватель не бывал еще в столь

затруднительном положении. Талькав невозмутимо следил за всеми движениями

географа, но нельзя было угадать, понимает он его или нет.

Урок географии длился более получаса. Наконец Паганель умолк, вытер

струившийся по лицу пот и взглянул на патагонца.

— Понял он? — спросил Гленарван.

— Сейчас выясним, — ответил Паганель. — Но если он ничего не понял, то

от дальнейших пояснений я отказываюсь.

Талькав стоял неподвижно. Он молчал. Взгляд его был прикован к

начерченной на песке карте, которую мало-помалу сдувало ветром.

— Ну? — спросил его Паганель.

Казалось, что Талькав не слышал вопроса. Ученый уже заметил ироническую

улыбку майора и, задетый за живое, собирался было с новой энергией

возобновить урок географии, но тут патагонец жестом остановил его.

— Вы ищете пленника? — спросил он.

— Да, — ответил Паганель.

— И ищете его именно на протяжении того пути, который тянется от солнца

заходящего к солнцу восходящему? — прибавил Талькав, пользуясь индейской

манерой выражаться для определения дороги с запада на восток.

— Вот именно.

— Это ваш бог вручил волнам огромного моря тайну пленника?

— Да, сам бог.

— Ну так пусть исполнится воля его, — с некоторой торжественностью

сказал Талькав, — мы направимся на восток, и если надо будет, то дойдем до

самого солнца.

Паганель, придя в восторг от своего ученика, тотчас же перевел

товарищам ответы индейца.

— Какой умный народ! — прибавил он. — Я уверен, что из двадцати

крестьян моей страны девятнадцать ничего не поняли бы из моих объяснений.

Гленарван попросил узнать у патагонца, не слыхал ли он о каких-либо

чужестранцах, попавших в плен к индейцам пампасов. Паганель задал индейцу

этот вопрос и стал ждать ответа.

— Как будто слыхал, — ответил патагонец.

Этот ответ был немедленно переведен на английский язык, и семь

путешественников, окружив патагонца, вперили в него вопросительные

взгляды.

Паганель, волнуясь и с трудом подбирая слова, продолжал задавать столь

интересующие его вопросы, в то время как взгляд его, устремленный на

важное лицо патагонца, казалось, пытался прочесть ответ раньше, чем тот

слетит с его губ.

Каждое испанское слово патагонца географ повторял по-английски, и таким

образом его спутники слышали ответы как бы на родном языке.

— Кто был этот пленник? — спросил Паганель.

— Это чужестранец, европеец, — ответил Талькав.

— Вы видели его?

— Нет, но я знаю о нем по рассказам индейцев. Он был храбрец. У него

было сердце быка.

— Сердце быка! — повторил Паганель. — Ах, что за чудесный образ! Вы

поняли, друзья мои? Он хочет сказать «мужественный человек»!

— Мой отец! — крикнул Роберт Грант. Потом, обращаясь к Паганелю, он

спросил: — Как сказать по-испански: «Это мой отец»?

— Es mi padre, — ответил географ.

Тогда Роберт взял Талькава за руки и с нежностью произнес:

— Es mi padre!

— Su padre! [Его отец!] — воскликнул патагонец, и взгляд его

просветлел.

Он обнял мальчика, снял с седла и с удивлением и симпатией вглядывался

в него. Умное, спокойное лицо индейца выражало сочувствие.

Но Паганель не закончил еще своих расспросов. Где находился этот

пленник? Что он делал? Когда имен-но Талькав слышал о нем? Все эти вопросы

теснились одновременно в его уме. Ответы последовали незамедлительно.

Паганель узнал, что европеец был в плену у одного из индейских племен,

кочующих по области между реками Колорадо и Рио-Негро.

— Но где же он находился в последнее время? — спросил Паганель.

— У касика Кальфоукоура, — ответил Талькав.

— Вблизи того пути, по которому мы следуем!

— Да.

— А кто такой этот касик?

— Он вождь индейского племени пойуче, человек с двумя языками, с двумя

сердцами.

— То есть он хочет сказать, что этот вождь — человек двуличный как на

словах, так и на деле, — пояснил Паганель, предварительно переведя

дословно это красивое, образное выражение. — Сможем ли мы спасти нашего

друга? — спросил он.

— Возможно, если он все еще находится в руках индейцев.

— А когда вы о нем слышали в последний раз?

— Уже давно. С тех пор солнце дважды посылало пампе лето.

Радости Гленарвана не было предела. Время, указанное патагонцем,

совпадало с датой документа. Оставалось выяснить еще один вопрос у

Талькава, и Паганель поспешил сделать это.

— Вы говорите об одном пленнике, — сказал он, — а разве их было не

трое?

— Не знаю.

— И вы ничего не знаете о том, что теперь с пленником?

— Ничего.

На этом разговор закончился. Возможно, что трое пленников давно были

разлучены друг с другом. Но из слов патагонца, несомненно, явствовало, что

среди индейцев шел разговор о каком-то европейце, попавшем к ним в плен.

Время, когда это произошло, место, где находился пленник, даже образная

фраза патагонца о его отваге — все, несомненно, относилось к капитану

Гарри Гранту.

На следующий день, 25 октября, путешественники с новой энергией

продолжали путь на восток. Ехали по печальной, однообразной, бесконечной

равнине, на местном наречии именуемой «травесиас» [пустынные районы].

Глинистая почва, отданная во власть ветров, представляла гладкую

поверхность: ни камня, ни булыжника, лишь порой они попадались на дне

какого-нибудь бесплодного, пересохшего оврага или по берегам прудков,

вырытых руками индейцев. Изредка встречались низкорослые рощи с темными

верхушками, их то там, то сям прорезали белые рожковые деревья, стручки

которых сладки, — они освежают и приятны на вкус. Показывались порой

рощицы «чанара», дикий терновник и всевозможные виды колючих кустарников,

чахлый вид которых говорил уже о бесплодии почвы.

День 26 октября был утомителен. Необходимо было добраться до

Рио-Колорадо. Кони, подгоняемые всадниками, неслись с такой быстротой, что

отряд в тот же вечер достиг красавицы реки пампы. Индейское название ее

Кобу-Лебу означает «великая река». Пересекая на значительном протяжении

пампу, она впадает в Атлантический океан. Там, вблизи устья, происходит

любопытное явление: количество воды в реке по мере приближения к океану

уменьшается, — потому ли, что почва дна реки впитывает в себя влагу,

потому ли, что вода испаряется, но причину этого столь редкого явления до

сей поры не выяснили.

Добравшись до Рио-Колорадо, Паганель, как географ, прежде всего

искупался в ее водах, окрашенных красноватой глиной. Он был удивлен

глубиной реки — явление, объяснявшееся таянием снегов под влиянием летнего

солнца; больше того, река оказалась столь широкой, что лошади не в

состоянии были переплыть ее. К счастью, двигаясь вверх по течению,

путешественники обнаружили висячий мост, сделанный индейцами из плетеных

гибких ветвей, скрепленных между собой ремнями. Через этот мост маленькому

отряду удалось перебраться на левый берег, где он расположился лагерем.

Прежде чем уснуть, Паганель задался целью точно определить

местонахождение Рио-Колорадо и самым тщательным образом нанес эту реку на

карту — за отсутствием Яру-Дзангбо-Чу, которая вдали от него низвергала

свои воды с Тибетских гор.

Следующие два дня, 27 и 28 октября, путешествие прошло благополучно.

Все та же природа, все та же бесплодная почва. Никогда еще пейзаж не

выглядел более однообразным, никогда окрестность не казалась более унылой.

Между тем почва становилась очень влажной. Приходилось перебираться через

затопленные водой низины, так называемые «каньадас», и через никогда не

пересыхавшие мелкие лагуны — «эстерос», заросшие водяными травами. Вечером

лошади остановились на берегу большого озера Лаукем, вода которого

содержит очень много минеральных веществ, индейцы зовут его «Горьким

озером». В 1862 году оно было свидетелем жестокой расправы аргентинских

войск с туземцами.

Здесь путешественники расположились, как обычно, лагерем, и ночь прошла

бы спокойно, если бы вокруг не было обезьян-сапажу и диких собак. Эти

шумные животные исполняли, видимо в честь европейцев, одну из тех

примитивных симфоний, от которой, пожалуй, не отрекся бы какой-нибудь

композитор грядущих лет.

17. ПАМПА

Аргентинские пампы простираются от тридцать четвертого до сорокового

градуса южной широты. Слово «пампа» арауканское, оно означает «равнина,

поросшая травой», и это название очень подходит к этому краю. Древовидные

мимозы западной ее части, роскошные травы восточной придают этой равнине

своеобразный характер. Эта растительность уходит глубокими корнями в слой

земли, под которым лежит красная или желтая глинисто-песчаная подпочва.

Если бы геологи начали изучать эти отложения третичного периода, то

обнаружили бы здесь неисчерпаемые богатства. Там гниет бесчисленное

множество стародавних скелетов. Индейцы утверждают, что это кости вымершей

великой породы броненосцев-тату, и прах этих сгнивших животных скрывает

всю первичную историю этих равнин.

Американские пампы — такая же географически обособленная область, как

саваны Страны Великих Озер или степи Сибири. Климат пампы, будучи

континентальным, отличается более суровой зимой и более знойным летом, чем

климат провинции Буэнос-Айрес, ибо, по словам Паганеля, океан зимой

постепенно отдает земле то тепло, которое поглощает у нее летом. Этим

объясняется то, что на островах держится более ровная температура, чем в

глубине материков [по этой причине зима в Исландии мягче, чем в

Ломбардии]. И вот почему климат западной части пампы не отличается тем

однообразием, которое наблюдается на побережье благодаря близости

Атлантического океана. В западной части наблюдается резкая смена

температур: то суровые холода, то жгучая жара. Осенью, то есть в апреле и

мае, нередко идут проливные дожди. Но в описываемое нами время года погода

стояла очень сухая и чрезвычайно жаркая.

На рассвете отряд двинулся в путь, предварительно определив

направление. Грунт, скрепленный корнями деревьев и кустов, сделался

совершенно твердым. Исчез мельчайший песок, из которого образовывались

дюны, исчезла пыль, клубившаяся в воздухе.

Лошади шли бодрым шагом среди «паха-брава» — высокой травы, в которой

индейцы укрываются во время грозы. Все реже и реже встречались водоемы,

где росли ивы и местное растение «gugnerium argenteum», любящее близость

пресной воды. Кони, встретив в лощинах воду, спешили воспользоваться этим

и пили вволю, словно торопясь запастись влагой на будущее время. Талькав

старался ехать впереди, обследуя кусты и распугивая «чолинас» — опаснейших

гадюк, от укуса которых менее чем через час погибает даже бык. Проворный

конь Талькава перескакивал через густые кусты, помогая хозяину

прокладывать путь тем, кто ехал позади.

Итак, путешествие по ровным, прямым равнинам не представляло трудности,

и отряд подвигался быстро. Природа окрест была однообразна, ни камня, ни

валуна на сто миль вокруг. Беспредельное, нескончаемое однообразие! Не

было даже намека на какой-либо пейзаж, или происшествие, или естественную

неожиданность! Нужно было быть Паганелем, ученым-энтузиастом, чтобы

замечать нечто там, где ничего не было приметного, и любоваться мелочами

такой дороги. Что же радовало его здесь? Он сам не мог бы ответить. Может

быть, какой-нибудь кустик, порой, быть может, травка. Но даже столь малого

было достаточно, чтобы развязать язык словоохотливому географу, и он

поучал Роберта, который охотно внимал ему.

Весь день, 29 октября, перед глазами наших всадников простиралась та же

нескончаемо-однообразная равнина. Около двух часов пополудни заметили на

земле под ногами лошадей много костей каких-то животных. То были истлевшие

и побелевшие останки огромного стада быков. Но эти скелеты не были

разбросаны в беспорядке, как обычно валяются скелеты обессиленных, павших

в пути одно за другим животных. Никто не мог объяснить, почему на таком

небольшом пространстве собрано такое множество скелетов. Это было загадкой

даже для Паганеля, и он обратился за разъяснениями к Талькаву. Тот не

замедлил удовлетворить его любопытство.

Восклицание географа: «Быть не может!» — и последовавший за этим

утвердительный кивок головы патагонца очень заинтересовали всех

присутствующих.

— Что же это такое? — спросили они Паганеля.

— Молния! — ответил географ.

— Как! Молния способна произвести подобное опустошение? — воскликнул

Том Остин. — Убить наповал стадо в пятьсот голов!

— Талькав это утверждает, и Талькав не ошибается. Я в данном случае

верю ему, ибо грозы в пампе отличаются особой яростью. Лишь бы нам не

испытать этого на себе!

— Что-то очень жарко, — промолвил Вильсон.

— Термометр показывает тридцать градусов в тени, — отозвался Паганель.

— Это меня не удивляет, — сказал Гленарван, — я чувствую себя так,

словно по мне пробегает электрический ток. Будем надеяться, что эта жара

недолго продержится.

— К сожалению, — возразил Паганель, — нам нечего рассчитывать на

перемену погоды, на горизонте — ни облачка!

— Тем хуже, — заметил Гленарван, — наши лошади измучены зноем. Тебе,

мой мальчик, не слишком жарко? — спросил он Роберта.

— Нет, сэр, — ответил мальчуган, — я люблю жару, она приятна!

— Особенно зимой, — глубокомысленно заметил майор, попыхивая сигарой.

Вечером сделали привал у заброшенного ранчо — глиняной мазанки с

соломенной крышей; ранчо было обнесено частоколом, правда полусгнившим, но

все же ночью он мог защитить лошадей от нападения лисиц. Самим лошадям эти

звери не в силах причинять вреда, но они, хитрецы, перегрызают их

недоуздки, и лошади пользуются этим, чтобы вырваться на свободу.

В нескольких шагах от ранчо была вырыта яма, служившая, очевидно,

очагом, в ней еще сохранилась остывшая зола. Внутри ранчо имелась скамья,

убогое ложе из бычьей кожи, котелок, вертел и чайник для кипячения «матэ».

Матэ — напиток из настоя сушеных трав, очень распространенный в Южной

Америке, так сказать чай индейцев, его пьют сквозь соломинку, как многие

американские напитки. По просьбе Паганеля Талькав приготовил несколько

чашек матэ, и путешественники с удовольствием запили им свой обычный ужин,

найдя индейский напиток превосходным.

На следующий день, 30 октября, солнце поднялось как бы в раскаленном

тумане и залило землю жгучими лучами. Температура в этот день была

исключительно высока, а на равнине, к несчастью, нигде нельзя было

укрыться от зноя. Однако маленький отряд снова храбро двинулся на восток.

Несколько раз в пути встречались огромные стада животных, которые, не имея

сил пастись под палящим солнцем, лениво валялись на траве. Сторожей,

вернее — пастухов, не было видно, лишь собаки, привыкшие, утоляя жажду,

высасывать молоко у овец, сторожили огромные стада коров, телят и быков.

Рогатый скот здесь очень кроткого нрава, ему не присуще инстинктивное

отвращение к красному цвету, которое столь свойственно его европейским

собратьям.

— Это, несомненно, объясняется тем, что здесь они пасутся на

республиканских пастбищах! — заметил Паганель, очень довольный своей, быть

может несколько вольной, остротой.

К полудню в пампе начались какие-то изменения, которые не могли

ускользнуть от глаз путешественников, утомленных однообразием этих мест.

Злаки стали попадаться реже. Вместо них появились тощие репейники и

гигантские чертополохи футов в девять высотой, способные осчастливить всех

ослов земного шара. Там и сям росли низкорослые колючие кустарники

темно-зеленого цвета. Как ни казались они невзрачны, а на такой иссушенной

почве даже они были ценны. До этих мест влага, сохранявшаяся в глинистой

почве равнины, питала пастбище; и ковер травы был густ и роскошен. Но

здесь этот ковер, местами истертый, местами прорванный, обнажил свою

основу и обнаружил скудность почвы. Талькав указал своим спутникам на эти

явные признаки возраставшей засухи.

— Я лично ничего не имею против этой перемены, — заявил Том Остин, —

трава, кругом трава — это в конце концов может и надоесть.

— Да, но там, где трава, там и вода, — отозвался майор.

— О, у нас недостатка в этом нет, — вмешался Вильсон, — и где-нибудь по

дороге нам, конечно, встретится река.

Если бы Паганель слышал эту фразу, то, конечно, не упустил бы случая

сказать, что между Рио-Колорадо и горами аргентинской провинции протекает

очень мало рек, но он в этот момент объяснял Гленарвану явление, на

которое тот обратил его внимание.

С некоторого времени в воздухе чувствовался запах гари, а между тем до

самого горизонта не видно было никакого огня. Не замечалось и дыма —

указания на отдаленный пожар. Таким образом, это явление нельзя было

объяснить какой-нибудь естественной причиной. Вскоре запах горелой травы

стал так ощутителен, что все, за исключением Паганеля и Талькава, были

удивлены. На вопросы друзей географ, всегда готовый объяснить любое

явление, поведал им следующее:

— Мы с вами не видим огня, но чувствуем запах гари. А ведь нет дыма без

огня, эта пословица не менее правдива в Америке, чем в Европе. Значит,

где-то что-то горит, но у этих памп столь ровная поверхность, что

воздушные течения не встречают тут никаких препятствий, и нередко запах

горящей травы можно почувствовать миль за семьдесят пять.

— За семьдесят пять миль? — недоверчиво переспросил майор.

— Да, именно, — подтвердил Паганель. — Я должен только добавить, что

подобные пожары часто охватывают большие пространства и порой достигают

огромной силы.

— Кто же поджигает прерии? — спросил Роберт.

— Иногда молния, когда травы очень высушены зноем, а иногда сами

индейцы.

— А с какой целью они это делают?

— Они утверждают — не знаю, насколько это верно, — будто после таких

пожаров в пампе лучше растут злаки. Это доказывало бы, что зола удобряет

почву. А я полагаю, что цель этих пожаров — уничтожение миллиардов клещей,

докучающих стадам.

— Но такой энергичный способ может стоить жизни кое-кому из животных,

бродящих по равнине, — заметил майор.

— Случается, что сгорают целые стада, но какое это имеет значение при

таком громадном количестве!

— Я не забочусь о них — это дело индейцев, — продолжал Мак-Наббс, — я

думаю о путешественниках, которые проезжают через пампу. Ведь может

случиться, что они будут застигнуты и охвачены пламенем?

— Конечно! — с видимым удовольствием воскликнул Паганель. — Это иногда

случается, и я ничего не имел бы против присутствовать при подобном

зрелище.

— Это похоже на нашего ученого, — сказал Гленарван. — В своей любви к

науке он готов сам заживо сгореть.

— Ну нет, дорогой Гленарван, я ведь прочел Купера, и его «Кожаный

Чулок» научил меня, как спастись от надвигающегося пламени. Надо просто

вырвать траву вокруг себя по радиусу в несколько туазов. Нет ничего проще.

Поэтому я нисколько не боюсь степного пожара и всеми силами призываю его.

Однако пожеланиям Паганеля не суждено было осуществиться, и его

поджаривали лишь нестерпимо жгучие лучи солнца. Лошади задыхались в этой

тропической жаре. Тени ложились лишь от изредка набегавшего на огненный

диск облачка. Тогда всадники подгоняли лошадей, стараясь держаться в этой

освежающей тени, которую вместе с облаком гнал вперед западный ветер. Но

туча скоро обгоняла лошадей, и солнце, ничем не заслоненное, вновь

заливало огненными потоками иссохшую почву пампы.

Когда Вильсон заявлял, что у них имеется достаточный запас воды, то он

не принял в расчет неутолимой жажды, терзавшей в течение этого дня его

спутников, а утверждая, что на пути наверняка встретится какая-нибудь

река, он слишком поспешил. Мало того, что на пути не видно было речек, ибо

однообразно-плоская почва не представляла для них удобного русла, но даже

искусственные водоемы, вырытые индейцами, и те все пересохли. Видя, что

признаки засухи с каждой милей увеличиваются, Паганель спросил Талькава,

где тот рассчитывает найти воду.

— В озере Салинас, — ответил индеец.

— А когда мы приедем туда?

— Завтра вечером.

Обычно путешествующие на пампе Аргентины роют колодцы и находят воду на

глубине нескольких туазов. Но наши путешественники, не имея необходимых

для рытья колодцев инструментов, не могли прибегнуть к этому способу.

Пришлось ограничиться небольшой порцией воды, и если отряд не испытывал

мучительной жажды, то все же не имел возможности утолить жажду целиком.

Вечером, после перехода в тридцать миль, сделали привал. Все

рассчитывали восстановить силы крепким сном, но ночью тучи назойливых

москитов и комаров не дали никому покоя. Их появление указывало на

предстоящую перемену ветра, который действительно вскоре изменил

направление и задул с севера. Эти проклятые насекомые обычно исчезают из

той местности лишь при южном или юго-западном ветрах.

Если майор спокойно переносил мелкие жизненные невзгоды, то Паганель

все время негодовал на судьбу. Он проклинал москитов и комаров, он сожалел

о том, что нет подкисленной воды, которая успокаивает жгучую боль от

множества укусов. И хотя майор пытался утешить географа, утверждая, что

надо считать себя еще счастливым, если из трехсот видов насекомых,

известных естествоиспытателям, на них напали всего лишь два, Паганель все

же проснулся в плохом настроении. Однако, когда отряд на заре собирался

двинуться в путь, торопить ученого не понадобилось, так как в этот день

предстояло добраться до озера Салинас. Лошади очень устали. Они чуть не

умирали от жажды, и хотя всадники, заботясь о них, урезали свою порцию

воды, ее все же было недостаточно. Засуха давала себя чувствовать еще

сильнее, а зной при северном, несущем пыль ветре, этом самуме пампы,

казался еще нестерпимей.

В этот день однообразие пути было несколько нарушено, Мюльреди, ехавший

впереди, вдруг повернул коня назад и сообщил о приближении отряда

индейцев. К этой встрече отнеслись по-разному. Гленарвану пришло в голову,

что от этих туземцев он, пожалуй, узнает что-нибудь о потерпевших крушение

на «Британии». Талькав отнюдь не был рад встрече с индейцами-кочевниками,

он считал их грабителями и старался избегать их.

По его указанию маленький отряд сгрудился и привел в боевую готовность

свое оружие. Возможны были всякие неожиданности.

Вскоре показался отряд индейцев. Он состоял всего лишь из десяти

человек, что успокоило патагонца. Индейцы подъехали на расстояние

приблизительно ста шагов. Теперь их легко можно было разглядеть. Это были

туземцы, принадлежавшие к пампскому племени, которое в 1833 году разгромил

генерал Росас. Рослые, с высоким выпуклым лбом, оливковым оттенком кожи,

они являлись прекрасными представителями индейской расы.

Одеты они были в шкуры гуанако или нутрий и вооружены копьями футов в

двадцать длиной, ножами, пращами, бола и лассо. Ловкость, с которой они

управляли конями, доказывала, что это были искусные наездники.

Они остановились шагах в ста от путешественников и, казалось, о чем-то

совещались, крича и жестикулируя. Гленарван направил к ним своего коня. Но

не успел он проехать и двух туазов, как отряд индейцев круто повернул и с

невероятной быстротою скрылся из виду. Усталые лошади наших всадников

никогда, конечно, не смогли бы их догнать.

— Трусы! — крикнул Паганель.

— Честные люди так быстро не убегают, — прибавил Мак-Наббс.

— Что это за индейцы? — спросил Паганель Талькава.

— Гаучо, — ответил патагонец.

— Гаучо, — повторил Паганель, поворачиваясь к своим спутникам, — гаучо!

Тогда нам не стоило принимать всех этих мер предосторожности, ибо бояться

их было нечего.

— Почему? — спросил майор.

— Потому что гаучо — безобидные пастухи.

— Вы так думаете, Паганель?

— Конечно. Они приняли нас за грабителей и обратились в бегство.

— А я полагаю, что они не осмелились напасть на нас, — сказал

Гленарван, который был очень раздосадован тем, что не удалось вступить в

переговоры с туземцами, кем бы они ни были.

— Если я не ошибаюсь, то эти гаучо вовсе не безобидные пастухи, а

отъявленные, опасные разбойники, — сказал майор.

— Что вы! — воскликнул Паганель.

И он с таким жаром принялся спорить по этому этнологическому вопросу,

что умудрился вывести из равновесия майора, и тот, вопреки обычной

сдержанности, сказал:

— Мне думается, вы не правы, Паганель.

— Не прав? — переспросил ученый.

— Да. Сам Талькав принял этих индейцев за грабителей, а он, наверное,

хорошо знает, кто они такие.

— Ну и что ж? На этот раз Талькав ошибся, — возразил несколько резко

Паганель, — гаучо — мирные пастухи. Я сам писал об этом в одной брошюре о

пампе, пользующейся некоторой известностью.

— Значит, вы ошиблись, господин Паганель.

— Я ошибся, господин Мак-Наббс?

— Если угодно — по рассеянности, — продолжал настаивать майор, — и вам

придется внести некоторые поправки в следующее издание вашей брошюры.

Паганель, очень уязвленный тем, что его географические сведения не

только подвергаются сомнению, но и становятся предметом шуток,

почувствовал, что раздражается.

— Знайте, милостивый государь, — сказал он майору, — что мои книги не

нуждаются в подобных исправлениях!

— А по-моему, нуждаются, по крайней мере в данном случае, — возразил

Мак-Наббс, тоже охваченный упрямством.

— Вы, сударь, что-то придирчивы сегодня, — отрезал Паганель.

— А вы что-то сварливы, — отпарировал майор.

Спор разгорался не на шутку, несмотря на то что повод, вызвавший его,

был совершенно незначителен, и Гленарван счел нужным вмешаться.

— Несомненно, — сказал он, — один из вас слишком придирчив, а другой —

сварлив, и, по правде сказать, вы оба удивляете меня.

Патагонец, не понимая, о чем спорят два друга, легко догадался, что они

ссорятся. Он улыбнулся и спокойно сказал:

— Это северный ветер.

— Северный ветер?! — воскликнул Паганель. — При чем тут северный ветер?

— Ну конечно, — отозвался Гленарван, — ваше плохое настроение

объясняется северным ветром. Помнится, мне говорили, что на юге Америки он

чрезвычайно раздражает нервную систему.

— Клянусь святым Патриком, вы правы, Эдуард! — воскликнул майор и

расхохотался.

Но Паганель, не на шутку раздраженный, не желал сдаваться и набросился

на Гленарвана, вмешательство которого показалось ему слишком шутливым.

— Итак, по-вашему, у меня возбуждены нервы?

— Конечно, Паганель, и причина этому — северный ветер. Он часто

наталкивает тут людей на преступления, подобно северному ветру в

окрестностях Рима.

— На преступления! — воскликнул ученый. — Так я имею вид человека,

собирающегося совершить преступление?

— Этого я не говорю.

— Скажите лучше прямо, что я хочу вас зарезать!

— Ох, боюсь этого! — ответил Гленарван, не будучи больше в состоянии

удержаться от смеха. — К счастью, северный ветер дует всего лишь один

день.

Слова Гленарвана возбудили всеобщий хохот.

Паганель пришпорил лошадь и ускакал вперед, желая рассеять в

одиночестве свое плохое настроение. Через четверть часа он уже забыл о

происшедшем. Так на короткий срок добродушие ученого изменило ему, но, как

правильно указал Гленарван, причина тому была чисто внешняя.

В восемь часов вечера Талькав, ехавший несколько впереди, сообщил, что

они приближаются к желанному озеру. Четверть часа спустя маленький отряд

спускался по крутому берегу озера Салинас. Но здесь путников ожидало

тяжелое разочарование: озеро пересохло.

18. В ПОИСКАХ ПРЕСНОЙ ВОДЫ

Озером Салинас заканчивается непрерывный ряд лагун, которые связывают

Сьерра-Вентана и Сьерра-Гуамини. Некогда многочисленные экспедиции

направлялись из Буэнос-Айреса в эти места для добывания соли, так как воды

Салинас содержат значительное количество хлористого натрия. Но благодаря

жгучему зною вода испарилась, соль осела на дно, превратив озеро в

огромное сверкающее зеркало.

Когда Талькав говорил о питьевой воде озера Салинас, то он имел в виду

не самое озеро, а пресные речки, впадающие в него во многих местах. Но в

данное время и они пересохли. Все выпило палящее солнце. Легко представить

себе то подавленное состояние, которое овладело путешественниками,

измученными жаждой, когда они достигли высохших берегов озера.

Надо было немедленно принять какое-то решение. Вода, еще сохранившаяся

в бурдюках в незначительном количестве, протухла и не могла утолить жажду.

А она жестоко давала себя чувствовать. Голод и усталость отступали перед

насущной потребностью в воде. Изнуренные путешественники приютились в

«рука» [хижина, шалаш], кожаной палатке, раскинутой и оставленной

туземцами в небольшом овраге. Лошади, лежа на илистых берегах озера, с

видимым отвращением жевали водоросли и сухой тростник.

Когда все разместились в рука, Паганель обратился к Талькаву с просьбой

сказать, что, по его мнению, следует предпринять. Географ и индеец

говорили быстро, но Гленарвану удалось все же разобрать несколько слов.

Талькав говорил спокойно. Паганель жестикулировал за двоих. Этот диалог

длился несколько минут, затем патагонец скрестил руки на груди.

— Что он сказал? — спросил Гленарван. — Мне показалось, что он советует

нам разделиться.

— Да, на два отряда, — ответил Паганель. — Те, у кого лошади от

усталости и жажды еле передвигают ноги, пусть как-нибудь продолжают путь

вдоль тридцать седьмой параллели. А те, у кого лошади в лучшем состоянии,

должны, опередив первый отряд, отправиться на поиски реки Гуамини, которая

впадает в озеро Сан-Лукас в тридцати одной миле отсюда. Если вода в этой

реке будет в изобилии, то второй отряд подождет первый на берегу. Если же

Гуамини тоже пересохла, то отряд направится обратно навстречу товарищам,

чтобы избавить их от бесполезного перехода.

— А тогда что делать? — спросил Том Остин.

— Тогда придется спуститься на семьдесят пять миль к югу, к отрогам

Сьерра-Вентана, а там рек очень много.

— Совет неплох, — ответил Гленарван, — и мы немедленно последуем ему.

Моя лошадь не очень пострадала от недостатка воды, и я могу сопутствовать

Талькаву.

— О милорд, возьмите меня с собой! — взмолился Роберт, словно дело шло

об увеселительной прогулке.

— Но не будешь ли ты отставать, мой мальчик?

— О нет! У меня хорошая лошадь. Она так и рвется вперед… Так как же,

сэр… Прошу вас!

— Хорошо, едем, мой мальчик, — согласился Гленарван, радуясь, что ему

не придется расставаться с Робертом. — Не может быть, чтобы нам втроем не

удалось найти какого-нибудь источника свежей и чистой воды!

— А я? — спросил Паганель.

— О, вы, милейший Паганель, вы останетесь с запасным отрядом, —

отозвался майор. — Вы слишком хорошо знаете и тридцать седьмую параллель,

и реку Гуамини, и пампу, чтобы покинуть нас. Ни Мюльреди, ни Вильсон, ни я

— никто из нас не сумеет добраться до того места, которое Талькав назначит

для встречи, а под предводительством храброго Жака Паганеля мы смело

двинемся вперед.

— Приходится покориться, — ответил географ, очень польщенный тем, что

его поставили во главе отряда.

— Только не будьте рассеянны, — прибавил майор, — и не заводите нас в

такие места, где нам нечего делать, ну хотя бы к берегам Тихого океана.

— А вы заслуживаете этого, несносный майор! — смеясь, ответил Паганель.

— Но скажите мне, дорогой Гленарван, как вы будете объясняться с

Талькавом?

— Полагаю, что нам с патагонцем не придется разговаривать, — ответил

Гленарван, — но в каком-нибудь экстренном случае тех испанских слов,

которые я знаю, хватит для того, чтобы мы поняли друг друга.

— Так в путь, мой достойный друг! — ответил Паганель.

— Сначала поужинаем, — сказал Гленарван, — а затем, если сможем, то

немножко вздремнем перед отъездом.

Путешественники закусили всухомятку, что мало подкрепило их, а затем

улеглись спать. Паганелю снились потоки, водопады, речки, реки, пруды,

ручьи, даже полные графины — словом, все, в чем обычно содержится питьевая

вода; то был настоящий кошмар.

На следующий день в шесть утра лошади Талькава, Гленарвана и Роберта

Гранта были оседланы. Их напоили оставшейся в бурдюках водой, и они пили

ее с жадностью, хотя вода была отвратительна на вкус. Затем трое всадников

вскочили в седла.

— До свиданья! — крикнули Остин, Вильсон и Мюльреди.

— Главное, постарайтесь не возвращаться! — добавил Паганель.

Вскоре патагонец, Гленарван и Роберт потеряли из виду маленький отряд,

оставленный на попечении географа. «Desierto de las Salinas», то есть

пустыня озера Салинас, по которой ехали всадники, представляла собой

равнину с глинистой почвой, поросшую чахлыми кустами футов в десять

вышиной, низкорослыми мимозами, которые индейцы называют «курра-мамель», и

кустообразными растениями «юмма», содержащими много соды. Кое-где

встречались обширные пласты соли, отражавшие с необыкновенной яркостью

солнечные лучи. Если бы не палящий зной, то эти «баррерос» [земли,

пропитанные солью] можно было бы легко принять за обледенелые участки

земли. Во всяком случае, контраст между сухой, выжженной почвой и

сверкающими соляными пластами придавал этой пустыне очень своеобразный и

интересный вид.

Совершенно иную картину представляла находящаяся в восьмидесяти милях

южнее Сьерра-Вентана, куда, если пересохла река Гуамини, пришлось бы

спуститься путешественникам. Этот край, обследованный в 1835 году

капитаном Фитц-Роем, главой экспедиции на «Бигле», необыкновенно

плодороден. Там расстилаются роскошные, лучшие на индейских землях

пастбища. Северо-западные склоны Сьерра-Вентана покрыты пышными травами;

ниже расстилаются леса, богатые разнообразными видами древесных пород. Там

растет «альгарробо» — разновидность рожкового дерева, стручки которого

сушат, перемалывают и готовят из них хлеб, весьма ценимый индейцами;

«белое квебрахо» — дерево с длинными, гибкими ветвями, напоминающее нашу

европейскую плакучую иву; «красное квебрахо», отличающееся необыкновенной

прочностью; легко воспламеняющийся «наудубай», являющийся нередко причиной

страшнейших пожаров; «вирраро», чьи лиловые цветы имеют форму пирамиды; и,

наконец, восьмидесятифутовый гигант «тимбо», под колоссальной кроной

которого может укрыться от солнечных лучей целое стадо. Аргентинцы не раз

пытались колонизировать этот богатый край, но им так и не удалось

преодолеть враждебность индейцев.

Несомненно, такое плодородие говорило о том, что эту местность обильно

орошают многочисленные речки, низвергающиеся по склонам горной цепи; даже

во время сильнейших засух эти речки не пересыхают, но чтобы добраться до

них, следовало продвинуться к югу на сто тридцать миль. Талькав был,

несомненно, прав, решив сначала направиться к реке Гуамини: это было

значительно ближе и в нужном направлении.

Лошади трех всадников быстро неслись вперед. Эти превосходные животные,

видимо, чувствовали инстинктивно, куда направляли их хозяева. Особенно

резвой была Таука. Она птицей перелетала через пересохшие ручьи и кусты

курра-мамеля, испуская звонкое ржанье. Лошади Гленарвана и Роберта,

увлеченные ее примером, хотя и более медленной рысью, скакали вслед за

ней. Талькав, словно приросший к седлу, служил спутникам таким же

примером, каким Таука являлась для коней.

Патагонец часто оглядывался на Роберта. Видя, как мальчик крепко и

уверенно держится в седле, наблюдая его гибкую спину, прямую посадку,

свободно опущенные ноги, прижатые к седлу колени, он выражал свое

удовольствие одобрительным криком. Действительно, Роберт Грант становился

превосходным наездником и заслуживал похвалы индейца.

— Браво, Роберт! — поощрял мальчика Гленарван. — Талькав, видимо,

доволен тобой.

— Чем же он доволен, сэр?

— Доволен твоей посадкой на лошади.

— О, я крепко держусь, вот и все, — краснея от удовольствия, ответил

мальчуган.

— А это главное, Роберт, — продолжал Гленарван. — Ты слишком скромен,

но я предсказываю тебе, что из тебя выйдет отличный спортсмен.

— Вот это хорошо, — смеясь, сказал Роберт, — а папа хочет сделать из

меня моряка. Что скажет он?

— Одно не мешает другому. Если не все наездники образцовые моряки, то

все моряки способны стать образцовыми наездниками. Сидя верхом на рее,

приучаешься крепко держаться, а осадить коня, заставить его выполнять

боковые и круговые движения — это приходит само собой, ибо все это очень

естественно.

— Бедный отец! — промолвил мальчик. — Как он будет вам благодарен, сэр,

когда вы его спасете?

— Ты очень любишь его, Роберт?

— Да, сэр. Папа был так добр ко мне и к сестре! Он только и думал о

нас! После каждого дальнего плавания он привозил нам подарки из всех тех

стран, где побывал. Но что бывало дороже всего — вернувшись домой, он так

нежно говорил с нами, так ласкал нас! О, когда вы узнаете папу, то

полюбите его! Мери на него похожа. У него такой же мягкий голос, как у

нее. Для моряка это странно, не правда ли?

— Да, очень странно, Роберт, — согласился Гленарван.

— Я так ясно представляю его себе, — продолжал мальчик, словно говоря

сам с собой. — Добрый, славный папа! Когда я был малюткой, то он укачивал

меня на коленях, всегда напевая старинную шотландскую песню, в которой

воспеваются озера нашей родины. Порой мне вспоминается мотив этой песни,

но смутно. Мери тоже помнит ее. Ах, милорд, как мы любили его! Знаете, мне

кажется, что нужно быть ребенком, чтобы так сильно любить своего отца!

— Но нужно вырасти, чтобы научиться уважать его, мой мальчик, — ответил

Гленарван, растроганный признаниями, вырвавшимися из этого юного сердца.

Во время их разговора лошади замедлили ход и пошли шагом.

— Ведь мы найдем его, правда? — проговорил Роберт после нескольких

минут молчания.

— Да, мы найдем его, — ответил Гленарван. — Талькав навел нас на его

след, а патагонец внушает мне доверие.

— Талькав — славный индеец, — отозвался мальчик.

— Без сомнения!

— Знаете что, сэр?

— Скажи сначала, в чем дело, а тогда я отвечу тебе.

— Я хочу сказать, что вас окружают только славные люди: миссис Элен, —

я так ее люблю! — майор, такой невозмутимый, капитан Манглс, господин

Паганель и матросы «Дункана», такие отважные и такие преданные!

— Да, я знаю это, мой мальчик, — ответил Гленарван.

— А знаете вы, что лучше всех — вы?

— Ну нет, этого я не знаю!

— Так знайте же это, сэр! — воскликнул Роберт, взяв руку лорда и целуя

ее.

Гленарван ласково улыбнулся Роберту, но разговор оборвался, ибо Талькав

жестом дал понять, чтобы они не отставали. Нельзя было терять времени,

следовало помнить об оставшихся позади.

Всадники снова пустили лошадей крупной рысью. Но вскоре стало

очевидным, что лошадям, за исключением Тауки, такой аллюр был не под силу.

В полдень пришлось дать им часовой отдых. Они выбились из сил и даже

отказывались есть пучки альфафары — разновидность люцерны, — тощей и

выжженной палящими лучами солнца.

Гленарван встревожился: признаки засушливости не исчезали, и недостаток

воды мог привести к гибельным последствиям. Талькав молчал и, вероятно,

думал, что в отчаяние приходить преждевременно, пока не выяснилось,

пересохла река Гуамини или нет.

Итак, он снова двинулся вперед, и волей-неволей, понукаемые хлыстами и

шпорами, лошади поплелись шагом — на рысь они уже не были способны.

Талькав мог опередить спутников, ибо Таука в несколько часов домчала бы

его до берегов реки. Несомненно, он подумывал об этом, но несомненно

также, что он не желал бросать своих спутников одних среди этой пустыни и,

чтобы не опережать их, заставил своего скакуна умерить шаг.

Таука не без сопротивления, то становясь на дыбы, то испуская звонкое

ржанье, умеряла свой аллюр, и не столько силой, сколько увещаниями удалось

хозяину подчинить коня своей воле. Талькав действительно разговаривал со

своей лошадью, и если Таука не отвечала ему, то во всяком случае она его

понимала. Надо думать, что доводы патагонца были очень вески, так как,

«поспорив» некоторое время, Таука сдалась на увещания хозяина и

подчинилась ему, хотя и продолжала грызть удила.

Но если Таука поняла Талькава, то и Талькав понял скакуна. Умное

животное каким-то высшим инстинктом учуяло признаки влажности в воздухе;

оно жадно втягивало воздух, двигая и щелкая языком, словно смачивало его

благодетельной влагой.

Патагонцу было ясно: вода близко. Он подбодрил спутников, объяснив им

нетерпение коня. Вскоре две другие лошади тоже почуяли близость воды.

Собрав последние силы, они понеслись вскачь вслед за конем индейца.

Около трех часов пополудни в углублении почвы блеснула светлая полоса.

Она переливалась под лучами солнца.

— Вода! — воскликнул Гленарван.

— Да, вода, вода! — крикнул Роберт.

Теперь не нужно было подгонять лошадей. Бедные животные, почувствовав

прилив сил, помчались вперед. В несколько минут они доскакали до реки

Гуамини и, как были, вместе с всадниками, бросились по грудь в

благодетельные воды. Хозяева поневоле последовали их примеру и приняли

ванну, о чем им не пришло в голову жалеть.

— Ах, как вкусно! — воскликнул Роберт, упиваясь водой посредине реки.

— Не пей так много, мой мальчик, — предупредил Гленарван, не подавая,

однако, сам примера умеренности.

Некоторое время ничего не было слышно, кроме громких, торопливых

глотков. Что касается Талькава, то тот пил спокойно, не спеша, маленькими

глотками, «длинными, как лассо», по патагонскому выражению. Он никак не

мог напиться, и его спутники стали опасаться, как бы он не выпил всей воды

в реке.

— Ну, видно, надежды наших друзей теперь не потерпят крушения, — сказал

Гленарван. — Доехав до Гуамини, они найдут здесь достаточно чистой и

свежей воды, если только Талькав не выпьет всю воду в реке.

— А не могли бы мы отправиться им навстречу? — спросил Роберт. — Таким

образом мы избавим их от нескольких часов тревоги и страданий.

— Конечно, мой мальчик, но в чем же мы отвезем им воду? Ведь бурдюки

остались у Вильсона. Нет, уж лучше подождать их на месте, как было

условлено. Принимая во внимание расстояние, которое им надо проехать

шагом, я полагаю, что наши друзья прибудут лишь ночью. Итак, приготовим же

для них добрый ночлег и добрый ужин.

Талькав, не дожидаясь предложения Гленарвана, отправился выбирать

подходящее место для привала. Ему посчастливилось найти на берегу реки

«рамаду» — трехсторонний загон для скота. Рамада являлась превосходным

убежищем для людей, не боящихся спать под открытым небом, как это было в

данном случае. Поэтому путники не стали искать ничего лучшего, и все трое

растянулись на земле, под солнцем, чтобы просушить промокшую одежду.

— Итак, место для ночлега найдено, — сказал Гленарван. — Позаботимся

теперь об ужине. Надо, чтобы наши друзья остались довольны посланными

вперед гонцами. Надеюсь, что им не придется жаловаться. Мне кажется, что,

поохотившись часок, мы не потеряем времени даром. Ты готов, Роберт?

— Да, сэр, — ответил мальчик, вставая на ноги и поднимая ружье.

Мысль об охоте пришла Гленарвану в голову потому, что берега Гуамини,

казалось, были местом встречи всей дичи окрестных равнин. Целыми стаями

поднимались в воздух «тинаму» — род красных куропаток, водящихся в пампе,

черные рябчики из породы ржанок, именуемые «теру-теру», желтые коростели и

водяные курочки с великолепным зеленым оперением.

Что же касается четвероногих, то их не было видно. Но Талькав, указав

на высокие травы и густые лесные поросли, дал понять, где именно

притаились животные. Охотникам достаточно было сделать лишь несколько

шагов, чтобы очутиться в месте, равного которому по обилию дичи нельзя

было найти на целом свете.

Для начала они предпочли дичь четвероногую дичи пернатой: их первые

выстрелы были направлены на крупную дичь пампы. Вскоре они вспугнули сотни

косуль и гуанако, подобных тем, которые так неистово обрушились на них в

вершинах Кордильер. Но эти пугливые животные быстро умчались, так что

оказалось невозможным приблизиться к ним на расстояние ружейного выстрела.

Охотники решили преследовать другую дичь, которая к тому же была

значительно вкуснее. Подстрелили штук двенадцать красных куропаток и

коростелей, кроме того, Гленарван убил метким выстрелом пекари —

«таи-тетр». Мясо этого толстокожего животного с рыжеватой шерстью очень

вкусно, и на него не жаль было потратить порох.

Меньше чем в полчаса охотники без труда настреляли столько дичи,

сколько им было необходимо. Роберт не отстал от других; он застрелил

редкое животное из семейства неполнозубых — «армадилла», нечто вроде

«тату» — броненосца, длиной в полтора фута, покрытого панцирем из

подвижных костистых пластинок. Это было очень жирное животное, и, по

словам патагонца, мясо его представляло настоящее лакомство. Роберт очень

гордился своей удачей.

Что касается Талькава, то он показал своим спутникам, как охотятся на

«нанду» — разновидность водящегося в пампе страуса, отличающегося

удивительной быстротой в беге. Имея дело с таким быстроногим животным,

индеец не стал прибегать к хитрости. Он погнал Тауку галопом прямо на

этого страуса, стремясь сразу настичь его, ибо, не сделай он этого, тот

лишь замучил бы и лошадь и охотника, непрерывно петляя во время быстрого

бега.

Приблизившись к нанду на необходимое расстояние, Талькав метнул бола

могучей рукой так ловко, что он сейчас же обвился вокруг ног страуса, и

тот сразу остановился. Еще несколько секунд — и нанду лежал распростертый

на земле.

Индеец постарался поймать нанду не из охотничьего тщеславия, а потому,

что мясо этого страуса очень вкусно и Талькаву хотелось добыть это яство

для общего стола.

Итак, в рамаду принесли связку красных куропаток, страуса Талькава,

пекари Гленарвана и броненосца Роберта. Со страуса и пекари тотчас же

содрали жесткую кожу и нарезали их мясо тонкими ломтиками. Что же касается

броненосца, то это ценное животное носит на себе собственный противень, на

котором его можно изжарить, и его положили на раскаленные уголья в его же

панцире.

Трое охотников удовольствовались за ужином одними куропатками, более

питательную пищу они оставили друзьям. К ужину подали чистую прозрачную

воду, показавшуюся всем вкуснее всех портвейнов мира, вкуснее даже, чем

«ускебо» [род ячменной водки, настоенной на дрожжах], столь любимая в

Шотландии.

Не забыли и о лошадях. В рамаде нашлось такое огромное количество сена,

что его хватило и лошадям и для подстилки.

Когда же приготовления были закончены, Гленарван, Роберт и индеец

завернулись в пончо и улеглись на перину, набитую «альфафарой», — обычное

ложе охотников в пампе.

19. КРАСНЫЕ ВОЛКИ

Настала ночь, ночь перед новолунием, когда луна невидима для всех

обитателей Земли. Лишь звезды озаряли слабым светом равнину. Река Гуамини

бесшумно катила свои воды, подобно широкой спокойной масляной струе,

скользящей по мрамору. Птицы, четвероногие и пресмыкающиеся отдыхали от

дневной усталости. Безмолвие пустыни распростерлось над необъятной пампой.

Гленарван, Роберт и Талькав последовали общему примеру: растянувшись на

мягком ложе из люцерны, они спали крепким сном. Обессиленные усталостью

лошади улеглись на землю. Лишь Таука, как настоящий чистокровный конь,

спала стоя, сохраняя и в спящем состоянии тот же гордый вид, как в

бодрствующем, готовая мчаться вперед по первому зову хозяина. В загоне

царил глубокий покой. Костер догорал, изредка озаряя последними вспышками

безмолвную тьму.

Около десяти часов вечера, проспав очень недолго, индеец проснулся. Он

стал зорко вглядываться во что-то и к чему-то прислушиваться. Видимо,

Талькав хотел кого-то захватить врасплох. Вскоре обычно невозмутимое лицо

его отразило смутную тревогу. Что услышал он? Подкрадывающихся ли к ним

бродяг индейцев, или ягуаров, или полосатых тигров, или иных хищных

зверей, которых могла привлечь в эти места близость реки? Это

предположение показалось ему, очевидно, наиболее вероятным, так как он

бросил быстрый взгляд на сваленный в загоне запас топлива, и его

беспокойство возросло.

Действительно, весь запас сухой альфафары должен был скоро догореть и

не мог надолго держать на расстоянии дерзких хищников.

Но делать было нечего. Талькаву оставалось только ждать событий, и он

ждал, облокотившись на руки, вперив взор вдаль, словно человек, которого

внезапно разбудила какая-то надвигающаяся опасность.

Так прошел час. Всякий другой на месте Талькава был бы успокоен

царившей кругом тишиной и снова бы уснул. Но там, где чужестранец ничего

не заметил бы, индеец, в силу присущей ему обостренной чуткости и

природного инстинкта, почуял близкую опасность. В то время, как Талькав

прислушивался и приглядывался, Таука глухо заржала, повернув голову к

входу в рамаду; она потянула ноздрями воздух. Патагонец быстро

приподнялся.

— Таука учуяла какого-то врага, — пробормотал он и, выйдя из рамады,

стал внимательно осматривать равнину.

Было тихо, но неспокойно. Талькав заметил какие-то тени, бесшумно

скользившие среди поросли курра-мамеля. Там и сям сверкали яркие точки,

они то исчезали, то вспыхивали вновь, двигались, пересекая друг друга во

всех направлениях. Казалось, что это плясали по зеркалу огромной лагуны

отблески каких-то сказочных огромных фонарей. Чужестранец, несомненно,

принял бы эти летающие искры за светляков, чье мерцание можно увидеть

ночью во многих местах пампы, но Талькава это не могло обмануть: патагонец

понял, с каким врагом предстояло иметь дело. Зарядив ружье, он встал на

страже у входа в загон.

Долго ждать не пришлось. В пампе послышался странный не то лай, не то

вой. Ответом на него был выстрел из карабина, а затем последовали

неистовые завывания, исходившие, казалось, из сотни глоток.

Гленарван и Роберт, внезапно разбуженные, вскочили.

— Что случилось? — спросил Роберт.

— Уж не индейцы ли? — сказал Гленарван.

— Нет, — ответил Талькав, — агуары.

— Агуары? — вопросительно глядя на Гленарвана, повторил Роберт.

— Да, — ответил Гленарван, — красные волки пампы.

Схватив ружья, Гленарван и юный Роберт присоединились к индейцу.

Талькав указал на равнину, откуда доносился оглушительный вой. Роберт

инстинктивно сделал шаг назад.

— Ты не боишься волков, мой мальчик? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — твердо ответил мальчик. — Когда я с вами, то я вообще

ничего не боюсь.

— Тем лучше. Эти агуары не очень-то страшные звери, и не будь их такое

множество, я вообще не обратил бы на них внимания.

— Пусть много! — отозвался Роберт. — Мы хорошо вооружены, попробуй-ка

подойди к нам!

— Мы им покажем!

Говоря так, Гленарван хотел только успокоить мальчика, но в глубине

души он не без страха думал об этом ночном нападении бесчисленного

множества разъяренных волков. Быть может, их были там целые сотни, и трем

человекам, пусть даже и хорошо вооруженным, немыслимо было одолеть такое

множество хищников.

Когда патагонец произнес слово «агуар», Гленарван тотчас вспомнил

название, данное пампскими индейцами красному волку. Этот хищник известен

у натуралистов под именем «canis-Jubatus». Ростом он с крупную собаку, у

него лисья морда и красно-бурая шерсть; вдоль всего хребта, по спине, идет

черная грива. Зверь этот очень проворен и силен. Он живет обычно в

болотистых местах и преследует водящуюся там дичь вплавь. Ночь выгоняет

красного волка из его берлоги, в которой он спит днем. Особенно боятся его

в эстансиях [большие скотоводческие хозяйства в аргентинской пампе].

Голодный агуар нападает даже на крупный скот, производя немалые

опустошения. В одиночку красный волк не опасен, но голодная стая их

представляет большую опасность, и лучше было бы встретиться с кагуаром или

ягуаром, с которыми можно сразиться один на один. По вою, раздававшемуся в

пампе, по множеству скачущих по равнине теней Гленарван понял, что на

берегах Гуамини собралась огромная стая красных волков. Хищники почуяли

верную добычу — лошадиное и человечье мясо, каждый из них жаждал вернуться

в логово с частью этой добычи. Положение, таким образом, было угрожающее.

Тем временем кольцо волков постепенно стягивалось. Проснувшиеся лошади

дрожали от страха. Лишь Таука нетерпеливо била копытом о землю, порываясь

оборвать привязь и умчаться. Хозяин успокаивал ее непрерывным свистом.

Гленарван и Роберт стояли у входа в рамаду, готовясь к обороне. Зарядив

карабины, они взяли на прицел первый ряд агуаров, как вдруг Талькав молча

приподнял вверх дула их ружей.

— Чего хочет Талькав? — спросил Роберт.

— Он запрещает нам стрелять.

— Почему?

— Быть может, он находит, что агуары еще далеко.

Но причина более важная побудила индейца действовать так загадочно.

Гленарван понял это, когда Талькав, открыв и перевернув свою пороховницу,

показал, что она почти пуста.

— Ну что? — спросил Роберт.

— Придется беречь огнестрельные припасы. Сегодняшняя охота дорого

обошлась нам: у нас свинец и порох на исходе. Хватит лишь выстрелов на

двадцать.

Мальчик промолчал.

— Ты не боишься, Роберт?

— Нет, сэр.

— Хорошо, мой мальчик.

В эту минуту раздался выстрел: Талькав уложил на месте слишком

предприимчивого врага. Волчья стая, надвигавшаяся тесными рядами,

отступила и сбилась в кучу шагах в ста от частокола. Тотчас же Гленарван,

по знаку индейца, стал на его место, а Талькав, собрав подстилки, сухую

траву — словом, все, что могло гореть, завалил этим вход в рамаду и бросил

в середину этой кучи пылающий уголь. Вскоре черный фон неба затянула

огненная завеса, и между языками пламени проглянула равнина, ярко

освещенная колеблющимся заревом. Гленарван понял, против какого полчища

хищников им придется обороняться. Вряд ли кому-нибудь приходилось видеть

такое огромное скопище, и к тому же таких голодных волков. Огненная

завеса, которой Талькав преградил наступление хищников, еще больше

разъярила их. Но все же некоторые приблизились к самому костру и обожгли

себе лапы. Время от времени приходилось стрелять, чтобы удержать эту

завывающую стаю, и через час штук пятнадцать убитых волков валялось на

равнине.

Теперь осажденные находились в менее опасном положении. До тех пор пока

не истощились боевые припасы и огненная завеса еще пылала у входа в

рамаду, опасаться вторжения волков было нечего. Но что делать тогда, когда

все эти способы защиты будут исчерпаны? Гленарван посмотрел на Роберта, и

сердце его сжалось. Он думал не о себе, а лишь о бедном мальчике, таком не

по годам мужественном. Роберт был бледен, но крепко держал ружье, — полный

решимости, он ожидал нападения разъяренных волков.

Между тем Гленарван, хладнокровно обдумав создавшееся положение, решил

тем или иным путем искать выхода из него.

— Через час, — сказал он, — у нас не будет ни пороха, ни пуль, ни огня,

и потому нам нечего ждать этого момента, а следует действовать немедленно.

И, обратившись к Талькаву, припоминая все испанские слова,

сохранившиеся в его памяти, он начал с ним разговор, то и дело прерываемый

выстрелами.

Не так-то легко было этим двум людям понять друг друга. К счастью,

Гленарвану были известны повадки красных волков. Не будь этого, он ничего

не понял бы из слов и жестов патагонца. Но все же прошло по крайней мере

четверть часа, прежде чем он смог передать Роберту содержание разговора с

Талькавом. Гленарван спросил индейца, что он думает об их почти

безнадежном положении.

— Что же он ответил? — спросил Роберт Грант.

— Он сказал, что нам любой ценой надо продержаться до рассвета. Агуар

выходит на добычу только ночью, а на заре возвращается к себе в берлогу.

Это ночной хищник, боящийся дневного света, — род совы, только

четвероногий.

— Что ж, будем защищаться до рассвета!

— Да, мой мальчик, и пустим в ход ножи, если не сможем защищаться

ружьями.

Талькав уже подал тому пример, и когда какой-нибудь волк слишком близко

подкрадывался к пылавшему костру, то патагонец своей длинной, вооруженной

ножом рукой рассекал пламя, и мгновение спустя нож взвивался вверх,

обагренный кровью.

Между тем средства защиты приходили к концу. Около двух часов ночи

Талькав бросил в костер последнюю охапку сухой травы, и у осажденных

оставалось зарядов всего лишь на пять выстрелов.

Гленарван тоскливо оглянулся вокруг.

Он думал об этом мальчике, стоявшем подле него, о своих товарищах, о

всех тех, кого любил. Роберт молчал. Быть может, в его детском доверчивом

воображении опасность не казалась такой грозной. Но Гленарван тревожился

за двоих и думал, что теперь все они неизбежно обречены на жестокую

смерть: быть растерзанными заживо. Не владея больше собой, он притянул

ребенка к себе. Он прижал его к груди, поцеловал в лоб, и невольные слезы

полились из его глаз.

Роберт, улыбаясь, посмотрел на него.

— Я не боюсь! — промолвил он.

— Нет, дитя мое, нет, не бойся, — ответил Гленарван. — Через два часа

наступит утро, и мы будем спасены!.. Молодец, Талькав! Молодец, мой

храбрый патагонец! — воскликнул он, увидя, как ловко индеец ударом

приклада убил двух огромных волков, порывавшихся перепрыгнуть через

огненную преграду.

Но в эту же минуту при угасающем свете костра Гленарван заметил стаю

волков, идущую сплоченными рядами на приступ рамады.

Развязка кровавой драмы приближалась. Огонь костра мало-помалу угасал,

горючее иссякло. Равнина, до сей поры освещенная, погружалась во мрак, и

во мраке опять замелькали фосфоресцирующие глаза красных волков. Пройдет

еще несколько минут, и вся огромная стая ринется в загон.

Талькав в последний раз выстрелил и прикончил еще одного врага. Истощив

боевые припасы, он скрестил руки на груди. Голова его склонилась.

Казалось, он что-то молча обдумывал. Изыскивал ли он какой-нибудь смелый,

невозможный, безрассудный способ отразить эту разъяренную свору? Гленарван

не решался спросить его.

Вдруг волки изменили план нападения: они как будто стали удаляться, их

до сей поры оглушительный вой внезапно прекратился. На равнине воцарилась

мрачная тишина.

— Они уходят, — промолвил Роберт.

— Может быть, — отозвался, прислушиваясь, Гленарван.

Но Талькав, догадавшись, о чем идет речь, отрицательно покачал головой.

Патагонец хорошо знал, что хищники до тех пор не упустят верной добычи,

пока заря не загонит их обратно в темные логова.

Однако тактика врага явно изменилась. Он уже не пытался проникнуть

сквозь вход в рамаду, но избрал новый, более страшный способ действия.

Агуары, отказавшись от попыток проникнуть сквозь вход, который люди столь

упорно отстаивали огнем и оружием, обошли рамаду кругом и дружным натиском

пытались проникнуть в нее с противоположной стороны. Уже слышно было, как

когти хищников впиваются в полусгнившее дерево. Между расшатанными кольями

частокола просовывались мощные лапы, окровавленные морды. Перепуганные

лошади, сорвавшись с привязи, метались по загону, обезумев от ужаса.

Гленарван схватил мальчика, прижал его к себе, решив защищать его до

последней возможности. Быть может, у него мелькнула даже безумная мысль

попытаться спастись с Робертом бегством, но в этот миг взгляд его упал на

индейца. Талькав, только что метавшийся, словно дикий зверь, по загону,

вдруг подошел к своей дрожавшей от нетерпения лошади и начал тщательно

седлать ее, не забывая ни одного ремешка, ни одной пряжки. Казалось,

возобновившийся с удвоенной силой вой хищников перестал беспокоить его.

Гленарван наблюдал за Талькавом с мрачным ужасом.

— Он бросает нас на произвол судьбы! — воскликнул он, видя, что Талькав

взял в руки поводья лошади, как всадник, готовый сесть в седло.

— Талькав? Никогда! — отозвался Роберт.

Действительно, индеец думал не о том, чтобы покинуть друзей, а о том,

чтобы спасти их ценой собственной жизни.

Таука была оседлана: она грызла удила и нетерпеливо прыгала на месте;

глаза ее, полные огня, метали молнии. Конь понял намерение хозяина. В тот

момент, когда индеец, уцепившись за гриву, готовился вскочить на коня,

Гленарван судорожным движением удержал его за руку.

— Ты покидаешь нас? — спросил он, жестом указывая на часть равнины, где

не было волков.

— Да, — ответил индеец, понявший Гленарвана. И добавил по-испански: —

Таука — хорошая лошадь! Быстроногая! Увлечет за собой волков.

— О, Талькав! — воскликнул Гленарван.

— Скорей, скорей! — торопил индеец.

— Роберт! Мальчик мой! Ты слышишь? — сказал Гленарван Роберту дрожащим

от волнения голосом. — Он хочет пожертвовать собой ради нас! Хочет

умчаться в пампу и увлечь за собой всю стаю.

— Друг Талькав! — крикнул Роберт, бросаясь к ногам патагонца. — Друг

Талькав, не покидай нас!

— Нет, он нас не покинет, — сказал Гленарван и, обернувшись к индейцу,

добавил: — Едем вместе!

И он указал на обезумевших от страха лошадей, прижавшихся к столбам

частокола.

— Нет, — возразил индеец, понявший его намерение. — Плохие лошади.

Перепуганные. Таука — хороший конь.

— Ну что ж, пусть будет так! — сказал Гленарван. — Талькав не покинет

тебя, Роберт. Он показал мне, что я должен сделать. Я должен ехать, а он —

остаться с тобой.

И, схватив за уздечку Тауку, он сказал:

— Поеду я!

— Нет, — спокойно ответил патагонец.

— Поеду я! — воскликнул Гленарван, вырывая из рук Талькава повод. —

Спасай мальчика! Доверю тебе, Талькав!

Гленарван в своем возбуждении перемешивал испанские слова с

английскими. Но что значит язык! В такие грозные мгновения жест бывает

красноречивей слов, люди сразу понимают друг друга.

Однако Талькав не соглашался, спор затягивался, а опасность с секунды

на секунду возрастала. Изгрызенные колья частокола уже трещали под

натиском волков.

Ни Гленарван, ни Талькав не склонны были уступить друг другу. Индеец

увлек Гленарвана ко входу в загон; он указывал ему на свободную от волков

равнину. Своей страстной речью он хотел втолковать Гленарвану, что нельзя

терять ни секунды и что в случае неудачи в наибольшей опасности окажутся

оставшиеся, что он лучше всех знает Тауку и он один сумеет использовать

для общего спасения изумительную легкость и быстроту ее бега. Но Гленарван

в ослеплении упорствовал: он во что бы то ни стало хотел пожертвовать

собой, как вдруг что-то сильно толкнуло его. Таука прыгала, взвивалась на

дыбы и внезапно, рванувшись вперед, перелетела через огненную преграду и

трупы волков, и уже издали до них донесся детский голос:

— Да спасет вас бог, сэр!

Гленарван и Талькав успели заметить Роберта, вцепившегося в гриву

Тауки, — он промелькнул и исчез во мраке.

— Роберт! Несчастный! — вскричал Гленарван.

Но этого крика не расслышал даже индеец: раздался ужасающий вой.

Красные волки бросились вслед за ускакавшей лошадью и помчались с

невероятной быстротой на запад.

Талькав и Гленарван выбежали за ограду рамады. На равнине уже снова

воцарилась тишина, лишь вдали среди ночного мрака смутно ускользала

какая-то волнообразная линия.

Потрясенный Гленарван, ломая в отчаянии руки, упал на землю. Он

взглянул на Талькава. Тот улыбался с обычным спокойствием.

— Таука — хорошая лошадь! Храбрый мальчик! Он спасется! — повторял

патагонец, утвердительно кивая головой.

— А если он упадет? — спросил Гленарван.

— Не упадет!

Несмотря на уверенность Талькава, несчастный Гленарван провел ночь в

страшной тревоге. Он и не думал о том, от какой опасности избавился с

исчезновением волков. Он порывался пуститься на поиски Роберта, но индеец

удерживал его. Он убеждал его, что их лошади не догонят Тауку, что она,

конечно, опередила своих врагов, что найти ее в темноте невозможно и что

следует дождаться рассвета и только тогда ехать на поиски Роберта.

В четыре часа утра начала заниматься заря. Сгустившиеся на горизонте

туманы постепенно светлели.

Прозрачная роса пала на равнину, и высокие травы зашелестели от

предрассветного ветерка. Пора было отправляться в путь.

— В дорогу! — сказал индеец.

Гленарван молча вскочил на лошадь Роберта. Вскоре всадники уже неслись

галопом на запад, придерживаясь прямого направления, от которого не должен

был отклоняться и второй отряд.

В течение часа они мчались, не замедляя хода, ища глазами Роберта, и на

каждом шагу боялись натолкнуться на его окровавленный труп. Гленарван

безжалостно погонял шпорами коня. Наконец послышались ружейные выстрелы,

стреляли через определенные промежутки, очевидно подавая сигнал.

— Это они! — воскликнул Гленарван.

Оба всадника пришпорили коней и несколько минут спустя доскакали до

отряда, предводительствуемого Паганелем. У Гленарвана вырвался крик

радости: Роберт был здесь, живой, невредимый, верхом на великолепной

Тауке, весело заржавшей при виде хозяина!

— Ах, мое дитя! Мое дитя! — с невыразимой нежностью воскликнул

Гленарван.

Он и Роберт соскочили на землю и бросились в объятия друг другу.

Затем наступила очередь индейца прижать к груди мужественного сына

капитана Гранта.

— Он жив! Он жив! — восклицал Гленарван.

— Да, — ответил Роберт, — благодаря Тауке!

Но еще до того, как индеец услышал эти полные признательности слова, он

уже благодарил своего коня — говорил с ним, целовал его, словно в жилах

этого благородного животного текла человеческая кровь.

Затем, обернувшись к Паганелю, патагонец указал на Роберта.

— Храбрец! — сказал он и, пользуясь индейской метафорой для определения

отваги, добавил: — Шпоры его не дрожали.

— Скажи, дитя мое, почему ты не дал мне или Талькаву сделать эту

последнюю попытку спасти тебя? — спросил Гленарван, обнимая Роберта.

— Сэр, — ответил мальчик, и в голосе его звучала горячая благодарность,

— на этот раз за мной была очередь пожертвовать собой. Талькав уже спас

однажды мне жизнь, а вы спасете жизнь моего отца!

20. АРГЕНТИНСКИЕ РАВНИНЫ

Как ни радостна была встреча, но после первых излияний Паганель, Остин,

Вильсон, Мюльреди, все, за исключением, быть может, одного майора

Мак-Наббса, почувствовали, что умирают от жажды. К счастью, Гуамини

протекала невдалеке. Путешественники немедленно двинулись в путь, и в семь

часов утра маленький отряд достиг загона. При виде нагроможденных у входа

волчьих трупов легко можно было представить себе, сколь яростна была атака

врага и сколь энергична оборона.

Когда путешественники утолили жажду, их угостили в ограде загона

чрезвычайно обильным завтраком. Филе нанду было признано очень вкусным, а

тату, зажаренный в собственном панцире, — изысканным лакомством.

— Вкушать такие изумительные яства в умеренном количестве было бы

неблагодарностью по отношению к провидению, — заявил Паганель. — Долой

умеренность!

И он действительно наелся до отвала, но здоровье его от этого не

пострадало благодаря воде Гуамини, которая, по мнению ученого, обладала

свойствами, чрезвычайно способствующими пищеварению.

В десять часов утра Гленарван, не желая повторять ошибку Ганнибала,

чрезмерно задержавшегося в Капуе, подал сигнал к отъезду. Бурдюки

наполнили водой, и отряд тронулся в путь. Отдохнувшие, сытые лошади быстро

мчались вперед и почти все время скакали легким галопом. Местность,

благодаря близости воды более влажная, стала и более плодородной, но столь

же необитаемой.

2 и 3 ноября прошли без всяких приключений. Вечером 3-го числа

путешественники, уже привычные к длинным переходам, сделали привал на

границе между пампой и провинцией Буэнос-Айрес. Отряд покинул бухту

Талькауано 14 октября. Таким образом, он сделал за двадцать два дня

переход в четыреста пятьдесят миль; иными словами, уже две трети пути

были, к счастью, пройдены.

Утром следующего дня путешественники перешли условную границу,

отделяющую аргентинские равнины от пампы. Именно тут Талькав надеялся

встретить касиков, в руках которых — в чем он был уверен — находятся Гарри

Грант и его два товарища по плену.

Из четырнадцати провинций, составляющих Аргентинскую республику,

провинция Буэнос-Айрес самая обширная и самая населенная. На юге между

шестьдесят четвертым и шестьдесят пятым градусами она граничит с индейской

территорией. Почва этой провинции чрезвычайно плодородна, климат

необыкновенно здоровый. Она представляет собой почти идеально гладкую

равнину, простирающуюся до подножья гор Тандиль и Тапалькем, покрытую

злаками и бобовыми кустарниковыми растениями.

С момента, как путешественники покинули берега Гуамини, они, к своему

немалому удовлетворению, установили заметное снижение температуры. Средняя

температура днем была не более 17 градусов по Цельсию. Сильные холодные

ветры, постоянно дующие из Патагонии, непрерывно охлаждали воздух.

Животные и люди, сильно страдавшие от засухи и зноя, теперь дышали полной

грудью. Ехали бодро и уверенно. Но, вопреки уверениям Талькава, край

оказался совершенно безлюдным, или, точнее сказать, обезлюдевшим.

Путь к востоку, вдоль тридцать седьмой параллели, по которому двигался

отряд, тянулся вдоль небольших озер с пресной или соленой водой. У воды

под сенью кустов порхали проворные корольки, пели веселые жаворонки; тут

же мелькали тангары — соперники колибри по своему разноцветному блестящему

оперению. Эти красивые птицы весело хлопали крыльями, не обращая внимания

на скворцов с красными погонами и красной грудью, которые важно

расхаживали взад и вперед по откосам дороги. На колючих кустах

раскачивалось, словно креольский гамак, подвижное гнездо птицы «аннубис»,

а по берегам озер, распуская по ветру огненного цвета крылья, целыми

стаями бродили великолепные фламинго. Тут же виднелись их гнезда, имевшие

форму усеченного конуса примерно в фут вышиной, во множестве расположенные

один возле другого, образуя нечто вроде городка. Приближение всадников не

очень встревожило фламинго, и это крайне не понравилось ученому Паганелю.

— Мне давно хотелось увидеть, как летают фламинго, — сказал он майору.

— Вот и прекрасно! — отозвался майор.

— И поскольку представляется случай, то я им и воспользуюсь.

— Воспользуйтесь, Паганель.

— Пойдемте со мной, майор; пойдем и ты, Роберт. Мне нужны свидетели.

И Паганель, пропустив вперед большинство своих спутников, направился в

сопровождении майора и Роберта к стае краснокрылых. Приблизившись к ним на

расстояние ружейного выстрела, географ выстрелил холостым зарядом, так как

не хотел напрасно проливать птичью кровь, и фламинго, словно сговорившись,

поднялись и всей стаей улетели. Паганель в это время внимательно наблюдал

за ними сквозь очки.

— Ну что, заметили вы, как они летают? — спросил он майора, когда стая

скрылась из виду.

— Конечно, — ответил Мак-Наббс. — Только слепой не увидел бы этого.

— Скажите, похож, по-вашему, летящий фламинго на оперенную стрелу?

— Нисколько.

— Ни малейшего сходства, — прибавил Роберт.

— Я был уверен в этом, — с довольным видом заявил ученый. — Однако это

не помешало моему знаменитому соотечественнику Шатобриану сделать это

неудачное сравнение фламинго со стрелой. Запомни, Роберт: сравнение — это

самая опасная риторическая форма. Опасайся сравнений всю свою жизнь и

прибегай к ним лишь в крайних случаях.

— Итак, вы довольны результатом вашего опыта? — спросил майор.

— Я в восторге.

— И я тоже. Но пришпорим коней: по милости вашего знаменитого

Шатобриана мы почти на целую милю отстали.

Когда они догнали своих спутников, то Паганель увидел, что Гленарван

ведет какой-то оживленный разговор с индейцем, видимо плохо понимая его.

Талькав то и дело умолкал, внимательно вглядываясь в горизонт, и всякий

раз на его лице отражалось сильное удивление.

Гленарван, не видя подле себя своего обычного переводчика, попытался

сам расспросить индейца, но тщетно. И как только он заметил

приближавшегося ученого, так уже издали крикнул ему:

— Скорей идите сюда, друг Паганель, мы с Талькавом никак не можем

понять друг друга!

Побеседовав несколько минут с патагонцем, Паганель обратился к

Гленарвану.

— Талькав, — сказал он, — очень удивлен одним, в самом деле, странным

явлением.

— Каким же?

— Тем, что нигде кругом не видно ни индейцев, ни даже их следов. Обычно

их отряды всегда пересекают эти равнины во всех направлениях: то эти

индейцы гонят выкраденный скот, то пробираются к самым Кордильерам, чтобы

продавать там местного изделия ковры и бичи, сплетенные из кожи.

— А чем объясняет Талькав исчезновение индейцев?

— Он сам ничего не понимает и удивляется.

— Но каких индейцев рассчитывал он встретить в этой части пампасов?

— Как раз тех, в чьих руках находились пленники европейцы; индейцев,

находящихся под властью касиков Кальфоукоура, Катриеля или Янчетруса.

— Что это за люди?

— Это вожди некогда могущественных племен. Лет тридцать тому назад их

оттеснили в горы. С той поры они подчинились Аргентине — насколько,

впрочем, способен подчиниться индеец — и кочуют по пампе и по провинции

Буэнос-Айрес. И я удивлен не менее Талькава тем, что нам нигде не

попадаются следы индейцев в этих местностях, где они обычно разбойничают.

— Но, в таком случае, что же нам следует предпринять? — спросил

Гленарван.

— Сейчас узнаю, — ответил Паганель.

И, поговорив несколько минут с Талькавом, он сказал:

— То, что советует патагонец, кажется мне очень разумным. По его

мнению, нам следует продолжать путь на восток до форта Независимый, и если

даже там мы не получим никаких сведений о капитане Гранте, то, во всяком

случае, узнаем, куда девались индейцы аргентинских равнин.

— А форт этот далеко отсюда? — поинтересовался Гленарван.

— Нет, он расположен на Сьерра-Дель-Тандиль, милях в шестидесяти

отсюда.

— И когда же мы доберемся туда?

— Послезавтра к вечеру.

Гленарван был чрезвычайно смущен этим обстоятельством. Казалось, меньше

всего можно было ожидать, что в пампе не встретятся индейцы. Обычно их

здесь бывает слишком много. Очевидно, какое-то исключительное

обстоятельство заставило индейцев исчезнуть. Но если Гарри Грант

действительно находится в плену у одного из этих племен, то очень важно

было узнать, куда же увели его индейцы: на север или на юг? Этот вопрос

тревожил Гленарвана. Необходимо было не сбиться со следов капитана, и

потому разумней всего было последовать совету Талькава и ехать до селения

Тандиль. Там, по крайней мере, можно будет с кем-нибудь переговорить…

Около четырех часов пополудни на горизонте обрисовался холм, который в

такой плоской местности казался горой. Это была Сьерра-Тапалькем, у

которой путники расположились лагерем на ночь.

На следующий день они беспрепятственно перебрались через

Сьерру-Тапалькем: продвигаться приходилось по отлогим песчаным склонам.

Перебраться через такую горную цепь людям, перевалившим через Анды,

казалось делом легким. Лошадям почти не пришлось замедлять ход. В полдень

всадники миновали заброшенный форт Тапалькем — это первое звено цепи

крепостей, которые тянулись вдоль южной границы, защищая ее от набегов

индейцев. Но, ко все возраставшему изумлению Талькава, индейцев и следа не

было. Однако около полудня вдали появились три всадника, хорошо

вооруженных, на прекрасных конях. Некоторое время они наблюдали за

маленьким отрядом, но, не дав возможности приблизиться к ним, умчались с

невероятной быстротой. Гленарван был в ярости.

— Гаучо, — пояснил патагонец, давая этим туземцам то название, которое

вызвало в свое время горячий спор между майором и Паганелем.

— А, гаучо, — воскликнул Мак-Наббс, — ну, Паганель, ведь сегодня

северный ветер не дует, так что же вы скажете об этих мирных пастухах?

— Скажу, что они производят впечатление настоящих бандитов! — ответил

Паганель.

— А от впечатления до действительности, мой дорогой ученый…

— Только один шаг, мой дорогой майор!

Признание Паганеля вызвало общий взрыв хохота, но это нисколько не

смутило его. Он сообщил даже кое-что Интересное об этих индейцах.

— Я где-то читал, — сказал он, — что у арабов очень злой склад рта, но

доброе выражение глаз. А вот у дикарей Америки как раз обратное. У них

очень злые глаза.

Ни один физиономист не мог бы правильней определить расу индейцев.

Между тем путешественники, по указанию Талькава, ехали, держась близко

друг от друга: как ни был пустынен этот край, все же следовало

остерегаться неожиданного нападения. Однако эти меры предосторожности

оказались излишними, и в тот же вечер маленький отряд без помехи

расположился на ночлег в пустой обширной тольдерии, где кассик Катриель

имел обыкновение собирать свои отряды. Патагонец обследовал землю кругом и

по отсутствию на земле свежих следов пришел к заключению, что тольдерия

давно пустовала.

На следующий день Гленарван и его спутники снова оказались в степи.

Показались первые из расположенных вдоль горной цепи Тандиль эстансии. Но

Талькав посоветовал не делать привала, а продолжать двигаться к форту

Независимый, где только и можно было выяснить причину столь странного

опустения края.

Снова стали встречаться деревья, так редко попадавшиеся после

Кордильер, большинство их было посажено уже после заселения американской

территории европейцами. Здесь привились четочные деревья, персиковые,

тополя, ивы, акации; все они росли без всякого ухода быстро и пышно. Гуще

всего деревья окаймляли «коррали» — обширные загоны для скота, обнесенные

частоколом, где паслись и откармливались целыми тысячами быки, бараны,

коровы и лошади. Все эти животные были помечены клеймом своего хозяина.

Множество крупных и бдительных собак охраняло их. На слегка пропитанной

солью земле, расстилающейся у подножия гор, росла сочная трава, самый

подходящий корм для скота. Вот почему именно на этой земле предпочитают

строить эстансии. Во главе скотоводческих хозяйств стоят заведующий и его

помощник, имеющие в своем распоряжении пеонов, по четыре человека на

каждую тысячу голов скота. Эти люди ведут жизнь библейских пастырей. Их

стада столь же многочисленны, а быть может, даже более многочисленны, чем

стада, некогда заполнявшие равнины Месопотамии.

Паганель обратил внимание спутников на еще одно любопытное явление,

свойственное этим плоским равнинам: на миражи. Так, эстансия издали

казалась большим островом, а окружающие ее тополя и ивы словно отражались

в прозрачных водах, отступавших назад по мере приближения

путешественников. Иллюзия была настолько полной, что путники снова и снова

поддавались обману.

В течение 6 ноября отряд проехал мимо нескольких эстансий, а также

одной-двух саладеро. Именно здесь животное, откормленное на сочных

пастбищах, подставляет выю под кож мясника. Саладеро — одновременно и

солильня. Здесь не только убивают, но и засаливают мясо животных. Эта

отвратительная работа начинается обычно в конце весны.

Саладеросы отправляются за животными в коррали; они ловят их там при

помощи лассо, которым владеют с большой ловкостью, отводят в саладеро и

здесь быков, волов, коров, овец убивают сотнями, сдирают с них шкуру и

разделывают на туши. Но нередко бывает, что быки сопротивляются. Тогда

саладеросы превращаются в тореадоров. Эту опасную работу они выполняют

изумительно ловко и чрезвычайно жестоко. Вообще эта резня представляет

ужасное зрелище. Ничего не может быть отвратительней окрестностей

саладеро. Из этих страшных загонов, насыщенных зловонными испарениями,

доносятся свирепые крики саладеросов, зловещий лай собак, протяжный вой

издыхающих животных, а урбусы и орасы, эти огромные грифы аргентинских

равнин, тысячами слетевшиеся издалека, вырывают в это время у саладеросов

еще трепещущие внутренности их жертв.

Но сейчас в этих бойнях царили тишина, покой и безлюдье. Час

грандиозного убоя еще не пробил.

Талькав торопил отряд. Он хотел в тот же вечер попасть в форт

Независимый. Лошади, подгоняемые седоками и увлеченные Таукой, мчались

среди высоких злаков. По пути всадникам попадались фермы, окруженные

зубчатыми изгородями и защищенные глубокими рвами. На кровле каждого

главного дома фермы имелась терраса, с которой обитатели, всегда готовые к

бою, могли вести перестрелку с разбойниками.

Гленарвану, быть может, удалось бы получить на этих фермах сведения,

которых он добивался, но безопаснее было доехать до селения Тандиль.

Поэтому всадники, нигде не останавливаясь, поехали дальше. Переправились

вброд через две речки: Рио-Уэсос и несколькими милями дальше —

Рио-Чапалеофу. Вскоре горная цепь Тандиль развернула под ногами лошадей

зеленые скаты своих первых уступов, и спустя час в глубине узкого ущелья

показалось селение, над которым царили зубчатые стены форта Независимый.

21. ФОРТ НЕЗАВИСИМЫЙ

Сьерра-Тандиль возвышается над уровнем моря на тысячу футов. Эта горная

цепь образовалась в первобытные времена, задолго до появления органической

жизни на земле, видоизменяясь под влиянием подземного жара. Она состоит из

чередующихся полукруглых гнейсовых холмов, поросших травой. Округ Тандиль,

носящий имя этой горной цепи, занимает всю южную часть провинции

Буэнос-Айрес и разграничивается отлогостью, по которой стекают, по

направлению к северу, ручьи, берущие свое начало на ее скатах.

Население округа Тандиль состоит приблизительно из четырех тысяч

жителей. Административный центр его — селение Тандиль ютится у подошвы

северных склонов гор, под защитой форта Независимый. Протекающая здесь

речка Чапалеофу придает селению довольно живописный вид. Селение

отличалось одной особенностью, о которой не мог не знать Паганель: его

жители состоят из французских басков [народ, населяющий Страну Басков и

восточную часть Наварры в Испании, а за ее пределами — западную часть

Нижних Пиренеев (Франция)] и колонистов-итальянцев. Действительно,

французы первые основали колонии по нижнему течению Ла-Платы, а в 1828

году для защиты новой колонии от частых нападений индейцев, которые

отстаивали свои владения от чужеземцев, французом Паршаппом выстроен был

форт Независимый. В этом деле ему помог знаменитый французский ученый

Алсид д’Орбиньи, который превосходно знал, изучил и описал эту часть Южной

Америки.

Селение Тандиль — довольно важный торговый пункт. На его «галерах» —

высоких двухколесных телегах, запряженных волами и очень удобных для

передвижения по дорогам равнины, — добираются до Буэнос-Айреса в

двенадцать дней, поэтому население поддерживает с этим городом оживленную

торговлю. Жители Тандиля возят туда на продажу скот из своих эстансий,

соленое мясо из своих саладеро и очень своеобразные изделия индейской

промышленности, как-то: бумажные и шерстяные ткани, изысканные плетения из

кожи и тому подобное. В Тандиле имеются, не считая некоторого количества

довольно комфортабельных жилых домов, также школы и церкви, чтобы люди не

прослыли невеждами как в жизни земной, так и в жизни небесной.

Рассказав обо всех этих подробностях, Паганель добавил, что в Тандиле,

несомненно, удастся получить интересующие их сведения от местных жителей;

к тому же в форте всегда находится гарнизон национальных войск. Итак,

Гленарван распорядился поставить лошадей на конюшне довольно приличной на

вид фонды [постоялый двор], затем Паганель, майор, Роберт и он в

сопровождении Талькава направились в форт Независимый.

Поднявшись немного в гору, они оказались у крепостных ворот, весьма

небрежно охраняемых часовым-аргентинцем. Он пропустил путешественников

беспрепятственно, что доказывало либо чрезвычайную беспечность, либо его

полнейшую уверенность в безопасности здешних мест.

На площади крепости происходило строевое ученье, самому старшему из

солдат было лет двадцать, а самому младшему не более семи. По правде

говоря, что была дюжина детей и подростков, довольно ловко упражнявшихся в

фехтовании. Форменная одежда их состояла из полосатой сорочки, стянутой

кожаным поясом. Ни панталон, ни коротких, до колен, штанов, ни коротких

шотландских юбок и в помине не было. Впрочем, при такой теплой погоде

можно было свободно позволить себе так легко одеваться. Паганель сразу

составил себе хорошее мнение о правительстве, не растрачивающем зря

государственные средства на всякие галуны. Каждый вооружен был ружьем и

саблей, но ружье было слишком тяжело, а сабля слишком длинна. Все были

смуглые и походили друг на друга, равно как и обучающий их капрал. Это,

по-видимому, были, как впоследствии и оказалось, двенадцать братьев,

которых обучал строевой науке тринадцатый.

Паганель не удивился. Будучи посвящен в местную статистику, он знал,

что среднее количество детей в семье здесь обычно бывает более девяти, но

его чрезвычайно изумило то, что юные воины маршировали как французские

солдаты, ловко выполняя основные двенадцать приемов зарядки ружей, и что

капрал отдавал порою команду на родном языке географа.

— Вот это оригинально! — промолвил он.

Но Гленарван явился в форт Независимый не для того, чтобы глазеть на

то, как какие-то мальчуганы упражняются в строевом искусстве; еще менее

интересовали его их национальность и происхождение. Поэтому он не дал

Паганелю возможности вдосталь налюбоваться ими, а попросил его вызвать

коменданта. Паганель передал эту просьбу капралу, и один из аргентинских

солдат направился к домику, служившему казармой.

Спустя несколько минут появился сам комендант. Это был человек лет

пятидесяти, еще крепкий, с военной выправкой. У него были жесткие усы,

выдающиеся скулы, волосы с проседью, повелительный взгляд. Такова была

внешность коменданта, поскольку можно было судить об этом сквозь густые

клубы дыма, вырывавшиеся из его короткой трубки. Его походка и

своеобразная манера держаться напомнили Паганелю старых унтер-офицеров его

родины.

Талькав, подойдя к коменданту, представил ему Гленарвана и его

спутников. В то время как Талькав говорил, комендант так пристально

вглядывался в Паганеля, что это могло смутить любого посетителя. Ученый,

не понимая, в чем дело, хотел было попросить у него объяснений, когда тот

бесцеремонно взял Паганеля за руку и радостно воскликнул по-французски:

— Вы француз?

— Да, француз, — ответил Паганель.

— Как я рад! Добро пожаловать! Милости просим! Я тоже француз! — заявил

комендант, изо всех сил пожимая руку ученого.

— Это ваш друг? — спросил майор географа.

— Конечно! — ответил тот не без гордости. — У меня имеются друзья во

всех пяти частях света.

Не без усилий освободив руку из клещей, чуть не раздавивших ее, он

заговорил с богатырем-комендантом. Гленарван охотно направил бы разговор

на интересующую его тему, но вояка принялся рассказывать свою историю и

отнюдь не был склонен остановиться на полпути. Видимо, бравый малый уже

так давно покинул Францию, что почти забыл родной язык — если не самые

слова, то обороты речи. Он говорил примерно так, как говорят негры во

французских колониях.

Комендант форта Независимый оказался сержантом французской армии,

бывшим спутником Паршаппа. Со времени основания форта, то есть с 1828

года, он не покидал этих мест и в настоящее время состоял комендантом

форта с согласия аргентинского правительства. Это был баск, лет

пятидесяти, по имени Мануэль Ифарагер, — как видим, почти испанец. Спустя

год жизни в Тандиле сержант Мануэль натурализовался, вступил в ряды

аргентинской армии и женился на достойнейшей индианке. Скоро жена подарила

ему двух близнецов — разумеется, мальчиков, ибо достойная спутница жизни

сержанта никогда не позволила бы себе подарить ему дочерей. Для Мануэля не

существовало на свете профессии, кроме военной, и он очень надеялся со

временем и с божьей помощью преподнести республике роту юных солдат.

— Вы видели? — воскликнул он. — Молодцы! Хорошие солдаты! Хосе! Хуан!

Мигель! Пепе! Пепе семь лет, и он уже умеет стрелять!

Пепе, услыхав, что его хвалят, сдвинул крошечные ножки и очень ловко

взял на караул.

— Пойдет далеко, — прибавил комендант. — Когда-нибудь будет полковником

или старшим бригадиром! — Комендант Мануэль был так увлечен своим

рассказом, что не было никакой возможности спорить с ним ни по поводу

преимущества службы в армии, ни по поводу того будущего, которое он

предназначал своему-воинственному чаду. Он был счастлив. «А все, что дает

счастье, — реально», — сказал Гете.

Рассказ Мануэля Ифарагера, к великому удивлению Талькава, длился добрых

четверть часа. Индейцу было непонятно, как может столько слов выходить из

одной глотки. Никто не прерывал коменданта. Но так как любой сержант, даже

сержант французский, все же когда-нибудь умолкает, то замолчал наконец и

Мануэль, заставив предварительно своих гостей зайти к нему в дом. Те

безропотно покорились необходимости быть представленными госпоже Ифарагер,

а познакомившись с ней, нашли ее «милой особой», если только это выражение

Старого Света может быть применимо к индианке.

Когда все желания сержанта были выполнены, он спросил гостей, чем он

обязан чести их посещения.

Наступил самый благоприятный момент для расспросов. Эту задачу взял на

себя Паганель. Он начал с того, что рассказал коменданту на французском

языке об их путешествии по пампе, а закончил вопросом, почему индейцы

покинули этот край?

— Э! Никого! — воскликнул сержант, пожимая плечами. — Верно! Никого…

Мы все сложа руки… делать нечего.

— Но почему?

— Война.

— Война?

— Да, гражданская война…

— Гражданская война? — переспросил Паганель, который, сам того не

замечая, начал говорить ломаным французским языком.

— Да, война между Парагваем и Буэнос-Айресом, — ответил сержант.

— Ну и что же?

— Ну, индейцы все ушли на север… по пятам генерала Флорес…

— А где же касики?

— Касики с ними.

— Как? И Катриель?

— Нет Катриеля.

— А Кальфоукоура?

— Ни намека на Кальфоукоура.

— А Янчетруса?

— Никакого Янчетруса!

Этот разговор был передан Талькаву, который утвердительно кивнул

головой. Видимо, патагонец не знал или забыл о гражданской войне,

вызвавшей впоследствии вмешательство Бразилии и разделившей республику на

два лагеря. Индейцы могли только выиграть от этой распри, воспользовавшись

ею для грабежей. Таким образом, сержант не ошибался, объясняя запустение

пампы гражданской войной, свирепствовавшей в северных провинциях

Аргентины.

Но это обстоятельство расстраивало все планы Гленарвана. В самом деле,

если Гарри Грант был в плену у касиков, то они, несомненно, увели его к

северным границам республики. А если так, то где искать его? Следовало ли

предпринять новые опасные и почти бесполезные поиски на севере пампы?

Прежде чем принять такое ответственное решение, надо было серьезно

обсудить его.

Оставался, однако, еще один вопрос, который следовало задать сержанту,

и майор в то время, пока его друзья молча переглядывались между собой,

спросил, не слыхал ли он о европейцах, которые попали в плен к индейским

касикам.

Мануэль несколько минут размышлял, словно припоминая что-то, и наконец

ответил:

— Да, слышал.

— А! — вырвалось у Гленарвана; у него вновь возродилась надежда.

Паганель, Мак-Наббс, Роберт и он окружили сержанта.

— Говорите! Говорите! — впиваясь в него глазами, повторяли они.

— Несколько лет тому назад… — начал сержант, — да, верно…

европейские пленники… но никогда не видел…

— Несколько лет! — прервал его Гленарван. — Вы ошибаетесь. Дата

крушения указана точно. «Британия» погибла в июне тысяча восемьсот

шестьдесят второго года. Значит, прошло едва два года.

— О! Больше, сэр!

— Не может быть! — крикнул Паганель.

— Нет, точно. Это было, когда родился Пепе… Дело шло о двух

пленных…

— Нет, о трех, — вмешался Гленарван.

— О двух, — упорно утверждал сержант.

— О двух? — переспросил очень удивленный Гленарван. — О двух

англичанах?

— Да нет же! — ответил сержант. — Какие англичане? Нет… один француз,

а другой итальянец.

— Итальянец, которого убили индейцы племени пойуче? — воскликнул

Паганель.

— Да… потом узнал… француз спасся.

— Спасся! — воскликнул Роберт, жизнь которого, казалось, зависела от

того, что скажет сержант.

— Да, спасся — убежал из плена, — подтвердил сержант.

Все оглянулись на Паганеля, который в отчаянии бил себя по лбу.

— А, понимаю, — промолвил он наконец. — Все объясняется, все ясно!

— Но в чем дело? — нетерпеливо спросил встревоженный Гленарван.

— Друзья мои, — ответил Паганель, беря в свои руки руки Роберта, — нам

придется примириться с крупной неудачей: мы шли по ложному пути! Тут речь

идет вовсе не о капитане Гранте, но об одном моем соотечественнике,

товарищ которого, Марко Вазелло, был действительно убит индейцами племени

пойуче, а француза жестокие индейцы несколько раз уводили с собой к

берегам реки Колорадо, но ему удалось наконец бежать из плена и вернуться

во Францию. Думая, что мы идем по следам Гарри Гранта, мы напали на следы

молодого Гинара [Гинар действительно был с 1856 по 1859 год пленником

индейцев-пойуче, он мужественно перенес страшные пытки, которым его

подвергали индейцы, и в конце концов ему удалось бежать узким горным

проходом Упсальята через Андский хребет; он возвратился в 1861 году во

Францию и ныне является одним из коллег почтенного Паганеля по

Географическому обществу (прим.авт.)].

Слова Паганеля встречены были глубоким молчанием. Ошибка была очевидна.

Подробности, сообщенные сержантом: национальность пленника, убийство его

товарища, его бегство из плена — все подтверждало ее.

Гленарван с удрученным видом смотрел на Талькава.

— Вы никогда не слыхали о трех англичанах? — спросил Талькав сержанта.

— Никогда, — ответил Мануэль. — В Тандиле было бы известно… я знал

бы… Нет, этого не было…

После такого категорического ответа Гленарвану нечего было больше

делать в форте Независимый. Он и его друзья, поблагодарив сержанта и пожав

ему руку, удалились.

Гленарван был в отчаянии, видя, что все его надежды рушились. Роберт

молча шел подле него, с глазами полными слез. Гленарван не находил для

мальчика слов утешения. Паганель, жестикулируя, разговаривал сам с собой.

Майор не открывал рта. Что же касается Талькава, то, видимо, его индейское

самолюбие было задето тем, что он повел иностранцев по неверному следу.

Однако никому не приходило в голову упрекнуть его за столь

извинительную ошибку.

Ужин прошел грустно. Конечно, ни один из этих мужественных и

самоотверженных людей не жалел о том, что напрасно потратил так много сил,

напрасно подвергал себя такому множеству опасностей, но каждого угнетала

мысль, что в одно мгновение рухнула всякая надежда на успех. В самом деле,

можно ли было надеяться напасть на след капитана Гранта между

Сьерра-Тандиль и океаном? Нет. Если бы какой-нибудь европеец попал в руки

индейцев у берегов Атлантического океана, то, конечно, это было бы

известно сержанту Мануэлю. Подобное происшествие не могло не получить

огласки среди туземцев, ведущих постоянную торговлю с Тандилем и Карменом,

близ устья Рио-Негро. Торговцы Аргентинской равнины осведомлены обо всем и

обо всем сообщают. Итак, путешественникам оставалось лишь одно: без

промедления добираться до «Дункана», ожидавшего их, как было условлено, у

мыса Меданос.

Паганель снова попросил у Гленарвана документ, находка которого

заставила предпринять столь неудачные поиски. Географ перечитывал его с

нескрываемым раздражением, словно стремясь вырвать у бумаги иное

толкование.

— Но ведь этот документ вполне ясен! — воскликнул Гленарван. — В нем

самым определенным образом говорится и о кораблекрушении «Британии» и о

том, где именно находится в плену капитан Грант.

— А я говорю, нет! — возразил, ударив кулаком по столу, Паганель. — Нет

и нет! Поскольку Гарри Гранта нет в пампе, значит, его нет в Америке

вообще. А где он, на это должен ответить вот этот документ. И он ответит,

друзья мои, не будь я Жак Паганель!

22. НАВОДНЕНИЕ

Форт Независимый находится в ста пятидесяти милях от берегов

Атлантического океана. Гленарван полагал, что если с ними ничего не

произойдет в пути — а вряд ли это могло случиться, — то они будут на

«Дункане» через четыре дня. Но вернуться на борт корабля без капитана

Гранта, потерпев полную неудачу в своих розысках, — с этим он никак не мог

примириться. Поэтому на следующий день он медлил с подготовкой к отъезду.

Тогда майор взял все в свои руки: он приказал запасти провизию, оседлать

лошадей и расспросить, где можно будет остановиться в пути. Благодаря

проявленной им энергии маленький отряд уже в восемь часов утра следующего

дня спускался по поросшим травой склонам Сьерра-Тандиль.

Гленарван молча скакал рядом с Робертом. Его смелый, решительный

характер не позволял ему примириться с неудачей. Сердце его учащенно

билось, голова пылала. Паганель, раздосадованный безрезультатностью

поисков, мысленно перебирал на все лады слова документа, пытаясь найти в

них хоть какое-нибудь новое указание. Талькав ехал молча, опустив поводья

коня. Никогда не терявший надежды майор держался бодро, как человек, не

знающий, что такое упадок духа. Том Остин и оба матроса разделяли

огорчение своего начальника. Когда какой-то робкий кролик перебежал им

дорогу, то суеверные шотландцы переглянулись.

— Плохое предзнаменование, — промолвил Вильсон.

— Да, в Шотландии, — отозвался Мюльреди.

— Что плохо в Шотландии, то плохо и здесь, — поучительно заметил

Вильсон.

Около полудня путешественники перевалили через горную цепь Тандиль и

очутились на обширных равнинах, полого спускающихся к океану. На каждом

шагу встречались речки, орошавшие прозрачной водой этот плодородный край и

терявшиеся среди тучных пастбищ. Постепенно земля, словно океан после

бури, делалась все ровнее. Последние холмы аргентинских памп остались

позади, и под ногами лошадей расстилался теперь однообразный зеленеющий

ковер.

Все время погода стояла прекрасная, но в этот день небо несколько

омрачилось. Огромное количество паров, образовавшихся благодаря высокой

температуре последних дней, скопилось в виде густых туч, грозивших

разразиться проливным дождем. К тому же близость Атлантического океана и

постоянный западный ветер делали атмосферу этой местности особенно

влажной. Это было заметно по ее плодородию, по тучности пастбищ, по

темно-зеленой окраске трав. В этот день, однако, тяжелые тучи не

разразились дождем, и к вечеру лошади, легко сделав конец в сорок миль,

добрались до берега «каньяды», глубокого, огромного естественного водоема,

наполненного водой. Здесь сделали привал. Укрыться было негде. Пончо

заменили путешественникам одновременно и палатки и одеяла, и все уснули

под открытым небом, которое угрожало ливнем. К счастью, все ограничилось

лишь угрозой. На следующий день, по мере того как равнина понижалась к

океану, присутствие подпочвенных вод стало еще заметнее, вода

просачивалась сквозь все поры земли. Вскоре дорогу на восток начали

пересекать то полноводные, то еще только начинающие наполняться водой

пруды. До тех пор пока тянулись открытые водоемы, свободные от водяных

растений, лошади шли легко, но когда появились так называемые «пантаны» —

топкие трясины, заросшие высокими травами, то продвигаться стало

значительно труднее. Заметить их и своевременно избежать опасности было

невозможно.

Эти водомоины стоили уже жизни не одному живому существу. Роберт,

обогнавший отряд на полмили, прискакал обратно и крикнул:

— Господин Паганель! Господин Паганель! Там целый лес рогов!

— Что? — удивился Паганель. — Ты нашел лес рогов?

— Да, да! Если не лес, то по крайней мере лесную поросль!

— Лесную поросль? Ты бредишь, мальчик! — промолвил Паганель, пожимая

плечами.

— Нет, не брежу, — уверял Роберт, — вот вы сами увидите! Какой

диковинный край! Тут сеют рога, и они растут, словно пшеница. Мне очень

хотелось бы иметь такие семена!

— Мальчик, кажется, не шутит, — сказал майор.

— Право, господин майор, вы сейчас убедитесь в этом.

Роберт не ошибался: вскоре отряд подъехал к огромному полю, равномерно

утыканному рогами, которым не видно было конца. Действительно, это была

настоящая низкорослая, густая, но странная лесная поросль.

— Ну что? — спросил Роберт.

— Вот оригинально! — промолвил Паганель и обратился за разъяснениями к

Талькаву.

— Рога вылезают из земли, но быки остаются в земле, — заявил Талькав.

— Как! — воскликнул Паганель. — В этой трясине увязло целое стадо?

— Да, — подтвердил патагонец.

Действительно, тут нашло смерть огромное стадо, ибо почва под тяжестью

быков осела, и сотни животных погибли, задохнувшись в громадной трясине.

Такие катастрофы случаются порой в аргентинских равнинах, и об этом знал

Талькав. Это предостережение следовало принять во внимание.

Отряд объехал огромную гекатомбу, способную удовлетворить самых

кровожадных богов древнего мира, и час спустя это поле рогов осталось в

двух милях позади.

Талькава, видимо, стало тревожить какое-то непривычное явление. Он

часто останавливал лошадь и приподнимался на стременах. Высокий рост давал

ему возможность окинуть взором обширное пространство, но, не замечая,

по-видимому, ничего, что могло бы объяснить ему происходящее, он вновь

пускал лошадь вперед. Проехав милю, он снова останавливался, затем,

отделившись от спутников, отъезжал на несколько миль то к северу, то к югу

и, возвращаясь, становился опять во главе отряда, ни словом не

обмолвившись ни о своих надеждах, ни о своих опасениях. Такое поведение

Талькава заинтересовало Паганеля и обеспокоило Гленарвана. Последний

попросил ученого узнать у индейца, в чем дело.

Паганель тотчас же обратился к Талькаву за разъяснениями. Индеец

ответил ему, что он никак не может понять, почему почва так сильно

пропитана влагой. Никогда еще за всю бытность его проводником не случалось

ему наблюдать, чтобы почва была столь зыбкой. Даже в период сильных дождей

по Аргентинской равнине всегда можно было пробраться.

— Но чему приписать эту возрастающую влажность? — спросил Паганель.

— Не знаю, — ответил индеец, — а когда буду знать…

— А разве горные речки во время сильных ливней никогда не выходят из

берегов?

— Случается.

— Может быть, это случилось и сейчас?

— Может быть, — ответил Талькав.

Паганелю пришлось удовольствоваться этим уклончивым ответом, и он

передал Гленарвану содержание своего разговора.

— А что советует делать Талькав? — спросил Гленарван.

— Что должны мы делать? — спросил Паганель патагонца.

— Ехать как можно быстрей! — ответил индеец.

Совет этот легче было подать, чем выполнить. Лошади очень устали,

ступая по зыбкой почве, уходившей из-под ног, а местность шла все более и

более под уклон, и теперь эту часть равнины можно было сравнить с

громадной лощиной, которую стремительный поток мог быстро заполнить водой.

Поэтому следовало как можно скорее выбраться из этих низин, так как

наводнение немедленно превратило бы их в озеро. Пришпорили коней. Но

оказалось, что воды, по которой шлепали лошади, было еще недостаточно, и

около двух часов пополудни разверзлись хляби небесные, и на равнину

потоками хлынул тропический ливень. Укрыться от этого потока не было

никакой возможности. Оставалось одно — запастись философским спокойствием

и стоически переносить все! Пончо всадников промокли насквозь, вода со

шляп стекала на них, словно из переполненных водосточных труб. С бахромы

седел струились ручьи. Всадники, забрызганные грязью, летевшей из-под

копыт лошадей, скакали верхом как бы под двойным ливнем — с небес и с

земли.

Промокшие, продрогшие, разбитые усталостью, путники добрались к вечеру

до жалкого ранчо. Лишь для очень неприхотливых людей это ранчо могло сойти

за пристанище, и только находящиеся в отчаянном положении путешественники

согласились бы укрыться в нем. Но у Гленарвана и его спутников не было

выбора. Итак, они забились в эту заброшенную хижину, которой побрезговал

бы последний бедняк индеец. С трудом развели жалкий костер из сухой травы,

больше дымивший, чем согревавший. За стенами ранчо продолжала

свирепствовать непогода, и крупные капли дождя просачивались сквозь

прогнившую соломенную крышу. Двадцать раз костер грозило залить, и

двадцать раз Мюльреди и Вильсон отвоевывали его у воды.

Скудный и малопитательный ужин прошел очень грустно. Все ели без

аппетита. Только майор, не говоря худого слова, оказал честь промокшей

провизии: невозмутимый Мак-Наббс не обращал внимания на злоключения.

Паганель, как истый француз, пытался шутить, но он никого не рассмешил.

— Очевидно, шутки мои подмочены, — заметил он, — все они дают осечки.

Лучшее, что можно было сделать в подобном положении, — это уснуть,

каждому хотелось хоть на время забыть усталость. Ночь выдалась бурная,

стены ранчо трещали, качались и грозили рухнуть при каждом сильном порыве

ветра. Несчастные лошади, ничем не защищенные от непогоды, жалобно ржали

во дворе, да и хозяевам их было немногим лучше в жалкой хижине; однако

мало-помалу путники уснули. Первым заснул Роберт, положив голову на плечо

лорда Гленарвана, и вскоре, хранимые богом, погрузились в сон и все

остальные временные обитатели ранчо.

Видно, бог был чутким стражем, ибо ночь прошла без происшествий.

Разбудила путников Таука. Бодрая, как всегда, она ржала и сильно била

копытом в стену ранчо. Если Талькав не подавал сигнала к отъезду, то это

делал его конь. А поскольку путешественники были уже многим обязаны Тауке,

то повиновались ей, и отряд тотчас же двинулся в путь.

Шел небольшой дождь, но сырой глинистый грунт не впитывал скопившихся

вод, и все эти лужи, болота, пруды выступали из берегов, сливаясь в

огромные «банадо» предательской глубины. Паганель, взглянув на карту,

подумал, и не без основания, что Рио-Гранде и Рио-Виварата, реки, в

которые обычно стекают воды этой равнины, теперь, вероятно, вышли из

берегов и образовали общее русло шириной в несколько миль.

Необходимо было мчаться во весь опор. Вопрос шел об общем спасении.

Если наводнение усилится, то где найти убежище? До самого горизонта не

видно было ни одной возвышенности, и на такую плоскую равнину воды должны

были хлынуть с необычайной быстротой.

Коней пустили полной рысью. Таука неслась впереди и, пожалуй, больше,

чем любая амфибия с могучими плавниками, заслуживала название морского

коня, ибо с такой силой рассекала воду, словно это была ее родная стихия.

Внезапно, около десяти часов утра, Таука начала проявлять признаки

сильнейшего беспокойства. Она непрестанно оглядывалась на юг, на

необозримые просторы равнин, протяжно ржала, раздувая ноздри, втягивала

свежий воздух, порывисто вставала на дыбы. Талькав, которого скачки лошади

не вышибали из седла, все же с трудом справлялся с нею. Он сильно натянул

удила, выступившая изо рта пена коня окрасилась кровью, но горячее

животное не унималось, всадник понимал, что стоит лошади только дать волю,

как она во весь опор помчится на север.

— Что происходит с Таукой? — спросил Паганель. — Уж не впились ли в нее

здешние прожорливые пиявки?

— Нет, — ответил индеец.

— Значит, она чего-то испугалась?

— Да, она почуяла опасность.

— Какую?

— Не знаю.

Если опасность, которую почуяла Таука, была пока еще невидима, то слух

уже улавливал ее. Действительно, глухой рокот, похожий на рокот прилива,

слышался где-то за пределами горизонта. Дул порывистый влажный ветер, неся

с собой водяную пыль. Птицы стремительно улетали — видимо, от какого-то

чуждого им явления природы. Лошади, ступая по колено в воде, уже ощущали

напор течения. Вскоре появились с юга, приблизительно в полумиле от

отряда, бесчисленные стада животных, которые неистово мычали, ржали,

блеяли. Опрокидывая друг друга, поднимаясь вновь, они бешено стремились

вперед; то был ураганный хаос обезумевших существ, мчавшихся с невероятной

быстротой. Их почти невозможно было разглядеть сквозь поднимаемый ими

вихрь водяных брызг. Кажется, даже сотня великанов китов не могла с

большей силой взбаламутить океан.

— Anda, anda! [Скорей, скорей! (исп.)] — крикнул громовым голосом

Талькав.

— Что такое? — спросил Паганель.

— Разлив! Разлив! — ответил Талькав и, дав шпоры коню, помчался к

северу.

— Наводнение! — крикнул Паганель.

И все понеслись за Таукой.

Нельзя было медлить: действительно, милях в пяти на юге уже виднелся

надвигавшийся оттуда огромный, широчайший водяной вал, превращавший

равнину в океан. Высокие травы исчезали, словно скошенные, мимозовые

растения, вырванные потоком, неслись по течению, образуя плавающие

островки. Вся масса воды, разворачиваясь, хлынула сплошным потоком, сметая

все на своем пути. Очевидно, перемычки между крупнейшими реками пампасов

были прорваны, и воды Колорадо на севере и воды Рио-Негро на юге слились в

общий поток.

Водяной вал, замеченный Талькавом, надвигался со скоростью призового

скакуна. Всадники уносились от него, словно тучи, гонимые вихрем. Тщетно

высматривали они хоть какое-нибудь пристанище: до самого горизонта

простиралась вода. Охваченные паническим страхом, лошади мчались неистовым

галопом, и всадники с трудом удерживались в седлах. Гленарван часто

оглядывался назад.

«Вода настигает нас», — думал он.

— Anda, anda! — кричал Талькав.

И всадники пытались ускорить бег коней. Бока несчастных животных,

истерзанные шпорами, были обильно залиты кровью, окрашивающей воду

непрерывными алыми струйками. Лошади спотыкались о неровности почвы. Они

запутывались в подводных травах. Они падали. Их заставляли снова

подниматься. Они падали снова, и опять и опять их поднимали. А уровень

воды заметно повышался. По ней шли волны, грозившие превратиться в

пенящийся вал и вскоре залить путешественников.

С четверть часа продолжалась эта жестокая борьба с одной из самых

грозных стихий. Беглецы не представляли себе точно, какое расстояние

покрыли, но, судя по быстроте бега коней, оно должно было быть немалое.

Между тем лошади, находясь уже по грудь в воде, продвигались с величайшим

трудом. Гленарван, Паганель, Остин — все считали себя уже погибшими,

обреченными на страшную смерть. Лошади уже едва достигали ногами дна,

глубина же в шесть футов грозила всадникам гибелью.

Не поддается описанию смертельная тоска этих восьми людей, на которых

неотвратимо надвигался чудовищный водяной вал. Они чувствовали свое

бессилие в борьбе со стихийным бедствием, превышающим человеческие силы.

Не от их воли зависело теперь собственное спасение.

Прошло пять минут, и лошади поплыли. Теперь их несло вперед бурным и

стремительным течением, равным самому быстрому галопу их коней. Быстрота

превосходила двадцать миль в час.

Спасение казалось невозможным, как вдруг раздался голос майора:

— Дерево!

— Дерево? — воскликнул Гленарван.

— Там, там! — отозвался Талькав, указывая пальцем на гигантское

ореховое дерево, одиноко поднимавшееся из воды саженях в восьмистах от

них.

Подгонять спутников Талькаву не пришлось. Все понимали: любой ценой

следовало достичь дерева, внезапно возникшего на их пути. Лошади, видимо,

уже не в силах были доплыть до него, но люди могли еще спастись: течение

несло их к дереву. В этот миг лошадь Тома Остина глухо заржала и исчезла

под водой. Он высвободил ноги из стремян и поплыл, мощно рассекая руками

воду.

— Хватайся за мое седло! — крикнул ему Гленарван.

— Спасибо, сэр, — ответил Том Остин. — Руки у меня крепкие!

— Как твоя лошадь, Роберт? — спросил Гленарван, обернувшись к юному

Гранту.

— Она плывет, сэр, плывет, как рыба.

— Внимание! — громко крикнул майор.

Не успел он произнести это слово, как огромный вал настиг беглецов;

чудовищный, в сорок футов вышиной, он обрушился на них с ужасающим шумом.

Люди и животные — все исчезли в пенящемся водовороте. Колоссальная масса

воды, в несколько миллионов тонн весом, понесла их в своем бешеном

водовороте.

Когда вал схлынул, путешественники всплыли на поверхность и наспех

пересчитали друг друга. Все были налицо, но лошади все, кроме Тауки,

исчезли.

— Смелее! Смелее! — подбадривал Паганеля Гленарван, поддерживая его

одной рукой и работая в воде другой.

— Ничего… ничего!.. — отозвался почтенный ученый. — Я даже доволен…

Но чем он был доволен, так навсегда и осталось неизвестным, ибо конец

фразы бедняге пришлось проглотить вместе с большим количеством тинистой

воды. Майор спокойно плыл вперед стилем, который одобрил бы любой учитель

плавания. Матросы скользили, как два дельфина, попавшие в родную стихию.

Что касается Роберта, то, уцепившись за гриву Тауки, он плыл вслед за ней.

Лошадь, мощно рассекая грудью воду, инстинктивно плыла к дереву, куда,

впрочем, несло ее и течение.

До дерева оставалось теперь саженей двадцать: несколько минут спустя

весь отряд, к счастью, доплыл до него. Не будь дерева, гибель была бы

неизбежной.

Вода заливала дерево до самых нижних ветвей, и потому взобраться на

него было очень легко. Талькав, бросив лошадь, подсадил Роберта и первым

вскарабкался на дерево, вскоре его могучие руки помогли остальным

измученным пловцам устроиться в безопасном месте.

А Тауку между тем быстро увлекало течением прочь. Она поворачивала к

своему хозяину умную морду и, встряхивая длинной гривой, ржала, словно

призывая его на помощь.

— Ты бросаешь ее на произвол судьбы! — сказал Паганель Талькаву.

— Я?! — воскликнул индеец.

И, кинувшись в бурные воды, он вынырнул саженях в десяти от дерева.

Через несколько минут рука его уже уцепилась за гриву Тауки, и оба —

лошадь и всадник — поплыли по течению к туманному горизонту севера.

23. ПТИЧИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Дерево, на котором Гленарван и его спутники нашли приют, имело сходство

с ореховым. Листва его была блестящая, а макушка закругленная. В

действительности же это было «омбу», растущее одиноко среди аргентинских

равнин. Его огромный искривленный ствол уходит в землю не только толстыми

корнями, но и могучими побегами, придающими ему особую устойчивость.

Потому-то оно и устояло против штурма исполинских валов.

Омбу достигало футов ста высоты и могло покрыть своей тенью окружность

в шестьдесят туазов. Основой этой громады был ствол в шесть футов толщиной

и тянущиеся от него три массивные ветви. Две из них поднимались почти

вертикально. Они поддерживали огромную крону листвы, разветвления которой,

скрещенные, перепутанные, словно сплетенные корзинщиком, образовали

непроницаемые тайники. Третья ветвь вытянулась почти горизонтально над

ревущими водами, а нижние листья ее почти купались в воде. Эта ветвь была

словно мыс зеленого острова, окруженного океаном. На таком гигантском

дереве было достаточно места. Его роскошная листва давала вдоволь доступ

воздуху и прохладе. Глядя на бесчисленные, вздымающиеся чуть не до облаков

ветви, перевитые лианами, и на сквозившие через просветы в листве лучи,

можно было, право, подумать, что на стволе этого дерева вырос лес.

Появление беглецов на омбу спугнуло целые стаи пернатых. Птицы взлетели

на верхние ветви, криками протестуя против столь вопиющего захвата их

обиталища. Птиц, которые тоже нашли себе приют на этом одиноком дереве,

было великое множество: сотни черных дроздов, скворцов, изаков, ильгуэрос,

но больше всего колибри — пика-флор — с лучезарным оперением; когда

колибри полетели, то казалось, будто порыв ветра сорвал с дерева все

цветы.

Таково было убежище, подвернувшееся маленькому отряду Гленарвана. Юный

Грант и ловкий Вильсон, едва взобравшись на дерево, тотчас же залезли на

его верхушку. Сквозь лиственный зеленый купол они с высоты окинули

взглядом необъятный горизонт. Океан, созданный наводнением, окружал их со

всех сторон; не видно было ни конца его, ни края. Ни единого другого

дерева не поднималось над этой водной равниной, — лишь одинокое омбу

трепетало под напором бушевавших вокруг него волн. Вдали, увлекаемые с юга

на север стремительным течением, проносились вырванные с корнями стволы

деревьев, сломанные, скрученные ветви, солома с кровель разрушенных ранчо,

балки, сорванные водой с крыш эстансий, трупы утонувших животных,

окровавленные шкуры и плывшая на качающемся дереве целая семья ягуаров,

которые, рыча, вцепились когтями в свое утлое судно. А дальше Вильсону

удалось разглядеть еле заметную темную точку. То был Талькав на своей

верной Тауке, исчезавшие вдали.

— Талькав! Друг Талькав! — крикнул Роберт, протягивая руку в ту

сторону, куда скрылся мужественный патагонец.

— Он спасется, господин Роберт, — сказал Вильсон. — А теперь пойдемте к

лорду.

Спустя минуту Роберт Грант и матрос, спустившись с «трехэтажных»

ветвей, были уже на верхушке основного ствола. Здесь сидели Гленарван,

Паганель, майор, Остин и Мюльреди, каждый сообразно своим вкусам: кто

верхом, кто уцепившись за ветки. Вильсон рассказал о том, что видел с

вершины омбу. Все единогласно присоединились к его мнению, что Талькав не

погибнет, но не было уверенности в том, кто кого спасет: Талькав Тауку или

Таука Талькава.

Несомненно, что положение путешественников было более угрожающим, чем

Талькава. Дерево, по-видимому, устоит перед напором воды, но прилив мог

затопить его до самой верхушки, ибо эта часть равнины превратилась теперь

в глубокую ложбину, образуя в этот час как бы природный водоем. Гленарван

прежде всего распорядился сделать зарубки на стволе омбу, чтобы по ним

следить в случае подъема за уровнем воды, ко она не поднималась —

по-видимому, наводнение достигло наибольшей высоты. Это несколько

успокоило путешественников.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил Гленарван.

— Вить гнездо, черт возьми! — весело отозвался Паганель.

— Вить гнездо! — воскликнул Роберт.

— Конечно, мой мальчик, поскольку мы не можем жить жизнью рыб, нам

остается только вести птичий образ жизни.

— Хорошо, — согласился Гленарван, — а кто будет нас кормить?

— Я, — ответил майор.

Все взглянули на Мак-Наббса.

Майор, примостившись с удобством в кресле из двух гибких ветвей,

протягивал спутникам промокшие, но все же туго набитые чересседельные

сумки.

— Узнаю вас, Мак-Наббс! — воскликнул Гленарван. — Вы всегда обо всем

помните, даже тогда, когда позволительно обо всем забыть!

— Поскольку решено было не тонуть, то не было никакого смысла умирать с

голоду, — отозвался майор.

— И я, конечно, тоже подумал бы о пище, не будь я столь рассеян, —

наивно сказал Паганель.

— А что в этих сумках? — поинтересовался Том Остин.

— Пища для семи человек на два дня, — ответил Мак-Наббс.

— Отлично! — промолвил Гленарван. — Надеюсь, что за сутки вода заметно

спадет.

— Или что мы найдем за это время способ добраться до суши, — прибавил

Паганель.

— Итак, наш первый долг — позавтракать, — заявил Гленарван.

— Предварительно высушив наши одежды, — заметил майор.

— А откуда добыть огня? — спросил Вильсон.

— Развести его, — ответил Паганель.

— Где?

— Здесь, на верхушке ствола, черт возьми!

— А топливо?

— Сухие ветки, которые мы наломаем на этом же дереве.

— Но как их разжечь? — спросил Гленарван. — Наш трут превратился в

мокрую губку.

— Обойдемся и без него, — ответил Паганель. — Немного сухого мха,

увеличительное стекло моей подзорной трубы, луч солнца — и вы увидите, у

какого чудесного огня я буду греться. Ну, кто пойдет в лес за дровами?

— Я! — крикнул Роберт.

И, сопровождаемый своим другом Вильсоном, мальчик, словно котенок,

исчез в чаще ветвей.

Во время их отсутствия Паганель набрал достаточное количество сухого

мха, уложил его на слой сырых листьев, в том месте, где расходились три

толстые ветви ствола, затем вывинтил из подзорной трубы увеличительное

стекло, и, поймав с его помощью солнечный луч, — а сделать это было легко,

ибо дневное светило ярко сияло, — он без труда зажег сухой мох. Такой

костер не представлял никакой опасности.

Вскоре Вильсон и Роберт вернулись с охапками сухих сучьев, которые

тотчас же бросили на горящий мох. Чтобы поскорее разжечь сучья, Паганель

прибег к арабскому способу: он расставил свои длинные ноги над костром и,

то нагибаясь, то выпрямляясь, принялся раздувать огонь полами своего

пончо. Сучья вспыхнули, и вскоре яркое пламя с треском взвилось над

импровизированным очагом. Каждый обсушивался по-своему; пончо, повешенные

на ветвях, развевались на ветру. Затем позавтракали, ограничивая порции,

так как не следовало забывать о завтрашнем дне: ведь нахлынувшие в

огромную ложбину воды могли схлынуть медленнее, чем надеялся Гленарван, а

провизии было в обрез. На омбу не произрастало никаких плодов, но, по

счастью, благодаря множеству птичьих гнезд на дереве оно могло снабжать

своих гостей исключительно свежими яйцами, кроме того, имелось немало

пернатых жильцов. Ни тем, ни другим не следовало пренебрегать.

Так как продолжительность пребывания на дереве была неизвестна, то надо

было разместиться поудобнее.

— Кухня и столовая находятся у нас в нижнем этаже, а спальня будет

этажом выше, — заявил Паганель. — Дом достаточно просторен, квартирная

плата дешевая, стесняться нечего. Я вижу наверху люльки, словно

уготованные нам самой природой; если мы основательно привяжем себя к ним,

то будем спать, как на лучших кроватях в мире. Опасаться нам нечего. К

тому же можно установить караул: отряд в семь человек может отбить

множество индейцев, и ему не страшна стая диких зверей.

— Нам только не хватает оружия, — заметил Том Остин.

— Мои револьверы при мне, — заявил Гленарван.

— И мои тоже, — отозвался Роберт.

— А зачем они нам, если господин Паганель не найдет способа изготовить

порох? — заметил Том Остин.

— Это не нужно, — откликнулся Мак-Наббс, показывая совершенно сухую

пороховницу.

— Откуда она у вас, майор? — спросил заинтересованный Паганель.

— Это пороховница Талькава. Он подумал о том, что она может нам

пригодиться, и, прежде чем броситься спасать Тауку, отдал ее мне.

— Какой великодушный и отважный индеец! — воскликнул Гленарван.

— Да, если все патагонцы похожи на него, то я поздравляю Патагонию, —

промолвил Том Остин.

— Прошу вспомнить и Тауку, — прибавил Паганель, — ведь она —

неотъемлемая часть патагонца. Я уверен, что мы еще увидим Талькава на

Тауке.

— Как далеко находимся мы от Атлантического океана? — спросил майор.

— Милях в сорока, самое большее, — ответил географ. — А теперь, друзья

мои, поскольку каждый из нас волен делать то, что ему заблагорассудится, я

прошу разрешения покинуть вас. Я поднимусь наверх, выберу там

наблюдательный пункт, с помощью моей подзорной трубы увижу, что творится

на белом свете, и буду докладывать вам.

Ученому предоставили действовать по его усмотрению, и он, проворно

взбираясь с ветки на ветку, исчез за зеленой завесой листвы, а его

спутники занялись подготовкой к ночлегу. Они быстро покончили с этой

несложной работой: ведь им не пришлось ни устанавливать кроватей, ни

стелить простыни и одеяла. Вскоре все снова собрались вокруг костра.

Завязался разговор, но не о настоящем положении путешественников, с

которым неизбежно приходилось мириться, а о судьбе капитана Гранта. Если

воды схлынут, то через три дня маленький отряд снова окажется на борту

«Дункана», но с ними не будет несчастных, потерпевших кораблекрушение, —

Гарри Гранта и его двух матросов. Казалось, что после такой неудачи, после

этого бесполезного перехода через Америку, всякая надежда найти их была

безвозвратно утрачена. Куда же теперь направиться искать их? Как сильно

будут горевать Элен и Мери Грант, когда узнают, что будущее не сулит им

никакой надежды!

— Бедная сестра! — промолвил Роберт. — Для нас с ней все кончено!

Впервые Гленарван не нашел для мальчика ни одного слова утешения. О

какой надежде могла идти речь? Разве экспедиция не следовала тщательно

указаниям документа?

— А все же тридцать седьмая параллель не выдуманная цифра, — сказал он.

— Относится ли она к месту пленения Гарри Гранта, или же к крушению его

судна, но эта цифра не вымысел, не вывод, не догадка! Мы прочли ее

собственными глазами.

— Все это таи, сэр, — отозвался Том Остин, — однако поиски наши ни к

чему не привели.

— Вот это и раздражает меня и приводит в ярость! — воскликнул

Гленарван.

— Что вас это раздражает, я понимаю, — спокойно заметил Мак-Наббс, — но

приходить в ярость излишне. Именно потому, что у нас имеется бесспорная

цифра, мы должны исчерпать до конца все ее указания.

— Что вы хотите этим сказать, — спросил Гленарван, — и что, по вашему

мнению, следует предпринять?

— Нечто очень простое и очень логичное, дорогой Эдуард. Добравшись до

«Дункана», мы возьмем курс на восток и будем, если понадобится, плыть

вдоль тридцать седьмой параллели до того пункта, откуда мы вышли.

— Неужели, Мак-Наббс, вы предполагаете, что я об этом не думал? —

ответил Гленарван. — Да, конечно! Сотни раз думал! Но какие шансы мы имеем

на успех? Покидая Американский материк, мы удаляемся от того места,

которое указал сам Гарри Грант; удаляемся от Патагонии, о которой так ясно

говорится в документе.

— Итак, хотите опять предпринять поиски в пампе, хотя и уверены в том,

что «Британия» не потерпела крушения ни у берегов Тихого, ни у берегов

Атлантического океана? — спросил майор.

Гленарван промолчал.

— И хотя шансов найти Гарри Гранта, следуя вдоль тридцать седьмой

параллели, у нас очень мало, мы все же обязаны попытаться сделать это! —

добавил Мак-Наббс.

— С этим я согласен, — отозвался Гленарван.

— А вы, друзья мои, — обратился майор к морякам, — согласны вы со мной?

— Совершенно согласны, — ответил Том Остин.

Мюльреди и Вильсон одобрили его слова утвердительным кивком головы.

— Выслушайте меня, друзья мои, — продолжал после некоторого размышления

Гленарван, — и ты тоже, Роберт, вникни хорошенько в то, что я скажу, ибо

вопрос этот очень важный. Я сделаю все, чтобы отыскать капитана Гранта. Я

взял на себя обязательство сделать это, и если понадобится, то посвящу

розыскам всю свою жизнь. Вся Шотландия поможет мне спасти этого

мужественного, преданного ей человека. Я тоже думаю, что сколь ни мал шанс

на успех, но мы должны обогнуть земной шар по тридцать седьмой параллели,

и это я выполню. Но сейчас нам предстоит решить другой вопрос, более

сложный, а именно, следует ли нам отныне окончательно отказаться от

розысков на Американском материке?

На столь категоричный вопрос никто не ответил: не отважились

высказывать свое мнение.

— Так как же? — спросил Гленарван, обращаясь главным образом к майору.

— Ответить на ваш вопрос, дорогой Эдуард, — значит, взять на себя

большую ответственность, — сказал Мак-Наббс. Это требует размышлений.

Прежде всего я хочу знать, через какие именно страны проходит тридцать

седьмая параллель южной широты.

— Это вам скажет Паганель, — ответил Гленарван.

— Так спросим его.

Географа скрывала густая листва, и Гленарвану пришлось окликнуть его:

— Паганель! Паганель!

— Я здесь, — ответил голос, словно с неба.

— Где вы?

— На моей башне.

— Что вы там делаете?

— Оглядываю необъятный горизонт.

— Можете вы на минутку спуститься?

— Я вам нужен?

— Да.

— Зачем?

— Мы хотим узнать, через какие страны проходит тридцать седьмая

параллель.

— Извольте, — сказал Паганель, — и мне вовсе не нужно ради этого

спускаться.

— Так ответьте!

— Извольте, покидая Америку, тридцать седьмая параллель южной широты

пересекает Атлантический океан.

— Хорошо!

— На пути она встречает острова Тристан-да-Кунья.

— Прекрасно!

— Далее проходит двумя градусами южнее мыса Доброй Надежды.

— Затем?

— Пересекает Индийский океан.

— Потом?

— Слегка затрагивает острова Сен-Пьер в Амстердамском архипелаге.

— Дальше?

— Пересекает Австралию, проходя через провинцию Виктория.

— Продолжайте!

— И по выходе из Австралии…

Последняя фраза осталась неоконченной. Колебался ли географ? Не знал ли

ученый, как дальше идет тридцать седьмая параллель? Нет. Но с вершины омбу

послышался неистовый вопль, громкий крик. Гленарван и его друзья

побледнели и переглянулись. Неужели произошла новая катастрофа? Неужели

несчастный Паганель упал?

Уже Вильсон и Мюльреди устремились к нему на помощь, как вдруг

показалось длинное туловище — Паганель катился с ветки на ветку, тщетно

стараясь за что-нибудь ухватиться. Жив ли он? Неизвестно. Еще минута, и он

упал бы в ревущие волны, но мощная рука майора удержала его.

— Благодарствуйте, Мак-Наббс! — воскликнул Паганель.

— Что с вами? — спросил майор. — Что случилось? Опять ваша всегдашняя

рассеянность, не так ли?

— Да, да, — ответил Паганель, задыхаясь от волнения, — да,

рассеянность… на этот раз просто феноменальная…

— В чем же дело?

— Мы заблуждались! Мы продолжаем заблуждаться! Мы непрерывно

заблуждаемся!

— Что вы хотите этим сказать?

— Гленарван, майор, Роберт и вы все, друзья мои, слушайте! Мы ищем

капитана Гранта там, где его нет!

— Что вы говорите? — воскликнул Гленарван.

— Ищем там, где его нет, и где его вообще никогда не было! — добавил

Паганель.

24. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ПРОДОЛЖАЮТ ВЕСТИ ПТИЧИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Это неожиданное заявление вызвало глубокое удивление. Что хотел этим

сказать географ? Уж не сошел ли он с ума? Однако он говорил так уверенно,

что все взоры обратились к Гленарвану. Слова Паганеля были в сущности

прямым ответом на вопрос Гленарвана. Но Гленарван только отрицательно

покачал головой. Он, видимо, отнесся скептически к словам ученого. Однако

тот, справившись с волнением, снова заговорил.

— Да, да, — повторил он уверенно, — мы ошиблись и прочли в документе

то, чего в нем нет.

— Объясните вашу мысль, Паганель, — попросил Мак-Наббс, — но только

спокойнее.

— Все обстоит очень просто, майор. Я, как и вы, заблуждался. Как и вы,

я тоже неправильно толковал документ. И лишь минуту тому назад, когда я

сидел на вершине дерева и отвечал на ваши вопросы, меня вдруг, когда я

произносил слово «Австралия», словно озарило молнией, и мне все стало

ясно.

— Что? — воскликнул Гленарван. — Вы утверждаете, что Гарри Грант…

— Да, я утверждаю, — перебил его Паганель, — что слово austral в

документе не полное слово, как мы предполагали, а лишь корень слова

Australia.

— Оригинально! — отозвался майор.

— Не оригинально, а невозможно, — заявил, пожимая плечами, Гленарван.

— Невозможно? — крикнул Паганель. — Во Франции подобного слова не

существует.

— Следовательно, — продолжал Гленарван с сомнением, — вы утверждаете,

ссылаясь на документ, что «Британия» потерпела крушение у берегов

Австралии?

— Я уверен в этом, — ответил Паганель.

— Право, Паганель, подобное заверение в устах секретаря Географического

общества меня очень удивляет, — проговорил Гленарван.

— Почему? — спросил задетый за живое Паганель.

— Да потому, что если вы признаете слово Австралия, вы одновременно

должны признать слово индейцы, а их там никогда не бывало.

Этот аргумент нисколько не сразил Паганеля. Он улыбнулся: видимо, он

ожидал его.

— Дорогой Гленарван, — сказал он, — не спешите торжествовать: сейчас я

разобью вас наголову, как говорят французы, и поверьте мне, никогда

англичанину не случалось терпеть такого поражения. Да будет это расплатой

за неудачи Франции при Креси и Азенкуре!

— Буду очень рад. Побейте меня, Паганель!

— Итак, слушайте! В документе об индейцах упоминается не больше, чем о

Патагонии. Обрывок слова indi значит не Indien — индейцы, а indigenes —

туземцы! А то, что в Австралии живут туземцы, надеюсь, вы допускаете?

Гленарван пристально посмотрел на географа.

— Браво, Паганель! — одобрил майор.

— Ну как, дорогой Гленарван, теперь вы принимаете толкование?

— Принимаю, но только при условии, если вы докажете, что gonie не есть

конец слова _Патагония_.

— Конечно, нет! — крикнул Паганель. — Тут дело идет не о Патагонии.

Подбирайте любые слова, только не это.

— Но какое же иное слово?

— _Космогония, теогония, агония_…

— _Агония_, — выбрал майор.

— Пусть так, — ответил Паганель, — данное слово не имеет значения; я не

буду даже доискиваться его смысла. Важно то, что austral указывает на

Австралию. Не сбей вы меня тогда с толку ложными толкованиями, я сразу

пошел бы по правильному пути, ибо здесь все очевидно! Найди я сам этот

документ, я только так и понял бы его!

На этот раз слова Паганеля были встречены криками «ура», приветствиями,

поздравлениями. Остин, матросы, майор, а особенно счастливый Роберт,

окрыленный новой надеждой, — все принялись рукоплескать достойному

ученому. Гленарван, мало-помалу убеждавшийся в своей ошибке, заявил, что

он почти готов сдаться.

— Еще один вопрос, дорогой Паганель, — сказал он, — и мне останется

только преклониться перед вашей проницательностью.

— Спрашивайте, Гленарван!

— Как расшифровали вы документ при новом толковании?

— Очень просто. Вот документ, — ответил Паганель, указывая на

драгоценную бумагу, которую он столь добросовестно изучал последние дни.

В то время как географ собирался с мыслями, все молчали. Наконец

Паганель, водя пальцем по отрывочным строкам документа, уверенно

подчеркивая некоторые слова, прочел следующее:

— «Седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое

судно «Британия», из порта Глазго, потерпело крушение после…» Здесь

можно вставить, если хотите: «двух дней», «трех дней», или «долгой

агонии», — все равно, это безразлично — «…у берегов Австралии.

Направляясь к берегу, два матроса и капитан Грант попытаются

высадиться…» или «высадились на континент, где они попадут…» или

«попали в плен к жестоким туземцам. Они бросили этот документ…» и так

далее и так далее. Ясно?

— Да, ясно, если слово «материк» можно применить к Австралии,

представляющей собой лишь остров.

— Успокойтесь, дорогой Гленарван, лучшие географы сходятся на том, что

этот остров следует называть Австралийским материком.

— Тогда, друзья мои, остается сказать лишь одно: в Австралию! И да

поможет нам бог! — воскликнул Гленарван.

— В Австралию! — хором подхватили спутники.

— Знаете, Паганель, — прибавил Гленарван, — ваше присутствие на

«Дункане» — прямо-таки дело провидения!

— Прекрасно! — отозвался географ. — Допустим, что я послан провидением,

и не будем больше говорить об этом.

Так закончился разговор, повлекший за собой столь важные последствия в

дальнейшем. Он совершенно изменил настроение путешественников. Они как бы

снова ухватились за ту путеводную нить, которая должна была вывести их из

лабиринта, откуда они уже не чаяли выбраться. Над развалинами их рухнувших

замыслов вновь засияла надежда. Теперь они могли безбоязненно покинуть

американский материк, и мысленно они уже покинули его.

Возвратившись на борт «Дункана», они не принесут с собой отчаяния, и

леди Элен и Мери Грант не будут оплакивать безвозвратно погибшего капитана

Гранта. Охваченные радостными надеждами, путешественники забыли об

опасностях, грозивших им самим, и жалели лишь о том, что не могут

немедленно пуститься в путь.

Было четыре часа пополудни. Ужинать решили в шесть. Паганель хотел

ознаменовать этот счастливый день роскошным пиром, а так как имевшиеся

запасы пищи были очень скудны, то он предложил Роберту отправиться вместе

с ним на охоту в «соседний лес». Мальчик захлопал от радости в ладоши.

Взяли пороховницу Талькава, вычистили револьверы, зарядили и отправились.

— Не заходите слишком далеко, — серьезно напутствовал охотников майор.

После их ухода Гленарван и Мак-Наббс отправились посмотреть зарубки на

дереве, а Вильсон и Мюльреди снова разожгли костер.

Гленарван, спустившись к поверхности образовавшегося огромного озера,

не заметил никаких признаков убыли воды. Однако уровень ее достиг,

по-видимому, максимума. Но неистовая сила, с которой воды продолжали

нестись с юга на север, указывала на то, что аргентинские реки не пришли

еще в равновесие. Прежде чем начать спадать воде, необходимо было, чтобы

эти бурлящие потоки успокоились, как море в час, когда прилив кончается и

начинается отлив. Поэтому, пока воды неслись столь стремительно к северу,

нельзя было рассчитывать на их убыль.

В то время как Гленарван и майор наблюдали течение, где-то на омбу

раздались выстрелы, сопровождаемые шумными криками радости. Дискант

Роберта сливался с басом Паганеля. Трудно было решить, кто из них был

большим ребенком. Охота, по-видимому, обещала быть удачной и сулила чудеса

кулинарного искусства. Вернувшись к костру, майор и Гленарван радостно

одобрили удачнейшую уловку Вильсона. Этот славный моряк при помощи булавки

и бечевки затеял рыбную ловлю. Несколько дюжин маленьких рыбок мохоррас,

вкусных, как корюшка, трепетали на его пончо, обещая путешественникам

изысканное лакомство.

В эту минуту охотники спустились с вершины омбу. Паганель осторожно нес

яйца черных ласточек и связку воробьев, которых он намеревался подать за

обедом под видом дроздов. Роберт ловко подстрелил несколько пар ильгуэрос,

маленьких желто-зеленых птичек, очень приятных на вкус, — на них большой

спрос на рынке в Монтевидео. Паганелю, умевшему на тысячу ладов

приготовлять яйца, пришлось на этот раз ограничиться тем, что испечь их в

горячей золе костра. Все же обед получился и разнообразный и тонкий.

Сушеное мясо, крутые яйца, жареные мохоррас, воробьи и ильгуэрос — все это

являлось изысканной трапезой, память о которой осталась надолго.

Все весело беседовали. Паганеля превозносили и как охотника и как

повара. Паганель принимал похвалы с присущей ученому скромностью.

Затем он начал очень увлекательно рассказывать о великолепном омбу,

который приютил их под своей сенью и корни которого, по мнению Паганеля,

очень глубоко уходили в землю.

— Нам с Робертом казалось во время охоты, что мы в настоящем лесу, —

рассказывал он. — Был момент, когда я начал опасаться, что мы заблудились:

я никак не мог найти дорогу обратно! Солнце склонялось уже к западу!

Тщетно искал я следы наших ног. Голод терзал нас! Уже из темной чащи

доносилось рычание диких зверей… Виноват! я ошибся… Там не было диких

зверей, очень, очень сожалею!

— Как, — спросил Гленарван, — вы жалеете об отсутствии диких зверей?

— Разумеется!

— Однако при их свирепости…

— Свирепости, говоря с научной точки зрения, не существует, — возразил

ученый.

— Ну уж извините, Паганель! — вмешался майор. — Вы никогда не заставите

меня поверить, что дикие звери полезны. Какая от них польза?

— Какая польза? — воскликнул Паганель. — Да хотя бы та, что они

необходимы и для классификации: все эти разряды, семейства, роды, виды…

— Великая польза! — сказал Мак-Наббс. — Мне она вовсе не нужна! Будь я

вместе с Ноем в ковчеге во время всемирного потопа, то, конечно, я не

допустил бы, чтобы сей неблагоразумный патриарх поместил в ковчег по чете

львов, тигров, пантер, медведей и других столь же зловредных и бесполезных

зверей.

— Вы сами не сделали бы этого? — спросил Паганель.

— Нет, не сделал бы.

— Ну так с зоологической точки зрения вы были бы неправы.

— Но не с точки зрения человеческой, — ответил Мак-Наббс.

— Это возмутительно! — воскликнул ученый. — Я бы как раз заставил Ноя

взять с собой в ковчег и мегатериев, и птеродактилей, и вообще всех

допотопных животных, которые, к сожалению, теперь вывелись…

— А я вам говорю, — возразил Мак-Наббс, — что Ной прекрасно поступил,

оставив их на произвол судьбы, если только они действительно существовали

в его время.

— А я вам говорю, — упорствовал Паганель, — что Ной поступил дурно и на

веки вечные заслужил проклятия ученых.

Свидетели спора Паганеля и майора о старике Ное не могли удержаться от

смеха. У майора, никогда в жизни ни с кем не вступавшего в спор, вопреки

всем его принципам, происходили ежедневные стычки с Паганелем. Очевидно,

ученый обладал какой-то особой способностью выводить майора из равновесия.

Гленарван, по своему обыкновению, вмешался в спор.

— Как это ни печально с научной и с человеческой точки зрения, — сказал

он, — нам все же придется примириться с отсутствием диких зверей; кстати,

ведь Паганель и не мог надеяться встретить их в этом воздушном лесу.

— А почему бы нет? — отозвался ученый.

— Дикие звери на дереве? — удивился Том Остин.

— Ну, конечно! «Американский тигр» — ягуар, когда его почти настигают

охотники, обычно ищет спасения на деревьях. Одно из таких животных,

захваченное наводнением, свободно могло найти себе приют между ветвями

омбу.

— Надеюсь, вы все же не встретили ягуара? — спросил майор.

— Нет, не встретили, хотя и обошли весь «лес». А жаль! Поохотиться за

таким зверем было бы чудесно. Ягуар — свирепый хищник. Одним ударом лапы

он сворачивает шею лошади. Стоит ему однажды отведать человеческого мяса,

как он алчет его снова. Больше всего он любит лакомиться мясом индейцев,

затем негров, затем мулатов и, наконец, белокожих.

— Я очень рад, что стою на четвертом месте, — ответил Мак-Наббс.

— Вот как? А по-моему, это доказывает только, что вы безвкусны, —

презрительно сказал Паганель.

— Я очень рад, что безвкусен, — быстро возразил майор.

— Но это унизительно! — воскликнул неумолимый Паганель. — Ведь белые

провозглашают себя высшей расой, но, видимо, господа ягуары отнюдь не

придерживаются того же мнения!

— Как бы там ни было, друг Паганель, — промолвил Гленарван, — поскольку

среди нас нет ни индейцев, ни негров, ни мулатов, то я очень доволен, что

здесь нет ваших милых ягуаров. Наше положение вовсе не так уж приятно…

— Не так приятно? — воскликнул Паганель, придравшись к этому выражению,

которое могло дать иное направление спору. — Вы жалуетесь на свою судьбу,

Гленарван?

— Конечно, — ответил Гленарван. — Разве вам так уж удобно на этих

жестких ветвях?

— Я никогда не чувствовал себя лучше даже в собственном кабинете! Мы

живем, как птицы: распеваем, порхаем… Я начинаю думать, что людям

предназначено жить на деревьях.

— Им не хватает только крыльев, — вставил майор.

— Когда-нибудь они их сделают себе.

— А пока, — сказал Гленарван, — позвольте мне, милый друг, предпочесть

этому воздушному обиталищу усыпанную песком дорожку парка, паркетный пол

дома или палубу судна.

— Видите ли, Гленарван, — ответил Паганель, — нужно уметь мириться с

обстоятельствами. Хороши они — тем лучше, плохи — не надо роптать. Я вижу,

вы жалеете о комфорте своего замка Малькольм-Касл!

— Нет, но…

— Я уверен, что Роберт очень доволен, — поспешил сказать Паганель,

желая завербовать хоть одного сторонника.

— Очень доволен, господин Паганель! — весело воскликнул Роберт.

— В его возрасте это естественно, — заметил Гленарван.

— И в моем тоже, — возразил ученый. — Чем меньше удобств, тем меньше

потребностей, а чем меньше потребностей, тем человек счастливее.

— Ну вот! Теперь Паганель поведет атаку на богатство и роскошь, —

заметил Мак-Наббс.

— Ошибаетесь, майор, — отозвался ученый. — Но если хотите, то я

расскажу вам по этому поводу арабскую сказочку, я как раз вспомнил ее.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин Паганель! — воскликнул Роберт.

— А какова мораль вашей сказки? — поинтересовался майор.

— Как у всех сказок, милый друг.

— Значит, какие-нибудь пустяки, — ответил Мак-Наббс. — Но все же

начните, Шехеразада, одну из ваших сказок, которые вы так искусно

рассказываете.

— Жил-был когда-то сын великого Гарун-аль-Рашида, — начал Паганель. —

Он был несчастлив и пошел за советом к старому дервишу. Мудрый старец

выслушал его и сказал, что трудно найти счастье на этом свете. «Однако, —

прибавил он, — я знаю верный способ сделать вас счастливым». — «Какой?» —

спросил юный принц. «Надеть на плечи рубашку счастливого человека», —

ответил дервиш. Обрадованный принц обнял дервиша и отправился на поиски

талисмана. Долго странствовал он, посетил столицы всего земного шара,

пробовал надевать рубашки королей, рубашки императоров, рубашки принцев,

рубашки вельмож — все напрасно: счастливее он не стал. Тогда принялся он

надевать рубашки художников, рубашки воинов, рубашки купцов. Напрасно!

Долго скитался он в тщетных поисках счастья. В конце концов, отчаявшись в

успехе, принц печально отправился обратно во дворец отца. Внезапно увидел

он, в поле идет за плугом землепашец и весело распевает… «Если и этот

человек не счастлив, то, значит, счастья на земле нет», — решил принц. Он

подошел к нему: «Добрый человек, счастлив ли ты?» — спросил он. «Да», —

ответил тот. «У тебя есть какое-нибудь желание?» — «Нет!» — «Ты не

променял бы свою долю на долю короля?» — «Никогда!» — «Тогда продай мне

свою рубашку». — «Рубашку? А у меня ее нет!»

25. МЕЖДУ ОГНЕМ И ВОДОЙ

Сказка Паганеля имела огромный успех. Ему рукоплескали, но каждый

остался при своем мнении, и ученый достиг обычного результата, присущего

всякой дискуссии, — он никого не убедил. Но все были согласны с ним, что

роптать на судьбу не следует, и если нет ни двора, ни хижины, то надо

довольствоваться деревом.

Между тем наступил вечер. Такой тревожный день достойным образом мог

увенчать лишь благотворный сон. Обитатели омбу были утомлены не только

борьбою с наводнением, но и страшно измучившим их жгучим зноем. Их

пернатые товарищи уже расположились на ночлег в гуще листвы; мелодичные

рулады ильгуэрос, этих пампских соловьев, мало-помалу затихли. Все птицы

умолкли. Лучше всего было последовать их примеру.

Но прежде чем, по выражению Паганеля, «забиться в гнездышко»,

Гленарван, Роберт и географ взобрались на свою «обсерваторию», желая еще

раз взглянуть на водную равнину. Было около девяти часов вечера. Солнце

только что скрылось за горизонтом. Вся западная часть неба утопала в

горячем тумане. Обычно яркие, созвездия Южного полушария мерцали сегодня

смутно, будто скрытые мглистым покровом. Тем не менее их можно было

распознать, и Паганель заставил Роберта и Гленарвана вглядеться в звезды

полярной зоны. Среди прочих звезд ученый указал им и на Южный Крест, на

это созвездие из четырех светил первой и второй величины, расположенных в

виде ромба приблизительно на высоте полюса; на созвездие Кентавра, в

котором сверкает самая близкая к земле звезда, Альфа; на две обширные

туманности Магеллана, из которых более крупная заволакивает пространство,

в двести раз большее видимой поверхности Луны; и, наконец, «черную дыру» —

то место на небесном своде, где словно совершенно отсутствуют звезды.

К сожалению, на небе еще не появился Орион, видимый с обоих полушарий,

но все же Паганель рассказал своим двум ученикам о любопытной детали

патагонской «космографии». По мнению поэтичных индейцев, Орион

представляет собой громадное лассо и три бола, брошенные рукой великого

охотника небесных прерий. Все эти созвездия, отражаясь в зеркале вод, были

словно второе небо, и нельзя было не залюбоваться этим великолепным

зрелищем.

В то время как ученый Паганель посвящал слушателей в тайны космографии,

небо с восточной стороны потемнело. Густая, темная, резко очерченная туча

постепенно поднималась на горизонте, затеняя звезды. Эта туча, мрачная и

зловещая, вскоре заволокла половину небесного свода. Казалось, она

движется сама собой, ибо не было ни малейшего ветра. Воздух был

неподвижен. Ни один листик на дереве не трепетал, никакой ряби не

пробегало на поверхности вод. Дышать становилось все труднее, казалось,

будто какой-то колоссальный пневматический насос разредил воздух.

Атмосфера была насыщена электричеством, и каждое живое существо ощущало

ток по всему телу.

Гленарван, Паганель и Роберт почувствовали в теле какие-то покалывания.

— Надвигается гроза, — заметил Паганель.

— Ты не боишься грома? — спросил Гленарван мальчика.

— О сэр! — ответил Роберт.

— Тем лучше, потому что гроза приближается.

— И очень сильная, если судить по небу, — добавил Паганель.

— Меня беспокоит не гроза, — продолжал Гленарван, — а ливень, который

сопровождает ее. Нас промочит до костей. Что бы вы ни говорили Паганель, а

гнездом человек довольствоваться не может, и вы скоро сами в этом

убедитесь.

— О, относясь философски…

— Философия не помешает вам промокнуть.

— Нет, конечно, но она согревает.

— Однако давайте спустимся к нашим друзьям, — сказал Гленарван, — и

посоветуем им, вооружившись философией, как можно плотнее завернуться в

пончо, а главное, запастись терпением, ибо оно нам понадобится.

Гленарван в последний раз окинул взором грозное небо, которое целиком

уже заволокли густые черные тучи; лишь на западе неясная полоса чуть

светилась сумеречным светом. Вода потемнела, напоминая огромную тучу,

готовую слиться с нависшим вдали густым туманом. Ничего не было видно. Ни

проблеска света, ни звука. Тишина была столь же глубокой, как и темнота.

— Спустимся, — повторил Гленарван, — скоро разразится гроза.

Все трое соскользнули по гладким веткам вниз и были очень удивлены,

очутившись в каком-то своеобразном полусвете. Он исходил от несметного

количества светящихся точек, носившихся с жужжанием над водой.

— Что это, фосфоресценция? — спросил Гленарван географа.

— Нет, — ответил тот, — это светляки, живые и недорогие алмазы, из

которых дамы Буэнос-Айреса делают себе прекрасные уборы.

— Как! Эти летящие искры — насекомые? — воскликнул Роберт.

— Да, мой милый.

Роберт поймал одного из светляков. Паганель не ошибся — это было

насекомое, похожее на крупного шмеля, с дюйм длиной. Индейцы зовут его

_туко-туко_. Это удивительное жесткокрылое насекомое излучает свет двумя

пятнами, которые находятся на его нагрудном щитке. Их довольно яркий свет

дает возможность читать даже в темноте.

Паганель поднес насекомое к своим часам и смог разглядеть, что было

десять часов вечера.

Гленарван, подойдя к майору и трем морякам, стал отдавать распоряжения

на ночь. Нужно было приготовиться к сильной грозе. После первых раскатов

грома, без сомнения, забушует ураган, и омбу начнет сильно раскачивать.

Поэтому каждому предложено было покрепче привязать себя к доставшейся ему

кровати из ветвей. Если нельзя было избежать потоков с неба, то во всяком

случае следовало уберечься от вод земных и не упасть в бурный поток,

разбивавшийся о подножие дерева.

Все пожелали друг другу спокойной ночи, не очень на это надеясь, и

каждый, скользнув на свое воздушное ложе, завернулся в пончо и постарался

уснуть.

Но приближение грозных явлений природы вызывает во всяком живом

существе какую-то смутную тревогу, побороть которую не могут даже самые

сильные. Путешественники, взволнованные, угнетенные, не могли сомкнуть

глаз, и в одиннадцать часов первый отдаленный раскат грома застал всех еще

бодрствующими. Гленарван пробрался на самый конец горизонтальной ветви и

глянул сквозь гущу листвы.

Даль темного неба уже прорезали быстрые блестящие молнии, отчетливо

отражаясь в водах разлившейся реки. Молнии бесшумно разрывали тучи, словно

мягкую, пушистую ткань.

Оглядев небо, тонувшее во мраке до самого горизонта, Гленарван вернулся

обратно.

— Ну, что скажете, Гленарван? — спросил Паганель.

— Скажу, что начало, друзья мои, не плохое, если так пойдет дальше, то

буря будет страшная.

— Тем лучше! — воскликнул энтузиаст Паганель. — Поскольку избежать

этого зрелища нельзя, то пусть оно будет по крайней мере красиво.

— Еще одна ваша новая теория, которая тоже рассыплется с треском, —

заметил майор.

— Одна из лучших моих теорий, Мак-Наббс! Я согласен с Гленарваном —

гроза будет великолепная. Только что, когда я пытался уснуть, мне

припомнилось несколько случаев, обнадеживших меня на этот счет, ведь мы

находимся сейчас в царстве великих электрических гроз. Я где-то читал,

будто в тысяча семьсот девяносто третьем году именно здесь, в провинции

Буэнос-Айрес, во время одной грозы молния ударила тридцать семь раз

подряд! А мой коллега Мартин де Мусси, будучи в этих же местах, наблюдал

раскат грома, который длился пятьдесят пять минут без перерыва.

— Наблюдал с часами в руках? — спросил майор.

— С часами в руках. Что особенно могло бы встревожить меня, — прибавил

Паганель, — так это мысль, что на всей равнине единственным возвышенным

пунктом является омбу, на котором мы находимся. Здесь был бы очень кстати

громоотвод, ибо из всех деревьев пампы именно к омбу молния питает особую

слабость. А кстати, вам небезызвестно, друзья мои, что ученые не советуют

укрываться во время грозы под деревьями.

— Я бы не сказал, что их совет уместен, — заявил майор.

— Право, Паганель, нельзя сказать, что вы удачно выбрали момент,

сообщая нам эти успокоительные сведения, — прибавил иронически Гленарван.

— Ба! В любое время полезно приобретать знания, — отозвался Паганель. —

Ну вот! Начинается.

Раскаты грома прервали этот несвоевременный разговор. Их сила

нарастала, звук повышался. Они приближались, переходя из низких тонов в

средние (если заимствовать это очень подходящее сравнение из музыки).

Вскоре они стали резкими, заставляя с быстротой качающегося маятника

вибрировать воздушные волны. Все пространство пылало. Среди этого огня

невозможно было определить, какая именно электрическая искра вызывает эти

раскаты грома, которые, перекатываясь, уходили в бесконечную глубь неба.

Непрерывно сверкавшие молнии принимали самые разнообразные формы. Одни,

падая перпендикулярно, по пять-шесть раз ударяли все в одно и то же место.

Другие представляли бы огромный интерес для ученого, ибо если Араго (как

об этом свидетельствуют его интересные подсчеты) только дважды видел

раздвоенную, вилообразную молнию, то здесь их можно было наблюдать

сотнями. Некоторые, бесконечно разветвляясь, загорались, рассыпаясь

коралловидными завитками, создавая на темном небесном своде причудливые

световые эффекты. Вскоре по всему небу от востока до севера протянулась

фосфорическая, ярко светящаяся полоса. Постепенно зарево охватило весь

горизонт, воспламеняя тучи, словно горючее вещество, и, отраженное

зеркалом вод, породило необъятный огненный круг, центром которого являлся

омбу.

Гленарван и его спутники молча наблюдали грозное зрелище, разговаривать

было немыслимо. Лучи белого, точно призрачного света озаряли на мгновение

то невозмутимое лицо майора, то оживленное любопытством лицо Паганеля, то

энергичные черты лица Гленарвана, то растерянное личико Роберта, то

беспечные физиономии матросов.

Но пока еще не было ни дождя, ни ветра. Однако вскоре хляби небесные

разверзлись, и по черному фону неба протянулись косые полосы, словно нити

на ткацком станке. Этот дождь бил по глади озера и отскакивал тысячами

брызг, озаренных вспышками молний.

Предвещал ли этот ливень окончание грозы? Предстояло ли нашим

путешественникам отделаться лишь обильным душем? Нет!

В самый разгар электрической бури на конце основной горизонтальной

ветви омбу вдруг появился окруженный черным дымом огненный шар величиной с

кулак; покружившись несколько секунд на одном месте, он, подобно бомбе,

разорвался с таким оглушительным грохотом, что его слышно было даже среди

непрерывных раскатов грома. Запахло серой. На миг все затихло, и внезапно

послышался возглас Тома Остина:

— Дерево горит!

Том Остин не ошибся. Пламя мгновенно, словно оно пришло в

соприкосновение с огромным складом горючего вещества, охватило всю

западную сторону омбу. Сухие сучья, гнезда из сухой травы и верхний

губчатый слой древесины послужили прекрасной пищей для огня. Поднявшийся

ветер еще сильнее раздул пламя. Надо было спасаться бегством. Гленарван и

его спутники начали поспешно перебираться на восточную часть омбу, не

охваченную еще огнем; молча, взволнованные, растерянные, взбирались они

кверху, скользили и, рискуя упасть, карабкались по сучьям, гнувшимся под

их тяжестью. А между тем пылавшие ветви корчились, трещали, извивались в

огне, словно заживо сжигаемые змеи. Горящие головни падали в воду и,

бросая пламенные отблески, уносились течением. Пламя то взвивалось на

огромную высоту, сливаясь с пылающим воздухом, то стлалось вниз, пробитое

разъяренным ураганом, охватывая все дерево, словно туника Несса.

Гленарван, Роберт, майор, Паганель, матросы были в отчаянии, их душил

густой дым, их обжигал нестерпимый жар. Огонь добирался до них; ничто не

могло ни потушить, ни приостановить его. Несчастные люди считали себя

обреченными сгореть заживо, подобно индусам, которых сжигают в утробе их

божества — истукана.

Наконец, положение стало невыносимым. Из двух смертей приходилось

выбирать менее жестокую.

— В воду! — крикнул Гленарван.

Вильсон, которого уже касалось пламя, первый бросился в воду, но вдруг

оттуда раздался его отчаянный призыв:

— Помогите! Помогите!

Остин стремительно кинулся к нему и помог вскарабкаться обратно на

ствол.

— Что случилось?

— Кайманы! Кайманы! — крикнул Вильсон.

Действительно, вокруг омбу собрались опаснейшие из пресмыкающихся, их

чешуя сверкала, отражая зарево пожара. Их вкось сплющенные хвосты, их

головы, напоминающие наконечник копья, их навыкате глаза, их растянутые до

ушей пасти — все убедило Паганеля, что перед ним свирепые американские

аллигаторы, называемые в испанских владениях кайманами. Их было штук

десять. Они били воду гигантскими хвостами и грызли омбу длинными зубами.

Несчастные поняли, что гибель неизбежна. Их ждала ужасная смерть — или

быть сожженными заживо, или послужить пищей кайманам. Сам майор промолвил

спокойным голосом:

— Быть может, это в самом деле конец.

Бывают обстоятельства, когда люди бессильны бороться, обстоятельства,

при которых неистовствующую стихию в силах победить лишь другая стихия.

Гленарван блуждающим взором глядел на ополчившиеся против них огонь и

воду, не зная, откуда можно ждать спасения.

Гроза стихала, но она вызвала в атмосфере значительное скопление паров,

насыщенных электричеством, и привела их в бурное движение. На юге от омбу

мало-помалу образовался колоссальный смерч, словно сгусток туманов

конической формы, вершина его находилась внизу, основание — вверху; этот

смерч соединял грозовые тучи с бушевавшими водами. Вскоре он приблизился,

крутясь с невероятной быстротой. Он втягивал в себя во время вращения

воду, которую как бы выкачал из озера, и бешеная от этого вращения тяга

воздуха всасывала в него окрестные воздушные течения. Внезапно гигантский

смерч налетел на омбу и охватил его со всех сторон. Дерево задрожало.

Гленарвану показалось, что кайманы атаковали омбу и вырывают его из

земли мощными челюстями. Путешественники ухватились друга за друга: они

почувствовали, что могучее дерево уступает натиску и падает; его пылающие

ветви с оглушительным шипением погрузились в бурные воды. Все это

произошло в мгновение ока. А смерч уже пронесся и, поднимая на своем пути

воду из озера, казалось, опустошал его до дна.

Тогда омбу, рухнувшее в воду, гонимое ветром, поплыло, увлекаемое

течением. Кайманы обратились в бегство; лишь один пополз по вывороченным

корням и, разинув пасть, подбирался к людям, но Мюльреди схватил

наполовину обгоревший кусок толстой ветки и так сильно ударил хищника по

спине, что переломил ему хребет. Кайман упал в воду и, со страшной силой

ударяя по ней хвостом, исчез в бурном потоке.

Гленарван и его спутники, спасенные от прожорливых пресмыкающихся,

перебрались на подветренную сторону дерева, а омбу, чьи языки пламени,

подхлестываемые ураганом, надувались подобно огненным парусам, увлекаемое

течением, поплыло, словно горящий брандер, во мраке ночи.

26. АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

Уже более двух часов плыло омбу по огромному озеру, но берега все еще

не было видно. Языки пламени, пожиравшие дерево, мало-помалу угасли.

Главная опасность этой жуткой переправы миновала. Майор заявил, что

никакого чуда не будет, если им удастся спастись.

Течение продолжало нести омбу все в том же направлении: с юго-запада на

северо-восток. Темнота, то тут, то там прорезаемая вспышкой запоздалой

молнии, вновь стала непроницаемой, и тщетно Паганель пытался разглядеть

что-либо на горизонте. Гроза затихала, тучи рассеивались. Крупные капли

дождя сменились мелкой водяной пылью, мчавшейся по ветру, и высоко в небе

плоскими лентами спадали набухшие облака. Омбу неслось по бурному потоку с

такой поразительной быстротой, словно под его корой скрыт был какой-то

мощный двигатель. Казалось возможным, что дерево будет плыть подобным

образом еще многие дни. Около трех часов утра майор, однако, заметил, что

корни омбу как будто задевают за дно. Том Остин с помощью оторванной от

дерева ветки нащупал дно и установил, что оно поднимается. Действительно,

минут через двадцать раздался толчок, и омбу резко остановилось.

— Земля! Земля! — крикнул Паганель.

Концы обугленных ветвей наткнулись на какую-то неровность почвы.

Никогда, вероятно, ни одна мель не приносила такой радости мореплавателям:

ведь тут мель являлась для них гаванью.

Роберт и Вильсон первыми спрыгнули на твердую землю и кричали

восторженно «ура», как вдруг послышался знакомый свист, затем лошадиный

топот, и высокая фигура индейца выступила из мрака.

— Талькав! — воскликнул Роберт.

— Талькав! — хором подхватили его спутники.

— Amigos! [Друзья! (исп.)] — отозвался патагонец.

Он ждал путешественников там, куда их должно было вынести течение, как

вынесло к этому месту и его самого. Патагонец поднял Роберта, прижал его к

груди, а Паганель бросился к нему на шею. Вскоре Гленарван, майор и

моряки, радуясь, что снова видят своего верного проводника, крепко, с

дружеской сердечностью пожимали ему руки. Затем патагонец повел их в сарай

покинутой эстансии, находившейся вблизи. В ней пылал яркий костер,

обогревший их, на огне жарились сочные ломти дичи, которую они тут же

съели до последней крошки. И когда путешественники несколько пришли в

себя, то ни один из них не верил, что ему удалось избежать стольких

опасностей: воды, огня и грозных аргентинских кайманов.

Талькав в нескольких словах рассказал Паганелю историю своего спасения,

приписав всю заслугу своему неустрашимому коню. Затем Паганель попытался

разъяснить патагонцу новое предложенное им толкование документа и

поделился с ним теми надеждами, которые это толкование сулило. Понял ли

индеец остроумные доводы ученого? Навряд ли, но он видел, что друзья его

довольны и надеются на что-то, и этого ему было достаточно.

После такого «отдыха» на омбу нашим отважным путешественникам не

терпелось снова двинуться в путь. К восьми часам утра они были уже готовы

выступить. Находясь столь далеко от всех эстансии и саладеро, им трудно

было приобрести какие-либо средства передвижения. Приходилось идти пешком.

Впрочем, осталось пройти всего лишь миль сорок. Да и Таука могла время от

времени подвезти одного, а при надобности и двух утомленных пешеходов. За

тридцать шесть часов можно было добраться до берега Атлантического океана.

Оставив за собой огромную низину, затопленную водой, путешественники

двинулись по более возвышенным местам. Вокруг расстилался все тот же

однообразный аргентинский пейзаж; порой встречались то тут, то там

насаженные европейцами рощицы, зеленея среди пастбищ, которые, впрочем,

попадались столь же редко, как и в окрестностях Сьерры-Тандиль и

Сьерры-Тапалькем. Туземные же деревья росли только по окраинам прерий и на

подступах к мысу Корриентес.

Так закончился этот день. Назавтра, задолго до конца дня,

путешественники почувствовали близость океана — до него оставалось еще

миль пятнадцать. Виразон — морской ветер, дующий во второй половине дня и

ночи, пригибал к земле высокие травы. На тощей почве росли жидкие лесочки,

низкие древовидные мимозы, кусты акации и пучки курра-мамеля. Несколько

лагун соленой воды блестели, словно осколки разбитого стекла, они удлиняли

путь, так как их приходилось огибать. Пешеходы спешили, стремясь до ночи

добраться до озера Саладо у Атлантического океана, и, надо признаться, все

очень устали, когда в восемь часов вечера у пенистой границы океана

показались песчаные дюны вышиной в двадцать саженей. Вскоре послышался

протяжный рокот волн.

— Океан! — воскликнул Паганель.

— Да, океан, — ответил Талькав.

И пешеходы, которые, казалось, еле передвигали ноги, карабкались теперь

на дюны с замечательным проворством. Но уже наступила ночь. Напрасно

пытались они разглядеть что-либо в темнота. «Дункана» не было видно.

— И тем не менее он здесь! — воскликнул Гленарван. — Он ждет нас,

лавируя у этих берегов!

— Завтра мы увидим его, — отозвался Мак-Наббс.

Том Остин попытался окликнуть невидимую яхту, но не получил ответа. Дул

сильный ветер, и море было бурное. Ветер гнал облака на запад и доносил

брызги пенящихся волн до самых верхушек дюн. Таким образом, если бы

«Дункан» даже и находился на условленном месте, вахтенный все равно не мог

бы ни услышать крика, ни ответить на него.

На берегу нигде не было убежища для кораблей — ни залива, ни бухты, ни

искусственного порта. Берег состоял из длинных песчаных отмелей, далеко

выдававшихся в море, эти отмели более опасны для судов, чем выступающие из

воды рифы. Вблизи отмелей море всегда особенно бурно, и беда кораблю,

попавшему в такую погоду на эти песчаные отмели, — он обречен на гибель!

Не было, конечно, ничего удивительного в том, что «Дункан» держался в

отдалении от этого опасного бесприютного берега. Джон Манглс, очень

осторожный и предусмотрительный, несомненно, не решился бы приблизиться к

берегу. Таково было мнение Тома Остина: он полагал, что «Дункан» должен

был крейсировать по меньшей мере в пяти милях от берега.

Итак, майор посоветовал своему нетерпеливому другу покориться

необходимости. Не было никакой возможности рассеять густой мрак, зачем же

напрасно напрягать зрение, тщетно всматриваясь в темный горизонт!

Высказав эти соображения, Мак-Наббс занялся устройством ночлега под

прикрытием дюн. Остатки провизии были съедены за последним ужином. Затем,

следуя примеру майора, каждый вырыл себе в песке своеобразную постель и,

зарывшись до подбородка в песчаное одеяло, заснул тяжелым сном. Один

Гленарван бодрствовал.

Дул сильный ветер, и океан еще не успокоился после недавней бури.

Высокие волны с грохотом разбивались о дюны. Гленарван был взволнован

сознанием, что «Дункан» находится так близко. Ему в голову не приходило,

что корабль мог опоздать на свидание. Это было немыслимо. 14 октября

Гленарван покинул бухту Талькауано и 12 ноября достиг берегов

Атлантического океана. Если за эти тридцать дней отряд пересек Чили,

перевалил через Кордильеры, перебрался через пампу и Аргентинскую равнину,

то «Дункан» должен был успеть обогнуть мыс Горн и подняться вдоль

восточного берега континента. Ничто не могло задержать в пути такую

быстроходную яхту, как «Дункан». Возможно, конечно, что на просторах

Атлантического океана не раз свирепствовал ураган, но «Дункан» был крепким

судном, а его капитан — хорошим моряком. И поскольку «Дункан» должен был

прийти, он пришел.

Эти размышления не могли, однако, успокоить Гленарвана. Когда сердце

спорит с разумом, то последний редко оказывается победителем. А лорд из

Малькольм-Касла ощущал в окружающем мраке близость всех тех, кого любил:

его дорогой Элен, Мери Грант, экипажа «Дункана». Гленарван бродил по

пустынному берегу, на который набегали светящиеся фосфорическим блеском

волны. Он всматривался, прислушивался. Порой ему казалось, будто во тьме

светится какой-то тусклый огонек.

— Я не ошибаюсь, — говорил он себе, — я видел свет судового фонаря —

фонаря «Дункана». Ах! почему мой взор не в силах проникнуть сквозь этот

мрак!

И вдруг он вспомнил: ведь Паганель уверял, что он никталоп, что он

наделен способностью видеть во тьме. И Гленарван пошел будить географа.

Ученый спал как сурок в своей яме, когда сильная рука подняла его с

песчаного ложа.

— Кто это? — крикнул он.

— Это я.

— Кто я?

— Гленарван. Вставайте, мне нужны ваши глаза.

— Мои глаза? — переспросил Паганель, отчаянно протирая их.

— Да, ваше зрение — чтобы найти в этой тьме наш «Дункан». Ну идемте же!

— Черт бы побрал никталопию, — проворчал географ, впрочем очень

довольный возможностью оказать Гленарвану услугу.

Паганель вылез из ямы, потянулся и, разминая на ходу закоченевшие руки

и ноги, последовал за Гленарваном на берег. Гленарван попросил его

вглядеться в темный морской горизонт. В продолжение нескольких минут

ученый добросовестно занимался созерцанием.

— Ну как? Видите вы что-нибудь»? — спросил Гленарван.

— Ничего! Да в такой тьме даже кошка и та в двух шагах ничего не

разглядит.

— Ищите красный или зеленый свет, то есть носовой или кормовой фонарь.

— Не вижу ни зеленого, ни красного света. Все черно! — ответил

Паганель, у которого слипались глаза.

В течение получаса он покорно ходил за своим нетерпеливым другом, время

от времени роняя голову на грудь, потом резким движением снова поднимая

ее. Он не отвечал, он молчал. Его ноги стали заплетаться, как у пьяного.

Гленарван посмотрел на Паганеля — Паганель спал на ходу. Гленарван взял

ученого под руку, отвел, не будя, к яме и удобно устроил его в ней.

На рассвете всех поднял на ноги крик:

— «Дункан»! «Дункан»!

— Ура, ура! — отозвались Гленарвану его спутники, бросаясь к берегу.

Действительно, милях в пяти в открытом море виднелась яхта.

Предусмотрительно убрав нижние паруса, она дрейфовала под парами. Дым из

ее трубы смешивался с утренним туманом. Море было бурное, и судно такого

водоизмещения, как яхта, не могло без риска приблизиться к берегу.

Гленарван, вооружившись подзорной трубой Паганеля, следил за ходом

«Дункана». Судя по всему, Джон Манглс, видимо, не замечал еще своих

пассажиров на берегу и продолжал крейсировать, не меняя направления и

подобрав паруса.

Но тут Талькав, всыпав двойной заряд пороха в свои карабин, выстрелил в

сторону, где была яхта. Все прислушались. Все зорко вглядывались. Трижды

карабин индейца будил эхо дюн.

Наконец с борта яхты поднялся белый дымок.

— Они увидели нас! — воскликнул Гленарван. — Это пушка «Дункана»!

Несколько секунд спустя глухой звук выстрела донесся до берега. И в ту

же минуту «Дункан», переменив курс и ускорив ход, пошел к берегу.

Вскоре в подзорную трубу можно было увидеть, как с яхты спускают

шлюпку.

— Леди Элен не сможет поехать, — проговорил Том Остин, — море слишком

бурно.

— Ни Джон Манглс, — сказал Мак-Наббс, — он не может оставить судна.

— Сестра, сестра! — повторил Роберт, простирая руки к яхте, которую

сильно качало.

— Ах, как мне хочется уже быть на «Дункане»! — воскликнул Гленарван.

— Терпение, Эдуард, — ответил майор. — Через два часа вы там будете.

Два часа! Действительно, шестивесельная шлюпка не могла в более

короткий срок совершить поездку в оба конца.

Патагонец, скрестив на груди руки, стоял рядом со своей Таукой и

спокойно глядел на взволнованный океан. Гленарван подошел к нему, взял его

за руку и, указывая на «Дункан», сказал:

— Едем с нами!

Индеец медленно покачал головой.

— Едем, друг! — повторил Гленарван.

— Нет, — мягко ответил Талькав. — Здесь Таука, там пампа, — добавил он,

широким жестом указывая на беспредельную равнину.

Гленарван понял, что индеец никогда добровольно не покинет прерий, где

покоился прах его предков. Он знал благоговейную любовь этих сынов пустыни

к своей родине. Он не настаивал — лишь крепко пожал Талькаву руку.

Гленарван не настаивал и тогда, когда индеец, улыбаясь, отказался принять

плату за свой труд.

— По дружбе! — сказал он.

Взволнованный Гленарван ничего не смог ему ответить. Ему хотелось

оставить честному индейцу хоть что-нибудь на память о друзьях европейцах.

Но оружие, лошади — все погибло во время наводнения. Его спутники были не

богаче, чем он. Гленарван не знал, что делать, как отблагодарить

бескорыстного проводника, как вдруг его осенила счастливая мысль. Вынув из

бумажника драгоценный медальон, служивший оправой дивному портрету, одному

из лучших произведений кисти Лоуренса, он протянул его индейцу.

— Моя жена! — пояснил он.

Талькав растроганно посмотрел на портрет и сказал:

— Добра и красива!

Роберт, Паганель, майор. Том Остин, оба матроса один за другим стали

трогательно прощаться с Талькавом. Эти славные люди были искренне огорчены

разлукой со своим отважным и преданным другом. Индеец всех прижимал

поочередно к своей широкой груди. Паганель подарил ему карту Южной Америки

и обоих океанов, которую патагонец не раз с любопытством разглядывал. Это

было самое драгоценное сокровище ученого. Роберту нечего было подарить,

кроме ласк, — он с жаром обнял своего спасителя, не забыв поцеловать и

Тауку.

Между тем шлюпка подходила к берегу. Проскользнув через узкий пролив

между отмелями, она мягко врезалась в песчаный берег.

— Что с моей женой? — спросил Гленарван.

— И с моей сестрой? — подхватил Роберт.

— Миссис Гленарван и мисс Грант ждут вас на яхте, — ответил рулевой. —

Но надо торопиться, сэр, — прибавил он, — нельзя тратить ни минуты: уже

начался отлив.

Все поспешили в последний раз обнять индейца. Талькав проводил своих

друзей до самой шлюпки, уже снова спущенной на воду. В тот миг, когда

Роберт садился в шлюпку, индеец взял его на руки и, с нежностью поглядев

на мальчика, сказал:

— Знай: теперь ты настоящий мужчина!

— Прощай, друг, прощай! — еще раз сказал Гленарван.

— Неужели мы никогда не увидимся? — воскликнул Паганель.

— Quien sabe! [Кто знает! (исп.)] — ответил Талькав, поднимая руку к

небу.

То были последние слова индейца. Их заглушил свист ветра.

Лодка быстро отчалила от берега и, увлекаемая отливом, направилась в

открытое море. Долго над пенившимися волнами виднелся неподвижный силуэт

Талькава, но мало-помалу его высокая фигура исчезла из виду.

Через час Роберт первым взбежал по трапу на борт «Дункана» и бросился

на шею к Мери Грант под несмолкаемые крики «ура» всего экипажа.

Так закончился этот переход по прямой линии через всю Южную Америку. Ни

горы, ни реки не могли заставить путешественников уклониться от

намеченного пути, и если этим самоотверженным, отважным людям не пришлось

столкнуться на своем пути со злой волей других людей, то стихии, не раз

обрушиваясь на них, подвергали их суровым испытаниям.

 

Продолжение

 

 

Целительная сила природы
Добавить комментарий