Дети капитана Гранта. Жюль Верн

жюль верн

Вторая часть

железная дорога из Мельбурна в сендхорст, первая награда по географии, рудники горы Александра, «австралийская и новозеландская газета»,майор утверждает, что это обязьяны, скотоводы миллионеры, австралийские Альпы, Неожиданная развязка, ландия, Зеландия, четыре мучительных дня, иден

Продолжение

12. ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ИЗ МЕЛЬБУРНА В СЭНДХОРСТ

(Предыдущая глава).

Майор с неудовольствием узнал, что Айртон покидает лагерь, чтобы

отправиться за кузнецом на стоянку Блэк-Пойнт. Но он ни словом не

обмолвился о своем недоверии к бывшему боцману, а ограничился наблюдением

за окрестностями реки. Ничем не нарушаемое спокойствие царило окрест.

Прошла короткая ночь, и над горизонтом снова засияло солнце.

Что касается Гленарвана, то он опасался лишь одного: как бы Айртон не

вернулся один, без рабочего, в таком случае фургон останется сломанным и

нельзя будет продолжать путь. Это задержит на несколько дней экспедицию, а

Гленарван, которому не терпелось поскорее добиться успеха, не допускал

никаких промедлений.

К счастью, Айртон не потратил зря ни своего времени, ни своих усилий.

Он явился на следующий день на рассвете, его сопровождал человек,

назвавшийся кузнецом стоянки Блэк-Пойнт. Это был рослый, крепкий парень, в

лице его было что-то отталкивающее и зверское, что отнюдь не располагало в

его пользу. В сущности это было не важно, если только он знал свое

ремесло. Во всяком случае, он был чрезвычайно молчалив и слов даром не

тратил.

— Хороший он кузнец? — спросил Джон Манглс боцмана.

— Я знаю его не больше вашего, капитан, — ответил Айртон. — Посмотрим.

Кузнец принялся за работу. По тому, как он чинил фургон, можно было

заключить, что он знает свое дело. Работал он ловко, проявляя незаурядную

силу. Майор заметил, что кожа вокруг его запястья сильно воспалена,

представляя кольцо черноватой запекшейся крови. Это указывало на недавнее

ранение, которое плохо скрывали рукава дешевой шерстяной рубашки.

Мак-Наббс спросил кузнеца о происхождении этих, очевидно очень

болезненных, ссадин, но тот ничего не ответил и продолжал работать.

Через два часа фургон был починен. Лошадь Гленарвана кузнец подковал

очень быстро, так как догадался захватить с собой готовые подковы. Эти

подковы имели особенность, которая не ускользнула от глаз майора: с

наружной стороны на них грубо был вырезан трилистник. Мак-Наббс указал на

это Айртону.

— Это клеймо станции Блэк-Пойнт, — пояснил боцман. — Оно помогает

находить следы убежавших со стоянки лошадей и не путать их с чужими.

Подковав лошадь Гленарвана и получив плату за работу, кузнец ушел,

произнеся за все время не более четырех слов.

Полчаса спустя путешественники снова тронулись в путь. Из-за росших по

сторонам мимоз открывались обширные пространства, вполне заслуживавшие

местное название опенплейн — «открытая равнина». Там и сям среди кустов,

высоких трав и изгородей, внутри которых паслись многочисленные стада,

валялись обломки кварца и железистых горных пород. Несколькими милями

далее колеса фургона стали довольно глубоко врезаться во влажный грунт.

Здесь журчали извилистые ручьи, полускрытые зарослями гигантских

тростников. Далее пришлось огибать обширные лагуны, высыхающие от солнца.

Путешествие проходило гладко и, надо добавить, нескучно.

Леди Элен, вследствие ограниченных размеров «салона», поочередно

приглашала к себе в гости всадников. Каждый из них не только отдыхал от

верховой езды, но и приятно проводил время, беседуя с этой милой женщиной.

Элен и Мери принимали гостей с очаровательной любезностью. Конечно, не был

обойден этими ежедневными приглашениями и Джон Манглс, и его несколько

серьезная беседа отнюдь не утомляла путешественниц. Напротив.

Продвигаясь таким образом, отряд пересек по диагонали почтовую дорогу

из Краулэнда в Хорсгэм — дорогу очень пыльную, которой пешеходы обычно

избегают. Близ границы округа Тальбот путешественники миновали ряд

невысоких холмов и вечером разбили лагерь в трех милях севернее Мэриборо.

Сеял мелкий дождь, и в любой иной стране он размыл бы почву, но здесь

воздух настолько поглощал и впитывал в себя сырость, что в лагере

нисколько не пострадали от дождя.

На следующий день, 29 декабря, отряд двигался несколько медленнее, ибо

ехать пришлось по гористой местности, напоминавшей Швейцарию в миниатюре.

Все время надо было то взбираться на гору, то спускаться под гору, причем

фургон так сильно трясло, что путешественники часть пути предпочли идти

пешком, что было гораздо приятнее.

В одиннадцать часов подъехали к Карлсбруку, довольно значительному

городу. Айртон предложил обогнуть город, не заезжая туда, чтобы выиграть

время. Гленарван согласился с ним, но Паганель, всегда жадный к новым

впечатлениям, очень хотел побывать в Карлсбруке. Ему предоставили эту

возможность, а фургон медленно поехал дальше.

Паганель, по своему обыкновению, взял Роберта с собой. Они пробыли в

Карлсбруке недолго, но даже этого кратковременного пребывания оказалось

достаточно, чтобы составить себе точное представление об австралийских

городах. В Карлсбруке был банк, здание суда, рынок, школа, церковь и сотня

кирпичных, совершенно схожих между собой домов. Все это было расположено

по английской системе — правильным четырехугольником, пересеченным

параллельными улицами. Все было просто, но очень однообразно. По мере того

как город разрастается, улицы его становятся длиннее, как штанишки

подрастающего ребенка, и первоначальная симметрия отнюдь не нарушается.

В Карлсбруке царило большое оживление — обычное явление в этих лишь

недавно возникших городах. В Австралии города вырастают, словно деревья

под влиянием солнечного тепла. Люди, озабоченные делами, сновали по

улицам. Торговцы золотом толпились у приисковых контор. Драгоценный металл

под охраной местной полиции доставляли сюда с заводов Бендиго и горы

Александр. Все эти люди, обуреваемые жаждой наживы, были так погружены в

свои дела, что не обратили никакого внимания на приезд чужестранцев.

Паганель и Роберт, покружив час по городу, поехали вдоль тщательно

возделанных полей догонять своих спутников. За этими полями потянулись

обширные луга, называемые «Low Lewel plains», с бесчисленными стадами

баранов и хижинами пастухов. Затем внезапно, как это часто бывает в

Австралии, потянулась пустыня. Симпсоновские холмы и гора Торангувер

отмечали здесь южную границу округа Лоддон под сорок четвертым градусом

долготы.

До этих пор экспедиция не встречала на своем пути туземных племен,

ведущих первобытный образ жизни. Гленарвану уже приходило в голову, что в

Австралии они встретят так же мало австралийцев, как в аргентинских

пампах» индейцев. Но Паганель успокоил его, сообщив, что дикие туземные

племена кочуют главным образом по равнине у реки Муррей, милях в ста на

восток.

— Мы приближаемся к стране золота, — сказал он. — Дня через два мы

будем в богатейшем округе горы Александра. В тысяча восемьсот пятьдесят

втором году туда потоком хлынули золотоискатели, и дикари вынуждены были

уйти в пустыни Центральной Австралии. Мы с вами находимся теперь в

цивилизованном крае, хотя это и не бросается в глаза; сегодня мы пересечем

железную дорогу, соединяющую Муррей с океаном. Но должен признаться,

друзья мои, что железная дорога в Австралии кажется мне явлением

необычайным!

— Почему же, Паганель? — спросил Гленарван.

— Почему? Да потому, что это не под стать окружающему. Я знаю, что вы,

англичане, привыкли колонизировать отдаленные владения, вы устраиваете

телеграф и всемирные выставки в Новой Зеландии и смотрите на это как на

дело самое обыденное. Но ум такого француза, как я, это приводит в

замешательство и путает все его представления об Австралии.

— Это потому, что вы думаете о прошлом этой страны, а не о ее

настоящем, — заметил Джон Манглс.

— Согласен, — ответил Паганель. — Но свист паровоза, мчащегося по

пустыням, клубы пара, обволакивающие ветви мимоз и эвкалиптов, ехидны,

утконосы и казуары, убегающие от курьерских поездов, дикари, которые в три

часа тридцать отправляются в курьерских поездах из Мельбурна в Каслмейн, в

Сандхурст или в Ичука, — все это изумит любого человека, если только он не

англичанин и не американец. Вместе с вашей железной дорогой из пустыни

прочь бежит поэзия.

— Пусть так, если на смену ей идет прогресс, — ответил майор.

Громкий свисток паровоза прервал спор. Путешественники находились не

более как в миле от полотна железной дороги. Паровоз, пришедший малой

скоростью с юга, остановился как раз там, где дорога, по которой ехал

фургон, пересекала железнодорожный путь.

Эта железнодорожная линия, как сказал Паганель, соединяла столицу

провинции Виктория с самой большой рекой Австралии — Муррей. Необъятная

река эта, открытая в 1828 году Стюартом, берет свое начало в Австралийских

Альпах и, впитав в себя воды рек Лахлан и Дарлинг, змеится вдоль всей

северной границы провинции Виктория, впадая в бухту Энкаунтер, возле

Аделаиды. Муррей протекает по цветущим, плодородным местностям, и

благодаря удобному железнодорожному сообщению с Мельбурном вдоль ее

берегов возникает все больше и больше скотоводческих хозяйств. В ту пору

эта железнодорожная линия эксплуатировалась на протяжении ста пяти миль,

от Сандхорста до Мельбурна, обслуживая Кайтен и Каслмейн. Дальнейший,

строящийся участок, длиной в семьдесят миль, тянулся до Ичука, столицы

провинции Риверина, основанной в этом самом году на берегу Муррея.

Тридцать седьмая параллель пересекала полотно железной дороги в

нескольких милях севернее Каслмейна, у Кемден-Бриджа, моста,

переброшенного через Люттон, один из многочисленных притоков Муррея.

Именно к этому месту и направил Айртон свой фургон, впереди которого

галопом до Кемден-Бриджа скакали всадники. Их влекло туда также

любопытство. Огромная толпа быстро неслась по направлению к

железнодорожному мосту. Обитатели соседних поселений покинули дома,

пастухи бросили стада, все запрудили подступы к полотну железной дороги.

То и дело слышались крики:

— К железной дороге! К железной дороге!

Очевидно, это возбуждение вызвано было каким-то необыкновенным

событием, может быть крупной катастрофой.

Гленарван и его спутники пришпорили лошадей и через несколько минут

доскакали до Кемденского моста. Там они сразу поняли причину скопления

людей.

Произошла ужасная катастрофа. Это было не столкновение поездов, а

крушение поезда, которое напоминало самые крупные катастрофы, происходящие

на американских линиях. Река, через которую переброшен был железнодорожный

мост, была завалена обломками вагонов и паровоза. То ли мост не выдержал

тяжести поезда, то ли поезд сошел с рельсов, но паровоз и пять из шести

вагонов свалились в реку Люттон. Только последний вагон, чудом не

свалившийся, ибо лопнула его цепь, стоял на рельсах в метре расстояния от

пропасти. Внизу зловеще громоздились почерневшие, погнутые оси, обломки

вагонов, исковерканные рельсы, обуглившиеся шпалы. Всюду вокруг валялись

куски парового котла, разорвавшегося от сотрясения. Из этого нагромождения

бесформенных обломков вырывались языки пламени, спирали пара, смешанные с

клубами черного дыма. После ужасного крушения еще более ужасный пожар.

Повсюду виднелись лужи крови, обуглившиеся оторванные конечности,

обезображенные трупы. Никто не решался подсчитать, сколько жертв погребено

под этими обломками.

Гленарван, Паганель, майор, Джон Манглс, смешавшись с толпой,

прислушивались к тому, что говорилось вокруг. Каждый старался по-своему

объяснить причину катастрофы.

— Мост подломился, — говорили одни.

— Какое там подломился, — возражали другие, — он и сейчас целехонек!

Забыли, наверное, перед приходом поезда свести его, вот и все.

Действительно, мост был разводной, открывавший проход для речных судов.

Неужели железнодорожный сторож, по непростительной небрежности, забыл

свести мост и мчавшийся на всех парах поезд свалился в реку? Эта гипотеза

казалась вполне правдоподобной, ибо если обломки половины моста валялись

под разбитыми вагонами, то вторая половина его, отведенная на

противоположный берег, все еще висела на совершенно неповрежденных цепях.

Итак, несомненно, катастрофа произошла из-за халатности железнодорожного

сторожа.

Крушение произошло ночью с экспрессом номер тридцать семь, вышедшим из

Мельбурна в одиннадцать часов сорок пять минут вечера. Было около четверти

четвертого утра, когда поезд, выйдя за двадцать пять минут перед этим со

станции Каслмейн, рухнул с Кемденского моста. Тотчас же пассажиры и

служащие уцелевшего вагона попытались просить помощи пострадавшим, но

телеграф, столбы которого валялись на земле, не работал. Каслмейнским

властям понадобилось поэтому три часа, чтобы прибыть к месту крушения.

Таким образом, только в шесть часов утра удалось начать спасательные

работы под руководством главного инспектора колонии господина Мишеля и

отряда полисменов во главе с полицейским офицером. Полисменам помогали

скваттеры и их рабочие. Прежде всего занялись тушением огня, который с

невероятной быстротой пожирал груды обломков. Несколько изуродованных до

неузнаваемости трупов лежало на откосах насыпи. Однако пришлось отказаться

от мысли извлечь из такого пекла хотя бы одного человека. Огонь быстро

довершил смертоносную работу крушения. Из всех пассажиров поезда,

количество которых было неизвестно, уцелели лишь десять человек, ехавших в

последнем вагоне. Управление железной дороги только что прислало за ними

паровоз, чтобы доставить их обратно в Каслмейн. Тем временем лорд

Гленарван, представившись инспектору, вступил с ним и с полицейским

офицером в беседу. Последний был худощавый, высокий, невозмутимо

хладнокровный человек. Если он и способен был что-либо чувствовать, то это

никак не отражалось на его бесстрастном лице. Он отнесся к крушению, как

математик к задаче, которую необходимо решить и определить неизвестное.

Услыхав слова взволнованного Гленарвана «Какое огромное несчастье!», он

спокойно ответил:

— Хуже чем несчастье, сэр.

— Хуже? — воскликнул Гленарван, неприятно пораженный этой фразой. — Что

же может быть хуже подобного несчастья?

— Преступление, — спокойно ответил полицейский офицер.

Гленарван, не оспаривая этого слова, вопросительно взглянул на

инспектора.

— Да, сэр, — отозвался главный инспектор, — расследование убедило нас,

что катастрофа произошла вследствие преступления. Багажный вагон ограблен,

на уцелевших пассажиров напала шайка из пяти-шести злоумышленников.

Очевидно, мост не был сведен не по оплошности сторожа, а преднамеренно.

Если сопоставить это обстоятельство с исчезновением железнодорожного

сторожа, то можно не сомневаться, что этот негодяй был сообщником

преступников.

Услыхав это заключение главного инспектора, полицейский офицер

отрицательно покачал головой.

— Вы не согласны со мной? — спросил инспектор.

— Нет, не согласен, поскольку речь идет о сообщничестве сторожа.

— Однако только при его соучастии можно допустить, что преступление

совершено дикарями, бродящими по берегам Муррея, — возразил инспектор. —

Если бы не его помощь, то туземцы, ничего не смыслящие в механизме моста,

не могли бы развести его.

— Правильно, — сказал полицейский.

— Между тем, — продолжал инспектор, — показаниями некоего капитана

установлено, что после того как его судно проплыло под Кемденским мостом в

десять часов сорок минут вечера, этот мост согласно правилам был снова

сведен.

— Совершенно верно.

— Таким образом, соучастие железнодорожного сторожа кажется мне

неопровержимым.

Но полицейский офицер снова отрицательно покачал головой.

— Значит, сударь, вы полагаете, что туземцы, непричастны к этому

преступлению? — спросил Гленарван.

— Ни в коем случае.

— Но кто же виновен?

В это время в полумиле расстояния вверх по течению Муррея послышался

гул голосов. Там собралась толпа, быстро возраставшая. Вскоре она

приблизилась к мосту. В центре толпы шли два человека, несшие труп. То

было окоченевшее тело железнодорожного сторожа. Удар кинжалом поразил его

в сердце. Убийцы, оттащив тело своей жертвы подальше от Кемденского моста,

очевидно, стремились направить первые розыски полиции по ложному пути.

Найденный труп полностью подтверждал предположения полицейского

офицера; дикари были неповинны в преступлении.

— Люди, подстроившие это крушение, — сказал офицер, — хорошо знакомы с

этой игрушкой.

И он показал ручные кандалы, сделанные из двух железных колец,

замыкавшихся замком.

— Вскоре, — прибавил он, — я буду иметь удовольствие преподнести им

этот браслет в виде новогоднего подарка.

— Так, значит, вы подозреваете…

— …»бесплатных пассажиров» на судах ее величества.

— Что! Каторжников? — воскликнул Паганель, знавший, что в австралийских

колониях эта метафора обозначает каторжников.

— Я полагал, что ссыльные не имеют права жительства в провинции

Виктория, — заметил Гленарван.

— Вот еще! — отозвался полицейский офицер. — Они это право сами себе

предоставили. Некоторым из этих молодчиков удается бежать, и я не ошибусь,

если скажу, что преступники прибыли сюда прямехонько с Пертской каторги.

Но, поверьте, мы сумеем водворить их обратно.

Инспектор подтвердил жестом слова офицера. В эту минуту к переезду

через полотно железной дороги подъехал фургон. Гленарван хотел избавить

путешественниц от ужасного зрелища, он поспешно простился с инспектором и

знаком пригласил своих друзей следовать за ним.

— Это не основание прерывать наше путешествие, — сказал он.

Подъехав к фургону, Гленарван сказал леди Элен, что произошла

железнодорожная катастрофа, но умолчал о том, что она была следствием

преступления. Не упомянул он также и о шайке беглых каторжников, решив

сообщить об этом только Айртону. Затем маленький отряд перебрался через

полотно железной дороги в нескольких сотнях метров выше моста и продолжал

свой путь на восток.

13. ПЕРВАЯ НАГРАДА ПО ГЕОГРАФИИ

На горизонте, милях в двух от железной дороги, вырисовывались

удлиненные профили нескольких холмов, замыкавших равнину. Фургон вскоре

въехал в узкие, извилистые ущелья. Эти ущелья привели путешественников в

очаровательную долину, где, разбившись на маленькие группы, росли, с

поистине тропической роскошью, высокие деревья. Самыми замечательными

среди них были казуарины, — они будто заимствовали у дуба его могучий

ствол, у акаций — благоухающие грозди цветов, у сосны — жесткость

сине-зеленых игл; с их ветвями сплетались причудливые конусообразные

вершины стройных, редких по своему изяществу банксий — «banksia

latifolia». Большие кусты с ниспадающими ветвями производили в этой чаще

впечатление зеленого водопада, струящегося из переполненных водоемов.

Восхищенные взоры блуждали среди всех этих чудес природы, не зная, на

чем остановиться.

Маленький отряд задержался на минуту. Айртон, по приказанию леди Элен,

остановил упряжку быков, и огромные колеса перестали скрипеть по

кварцевому песку. Густые зеленые ковры расстилались под деревьями, только

какие-то правильные холмики разделяли их на достаточно отчетливые

квадраты, напоминавшие большую шахматную доску. Паганель сразу узнал в

этих одиноких зеленых квадратах поэтические места вечного упокоения. Он

узнал эти четырехугольные могилы туземцев, следы которых ныне почти сплошь

заросли травой и потому так редко попадаются путешественнику на

австралийской земле.

— Рощи смерти, — сказал он.

Действительно, перед глазами путешественников лежало кладбище туземцев,

но такое свежее, такое тенистое, такое уютное, его так оживляли стаи

порхающих птиц, что оно не навевало грустных мыслей. Его легко можно было

принять за райский сад той поры, когда бессмертие еще царило на земле.

Казалось, что оно создано было для живых. Но могилы, некогда содержавшиеся

дикарями в безукоризненном порядке, ныне уже исчезали под бурно

нахлынувшими травами. Нашествие европейцев заставило туземцев уйти далеко

от земель, где покоились их предки, и колонизация превратила эти долины

смерти в пастбища для скота. Поэтому такие рощицы встречаются все реже, и

нога равнодушного путешественника часто ступает по земле, где покоится

прах не так давно вымершего поколения.

Паганель и Роберт, опередив своих спутников, ехали по тенистым аллеям

между заросшими травой могильными насыпями. Они разговаривали и просвещали

друг друга, ибо географ утверждал, что ему очень многое дают беседы с юным

Грантом. Но не проехали они и четверти мили, как лорд Гленарван заметил,

что они остановились, затем спешились и наклонились к земле. Судя по их

выразительным жестам, они рассматривали что-то чрезвычайно интересное.

Айртон погнал быков, и скоро фургон нагнал двух друзей. Причина их

задержки и удивления сразу стала понятна. Под тенью великолепной банксий

мирно спал мальчик-туземец лет восьми, одетый в европейское платье. О том,

что мальчуган — уроженец центральных областей Австралии, красноречиво

свидетельствовали его курчавые волосы, почти черная кожа, приплюснутый

нос, толстые губы и необычно длинные руки; но смышленое лицо ребенка и его

одежда доказывали, что маленький австралиец уже приобщился к цивилизации.

Леди Элен очень заинтересовал мальчик, она вышла из фургона, и вскоре

весь отряд окружил крепко спавшего маленького туземца.

— Бедное дитя! — проговорила Мери Грант. — Неужели он заблудился в этой

пустыне?

— А я думаю, — ответила леди Элен, — что он пришел сюда издалека, чтобы

посетить эти рощи смерти. Наверное, здесь покоятся те, кого он любил.

— Его нельзя здесь оставить, — заявил Роберт, — он ведь совсем один

и…

Но сострадательная фраза Роберта осталась не законченной: маленький

австралиец, не просыпаясь, повернулся на другой бок, и, к величайшему

удивлению, все увидели, что у него на спине плакат со следующей надписью:

«Толине. Должен быть доставлен в Ичугу под присмотром железнодорожного

кондуктора Джефри Смита. Проезд оплачен».

— Узнаю англичан! — воскликнул Паганель. — Они отправляют ребенка,

словно какую-нибудь посылку, пишут на нем адрес, как на конверте. Мне

говорили об этом, но я не верил.

— Бедняжка! — промолвила леди Элен. — Уж не был ли он в том поезде,

который потерпел крушение у Кемден-Бриджа. Быть может, родители его

погибли и он теперь сирота.

— Не думаю, — сказал Джон Манглс. — Этот плакат указывает как раз на

то, что он путешествует один.

— Он просыпается, — сказала Мери Грант.

И действительно, ребенок просыпался. Он медленно открыл глаза и затем

вновь закрыл их, ослепленный ярким дневным светом. Элен взяла его за руку,

и мальчуган поднялся, удивленно глядя на путешественников. В первую минуту

на лице ребенка отразился страх, но присутствие леди Элен, видимо,

успокоило его.

— Понимаешь ли ты по-английски, дружок? — спросила его молодая женщина.

— Понимаю и говорю, — ответил мальчик на родном языке путешественников,

но с сильным акцентом, напоминавшим акцент, с каким французы говорят

по-английски.

— Как тебя зовут? — спросила Элен.

— Толине, — ответил маленький австралиец.

— А, Толине! — воскликнул Паганель. — Если я не ошибаюсь, на туземном

языке это имя означает «древесная кора», не так ли?

Толине утвердительно кивнул головой и снова принялся разглядывать

путешественниц.

— Откуда ты, дружок? — продолжала расспрашивать леди Элен.

— Я из Мельбурна и ехал в сандхордском поезде.

— Ты был в том поезде, который потерпел крушение на Кемденском мосту? —

спросил Гленарван.

— Да, сэр, — ответил Толине, — но библейский бог спас меня.

— Ты путешествуешь один?

— Один. Высокочтимый отец Пакстон поручил меня Джефри Смиту, но, увы!

бедный кондуктор погиб.

— А ты никого, кроме него, не знал в этом поезде?

— Никого, сэр, но бог охраняет детей и не дает им погибнуть.

Толине говорил об этом так трогательно, что слова его хватали за

сердце. Упоминая имя божье, он становился серьезным и глаза его начинали

блестеть, и вы чувствовали, какая горячая вера жила в этой юной душе. Этот

религиозный пыл в столь юном создании был легко объясним. Этот ребенок

принадлежал к числу тех молодых туземцев, которых английские миссионеры

окрестили и воспитали в строгих нравах методистской церкви. Его спокойные

ответы, чистоплотность, скромная одежда придавали ему облик маленького

священнослужителя.

Но куда брел мальчуган через эти пустынные места и почему покинул

Кемденский мост? Элен спросила его об этом.

— Я возвращаюсь к моему племени в Лахлан, — пояснил Толине, — мне

хочется повидать родных.

— Они австралийцы? — спросил Джон Мангл.

— Австралийцы из Лахлана, — ответил Толине.

— У тебя есть отец, мать? — спросил Роберт Грант.

— Да, брат мой, — ответил Толине, протягивая руку юному Гранту.

Роберта так сильно растрогало обращение «брат мой», что он расцеловал

маленького австралийца, и мальчики сразу стали друзьями.

Между тем путешественников крайне заинтересовали ответы маленького

дикаря; все уселись вокруг него. Солнце склонялось за верхушками деревьев.

Место казалось удобным для стоянки, особенной надобности спешить не было,

и Гленарван распорядился остановиться тут на привал. Айртон распряг быков,

стреножил их с помощью Мюльреди и Вильсона и пустил пастись на свободе.

Раскинули палатку. Олбинет приготовил обед. Толине согласился принять в

нем участие, хотя не без некоторых церемоний, как ни был он голоден. Сели

за стол. Мальчуганов посадили рядом. Роберт выбирал лучшие куски для

нового товарища, и Толине принимал их с очаровательной застенчивостью.

Разговор между тем не умолкал. Каждого этот ребенок интересовал, и его

засыпали вопросами. Путешественникам хотелось узнать его историю. Она была

очень несложна. Прошлое Толине было подобно прошлому всех этих несчастных

туземцев, отданных соседними туземными племенами в самом раннем возрасте

на воспитание благотворительным обществам колоний. Австралийцы — народ

кроткий. Они не относятся к английским захватчикам с такой яростной

ненавистью, как новозеландцы и некоторые туземные племена Северной

Австралии. Туземцев нередко можно встретить в больших городах: в Аделаиде,

Сиднее, Мельбурне, прогуливающихся в довольно примитивном одеянии; они

торгуют мелкими кустарными изделиями, охотничьими и рыболовными

принадлежностями, оружием, и некоторые вожди, из соображений несомненной

экономии, охотно представляют своим детям возможность пользоваться

выгодами английского образования.

Так поступили родители Толине, дикари обширного Лахланского края,

раскинувшегося по ту сторону Муррея. За пять лет пребывания в Мельбурне

ребенок не видел никого из родных, и тем не менее неугасимая любовь к

семье жила в сердце Толине и он не побоялся тяжелого пути через пустыню,

чтобы добраться до родного племени, быть может уже рассеянного по всему

материку Австралии, к своей семье, быть может уже погибшей.

— А повидавшись с родителями, ты собираешься вернуться назад в

Мельбурн, дитя мое? — спросила леди Элен.

— Да, мадам, — ответил Толине, с неподдельной нежностью глядя на

молодую женщину.

— А чем хочешь ты заняться, когда вырастешь?

— Хочу вырвать моих братьев из нищеты и невежества: хочу научить их

познать и любить бога. Я хочу стать миссионером.

Эти слова, произнесенные восьмилетним австралийцем с воодушевлением,

рассмешили бы, вероятно, человека легкомысленного и поверхностного, но

серьезные шотландцы поняли и оценили их; Их привело в восторг религиозное

рвение этого юного существа, уже готового к борьбе. Паганель был тронут до

глубины души и почувствовал подлинную симпатию к маленькому туземцу. А

надо признаться, что до сих пор этот дикарь, одетый в европейское платье,

был ему не очень по душе. Ведь Паганель явился в Австралию не для того,

чтобы глядеть на австралийцев в сюртуках! Он хотел видеть их покрытых

только обычной татуировкой. Эта «приличная» одежда мальчика сбивала его с

толку. Однако восторженные слова Толине изменили мнение ученого, и он стал

его поклонником.

Конец разговора должен был превратить почтенного географа в лучшего

друга маленького австралийца. Когда Элен обратилась к Толине с вопросом,

где он учится, тот сообщил, что он ученик Нормальной школы в Мельбурне, во

главе которой стоит его преподобие Пакстон.

— Что же тебе преподают в этой школе? — спросила леди Гленарван.

— Мне преподают там ветхий завет, математику, географию…

— А! Географию! — воскликнул с живостью Паганель.

— Да, сэр, — ответил Толине. — Я даже получил первую награду по

географии перед январскими каникулами.

— Ты получил награду по географии, мой мальчик?

— Вот она, сэр, — проговорил Толине, вытаскивая книжку из кармана.

То была библия в хорошем переплете. На оборотной стороне первой

страницы стояла надпись: «Нормальная школа в Мельбурне. Первая награда по

географии ученику Толине из Лахлана».

И Паганель не выдержал! Подумать только: австралиец, хорошо знающий

географию! Он был в восторге и расцеловал Толине в обе щеки, как,

вероятно, поцеловал мальчика преподобный Пакстон в день раздачи наград.

Однако Паганель должен был знать, что подобные случаи нередки в

австралийских школах: юные дикари легко усваивают географию и охотно

занимаются ею, чего никак нельзя сказать о математике, она дается им с

трудом.

Толине удивила внезапная нежность ученого. Тогда леди Элен объяснила

мальчику, что Паганель — знаменитый географ, к тому же выдающийся

преподаватель.

— Преподаватель географии? — воскликнул Толине. — О сэр, проэкзаменуйте

меня!

— Проэкзаменовать тебя, мой мальчик? — повторил Паганель. — Охотно! Я

собирался сделать это даже помимо твоей просьбы. Мне очень интересно

узнать, как преподают географию в Мельбурнской Нормальной школе.

— А что, Паганель, если Толине знает географию лучше вас? — спросил

Мак-Наббс.

— Знает лучше секретаря Французского географического общества!..

И, поправив на переносице очки, выпрямившись во весь свой высокий рост,

Паганель, как и подобает преподавателю, строго приступил к экзамену.

— Ученик Толине, встаньте!

Толине, который и без того стоял, принял более почтительную позу и стал

ожидать вопросов географа.

— Ученик Толине, — продолжал Паганель, — назовите мне пять частей

света.

— Океания, Азия, Африка, Америка и Европа, — ответил Толине.

— Прекрасно! Начнем же с Океании, поскольку в данный момент мы в ней

находимся. Скажите, на какие части разделяется она?

— Она разделяется на Полинезию, Меланезию и Микронезию. Главные ее

острова следующие: Австралия, принадлежащая англичанам; Новая Зеландия,

тоже принадлежащая англичанам; Тасмания, принадлежащая англичанам; острова

Чатам, Окленд, Макари, Кермадек, Макин, Мараки и прочие, также

принадлежащие англичанам.

— Хорошо! — ответил Паганель. — А Новая Каледония, Сандвичевы острова,

Менданские острова, Паумоту?

— Эти острова находятся под покровительством Великобритании.

— Как! Под покровительством Великобритании? — воскликнул Паганель. —

Мне кажется, что — Франции…

— Франции? — удивленно спросил мальчуган.

— Эге-ге! — сказал Паганель. — Так вот чему вас учат в Мельбурнской

Нормальной школе!

— Да, господин профессор. А разве это плохо?

— Превосходно, — ответил Паганель. — Итак, вся Океания принадлежит

Англии. Это вопрос решенный. Ну, продолжим!

У Паганеля был полураздосадованный, полуудивленный вид, доставлявший

глубокое удовольствие майору.

Экзамен продолжался.

— Перейдем к Азии, — сказал географ.

— Азия, — сказал Толине, — страна огромная. Столица ее — Калькутта.

Главные города: Бомбей, Мадрас, Сингапур, Коломбо, острова: Лакадивские,

Мальдивские и многие другие. Все принадлежат Англии.

— Хорошо, хорошо, ученик Толине. А что вы знаете об Африке?

— В Африке две главные колонии: на юге Капская со столицей Капштадтом,

а на западе английские владения с главным городом Сьерра-Лионе.

— Прекрасный ответ! — сказал Паганель, которого начала забавлять эта

англо-фантастическая география. — Я вижу, что преподавание у вас было

поставлено как нельзя лучше. Что же касается Алжира, Марокко, Египта, то

они, конечно, пропущены в английских атласах. Ну, а теперь я очень хотел

бы поговорить об Америке.

— Америка делится на Северную и Южную, — начал Толине. — В первой

Англии принадлежат: Канада, Новый Брунсвик, Новая Шотландия и Соединенные

Штаты, которыми управляет губернатор Джонсон.

— Губернатор Джонсон? — воскликнул Паганель. — Преемник великого и

доброго Линкольна, убитого безумным фанатиком — сторонником

рабовладельцев? Чудесно! Лучше не может быть! Ну, а Южная Америка с

Гвианой, с островами Фолклендскими, Шетландскими островами, Георгией,

Ямайкой, Тринидадом и так далее и так далее — все это тоже принадлежит

англичанам? Я не стану с тобою спорить об этом. Но, Толине, мне хотелось

бы знать теперь твое мнение, или, вернее, мнение твоих преподавателей, о

Европе.

— О Европе? — переспросил маленький австралиец, не понимавший, почему

так горячится географ.

— Да, о Европе. Кому принадлежит Европа?

— Европа принадлежит, конечно, англичанам, — уверенно ответил мальчик.

— Я и сам так думал, — продолжал Паганель. — Но что именно входит в

состав владений Англии в Европе, — вот что мне хотелось бы знать.

— Англичанам принадлежат Англия, Шотландия, Ирландия, Мальта, острова

Джерсей, острова Ионические, Гебридские…

— Молодец, молодец, Толине! — перебил его Паганель. — Но ведь в Европе

существуют другие государства, о которых ты забыл упомянуть, мой мальчик.

— Какие, сэр? — спросил, не смущаясь, мальчуган.

— Испания, Россия, Австрия, Пруссия, Франция…

— Это провинции, а не государства, — сказал Толине.

— Это уж слишком! — крикнул Паганель, срывая с носа очки.

— Конечно, провинции. Столица Испании — Гибралтар…

— Восхитительно! Чудесно! Бесподобно! Ну, а Франция? Я ведь француз, и

мне хотелось бы знать, кому я принадлежу.

— Франция? Это английская провинция, — ответил спокойно Толине. —

Главный город ее Кале.

— Кале! — воскликнул Паганель. — Как! Ты думаешь, что Кале до сих пор

принадлежит Англии?

— Конечно!

— И ты думаешь, что это столица Франции?

— Да, сэр. И там живет губернатор лорд Наполеон…

Тут Паганель разразился неудержимым смехом. Толине не успел закончить

фразу. Мальчуган не знал, что и думать. Его спрашивали, он отвечал как

можно лучше. Но нелепость его ответов нельзя было вменять ему в вину: он

даже об этом не подозревал. Но юный австралиец не смутился, он серьезно

выжидал, когда прекратится этот непонятный для него хохот.

— Вот видите, — смеясь, сказал майор, — я был прав, говоря, что ученик

Толине превзойдет вас?

— Несомненно, милый майор, — ответил географ. — Так вот как преподают

географию в Мельбурне! Подумать только: Европа, Азия, Африка, Америка,

Океания — все, целый свет принадлежит англичанам! Черт возьми! При таком

воспитании, я понимаю, что туземцы подчиняются англичанам… Ну, Толине, а

луна? она как — тоже принадлежит англичанам?

— Она будет принадлежать им, — серьезно ответил маленький дикарь.

Тут Паганель вскочил — он больше не в силах был усидеть на месте. Его

душил смех, он отбежал почти на четверть мили от лагеря и там смеялся

вволю.

Во время отсутствия Паганеля Гленарван разыскал в своей дорожной

библиотечке «Краткий очерк географии» Самуила Ричардсона. Эта книга очень

популярна в Англии и дает несколько более точные сведения о земном шаре,

чем мельбурнские преподаватели.

— Возьми эту книгу, дитя мое, — сказал Гленарван маленькому

австралийцу. — У тебя несколько неправильные сведения по географии, их

необходимо исправить. Я дарю тебе эту книгу на память о нашей встрече.

Толине молча взял книгу, стал внимательно ее рассматривать, недоверчиво

качая головой и не решаясь сунуть ее в карман.

Тем временем совсем стемнело. Было уже десять часов вечера. Пора было

подумать об отдыхе: ведь на следующий день нужно было встать на рассвете.

Роберт предложил своему другу Толине половину своей постели; маленький

туземец согласился.

Несколько минут спустя леди Элен и Мери Грант ушли в свой фургон,

мужчины улеглись в палатке, и только доносившийся издали хохот Паганеля

сливался с тихим, приятным щебетаньем сорок.

Но когда на следующее утро в шесть часов солнечные лучи разбудили

спящих, они не нашли уже около себя австралийского мальчика. Толине исчез.

Стремился ли он быстрее попасть в родной край, или его обидел смех

Паганеля, этого никто не знал. Но Элен, проснувшись, нашла у себя на груди

свежий букет мимоз, а Паганель обнаружил в кармане своей куртки

«Географию» Самуила Ричардсона.

14. РУДНИКИ ГОРЫ АЛЕКСАНДРА

В 1814 году сэр Родерик Мерчисон, ныне президент Королевского

географического общества в Лондоне, изучив очертание горной цепи,

тянущейся с севера на юг вдоль южного побережья Австралии, пришел к

выводу, что существует сходство между нею и Уральским горным хребтом.

Поскольку Уральский хребет золотоносен, то геолог предположил, что

драгоценный металл может встречаться и в австралийских горах. Он не

ошибся. Действительно, два года спустя Мерчисону были присланы из Нового

Южного Уэльса образчики золотой руды, и геолог уговорил многих

корнуэльских рудокопов отправиться в золотоносные районы Новой Голландии.

Френсис Люттон нашел в Южной Австралии первые золотые самородки, Форб и

Смит открыли первые золотые россыпи.

Лишь только разнесся слух об этих открытиях, как в Южную Австралию со

всех частей света устремились золотоискатели: англичане, американцы,

итальянцы, французы, немцы, китайцы. Однако лишь 3 апреля 1851 года

Харгревс открыл чрезвычайно богатые залежи руды и предложил губернатору

колонии Сидней Фитц-Рою за незначительную сумму в пятьсот фунтов

стерлингов указать их месторождение. Предложение его не было принято, но

слух об открытии Харгревса быстро распространился, и золотоискатели

наводнили Соммерхилл и Ленис-Понд. Таким образом возник город Офир,

который благодаря соседству с богатыми приисками быстро вырос и стал

значительным центром.

До тех пор никто не интересовался провинцией Виктория, а между тем

именно ей суждено было превзойти по богатству своих залежей все другие

провинции.

Несколько месяцев спустя, в августе 1851 года, в провинции Виктория

были найдены первые самородки, и вскоре в ее четырех округах: Балларат,

Овенс, Бендиго и горы Александра — возникли обширные прииски. Все четыре

округа были очень богаты рудой, но на реке Овенс обильные подпочвенные

воды затрудняли добычу золота; в Балларате расчеты предпринимателей часто

не оправдывались из-за разбросанности залежей золота; в Бендиго

разработкам препятствовала каменистая почва, и только на горе Александра

все условия благоприятствовали добыче золота, и оно, расцениваясь по 1441

франку за фунт, продавалось прибыльней, чем где-либо на всем земном шаре.

Именно сюда, к месту, где так часто рушились целые состояния и гибло

такое множество надежд, привела тридцать седьмая параллель кучку людей,

искавших капитана Гранта.

Весь день 31 декабря путешественники ехали по чрезвычайно неровной

дороге, измучившей и лошадей и быков; наконец под вечер они увидели

округлые вершины горы Александра. Лагерь разбили в узком ущелье этой

невысокой горной цепи, и, стреножив животных, пустили их пастись между

глыбами кварца. Но это еще не был район золотых приисков. Лишь на

следующий день, в первый день 1865 года, тяжелые колеса фургона заскрипели

по дорогам этого золотоносного края.

Жак Паганель и его спутники были в восхищении, что увидели эту

знаменитую гору, носившую на местном наречии название Джебур. Сюда, к этой

горе, стекались орды авантюристов, воров, честных людей, те, кто вешает, и

те, кого вешают. При первых же слухах о «великом открытии» в золотом 1851

году жители — скваттеры, моряки — покинул» города, пастбища, корабли.

Золотая горячка приняла форму эпидемии, стала такой же заразной, как чума,

и сколько людей погибло от нее тогда, когда уже считали, что держат

счастье в руках! Шли толки, что расточительная природа посеяла в Австралии

на двадцати пяти градусах широты многие миллионы. Настал день жатвы, и

жнецы собрались, чтобы снять урожай.

Ремесло диггера, землекопа, преобладало над всеми другими, и если

многие из пришельцев гибли, не выдерживая тяжелых трудов, то были такие,

которые обогащались при первом же ударе заступа. О неудачниках молчали, о

счастливцах гремела молва, разносившаяся потом по всем пяти частям света.

Вскоре потоки авантюристов разных сословий наводнили берега Австралии.

Только за последние четыре месяца 1852 года в Мельбурн приехали пятьдесят

четыре тысячи эмигрантов — целая армия, но армия без вождя,

недисциплинированная, армия, еще не одержавшая победы, — одним словом,

пятьдесят тысяч мародеров самого отталкивающего пошиба.

В первые годы этого безумного опьянения повсюду царил неописуемый

беспорядок; однако англичане, с присущей им настойчивостью, стали

хозяевами положения. Туземная полиция и жандармерия перестали защищать

интересы грабителей и стали на сторону людей честных. Произошел переворот,

и Гленарвану не пришлось быть свидетелем сцен насилия 1852 года. С тех пор

протекло тринадцать лет, и эксплуатация золотых россыпей стала

производиться согласно строгой системе. Местами рудники были исчерпаны до

дна. Золотые россыпи начали истощаться. Да и как могли не истощиться эти

богатства природы, поскольку лишь с 1852 по 1858 год золотоискатели добыли

из глубин викторианских рудников золота более чем на шестьдесят три

миллиона фунтов стерлингов! Приток эмигрантов в связи с сокращением добычи

золота значительно уменьшился, они бросились в еще неизведанные места, и

открытые вскоре «Золотые поля» в Отаго, Мальборо и Новой Зеландии

наводнились тысячами двуногих муравьев.

В одиннадцать часов прибыли в центр рудных разработок. Здесь вырос

настоящий город с заводами, банками, церквами, казармами, коттеджами и

редакциями газет. Не было нехватки и в гостиницах, фермах, виллах. Имелся

даже театр, где места стоили по десять шиллингов, и он всегда был

переполнен. В театре шла пьеса — «Франциск Обадиа, или Счастливый

рудокоп». Развязка пьесы такова: герой, уже потерявший надежду найти

золото, при последнем ударе заступа наталкивается на небывалой величины

самородок.

Гленарван, желая осмотреть обширные золотые прииски горы Александра,

отправил фургон вперед под присмотром Айртона и Мюльреди, обещая нагнать

его несколькими часами позднее. План этот привел в восторг Паганеля, и он,

по своему обыкновению, взялся быть переводчиком и проводником своих

спутников.

По его совету первым делом направились к банку. Вымощенные широкие

улицы тщательно поливались. Внимание привлекали гигантские рекламы

различных золотопромышленных компаний. Одиночку-золотоискателя сменил союз

власти и капиталов. Слышался шум машин, промывавших песок и измельчавших

драгоценный кварц.

За городскими постройками простирались золотые россыпи, иными словами —

обширные земельные пустыни, где велись разработки. Здесь трудились

рудокопы, нанятые и хорошо оплачиваемые золотопромышленными компаниями.

Немыслимо было охватить глазом все видневшиеся вокруг ямы. Железо заступов

вспыхивало на солнце, точно молнии. Среди рудокопов были люди самых

различных национальностей. Они работали один подле другого на положении

наемных людей.

— Не следует, однако, думать, — сказал Паганель, — что на австралийской

земле перевелись азартные искатели золота. Конечно, большинство нанимается

на работу к разным компаниям… Им ничего и не остается делать, ибо

государство продало или сдало в аренду все золотоносные земли компаниям.

Но тому, у которого ничего нет и который не может ни купить, ни арендовать

золотоносную землю, остается еще один шанс разбогатеть.

— Какой? — спросила леди Элен.

— Удача при джемпинге, — ответил Паганель. — Даже мы, не имеющие

никакого права на эти золотоносные россыпи, могли бы разбогатеть, если

счастье улыбнется нам.

— Но каким образом? — поинтересовался майор.

— Благодаря джемпингу, о котором я имел уже честь вам говорить.

— А что такое джемпинг? — спросил майор.

— Это соглашение, вошедшее в силу среди рудокопов. Оно, правда, порой

вызывает беспорядки и даже насилия, но власти бессильны отменить его.

— Рассказывайте, Паганель, — сказал Мак-Наббс, — не толките воду в

ступе.

— Хорошо. Здесь существует правило, по которому любой находящийся в

центре золотых приисков участок, где в течение суток не производилась

работа (за исключением больших праздников), становится общественным

достоянием. Первый, кто захватил такой участок, вправе разрабатывать его и

разбогатеть, если счастье улыбнется ему. Итак, Роберт, постарайся найти

одну из таких брошенных ям, и она станет твоей!

— Господин Паганель, пожалуйста, не наводите моего брата на подобные

мысли, — сказала Мери Грант.

— Я шучу, дорогая мисс, и Роберт отлично это понимает. Он — рудокоп?

Никогда! Отрадно вскопать землю, переворачивать ее, обрабатывать,

засевать, а затем пожать плоды своих трудов, но рыть ее подобно слепым

кротам, чтобы извлечь несколько крупинок золота, — это жалкое ремесло, и

тот, кто занимается этим, достоин сострадания…

Побывав в центральном пункте приисков и пройдя по участкам, почва

которых состояла главным образом из кварца, глинистого сланца и песка и

образовалась в процессе выветривания скал, путешественники подошли к

банку.

Это было обширное здание, на фронтоне которого развевался английский

флаг. Гленарван обратился к главному инспектору банка, и тот любезно

согласился показать ему и его спутникам свое учреждение. В банке компании

хранят золото, вырванное из недр земли.

Прошла та пора, когда рудокопа эксплуатировал колонист-торговец.

Последний уплачивал ему на золотых россыпях пятьдесят три шиллинга за

унцию и продавал унцию в Мельбурне за шестьдесят пять. Правда, торговец

рисковал, переправляя золото, ибо по дорогам рыскали шайки грабителей и

груз не всегда доходил до места назначения.

Инспектор показал посетителям любопытные образчики золотоносных пород и

сообщил им ряд интересных подробностей о различных способах добычи золота.

— Обычно золото встречается в двух видах: золото россыпное и коренное.

Его находят в руде либо смешанным с наносной почвой, либо заключенным в

кварцевую породу. Поэтому при добыче золота сообразуются со свойствами

почвы и производят раскопки либо поверхностные, либо глубокие. Золото

россыпное обычно находится на дне потоков, в долинах, оврагах и лежит

соответственно своему объему: сначала зерна, потом пластинки, потом

листочки. Коренное золото, находящееся в выветренной породе, добывают

путем промывки. Оно образует то, что рудокопы именуют «кармашки», и

бывает, что такой «кармашек» содержит целое состояние.

В горе Александра золото большей частью встречается в глинистых пластах

и в расщелинах сланцевых скал. Здесь попадаются целые гнезда самородков.

Осмотрев различные образцы золота, посетители прошлись по

минералогическому музею банка. Здесь были собраны и поименованы все

образцы, из которых состоит почва Австралии, к каждому образцу был

прикреплен ярлычок. Золото не является единственным богатством этой

страны: Австралия по справедливости может быть названа огромным ларцом, в

котором природа хранит свои драгоценности. За стеклами витрин сверкали

белые топазы, могущие соперничать с топазами бразильскими, гранаты, рубины

необыкновенной красоты — ярко-красные и розовые, сапфиры — бледно-голубые

и темно-синие, так же высоко ценимые, как сапфиры Малабара и Тибета,

блестящие рутилы и, наконец, маленький алмаз, найденный на берегах Терона.

Это была полная коллекция драгоценных камней, а за золотом для оправы

ходить далеко не было необходимости. Оно было тут же в изобилии.

Поблагодарив инспектора за любезность, Гленарван простился с ним, а

затем продолжал со своими спутниками осмотр золотых россыпей.

Как ни был Паганель равнодушен к благам сего мира, однако он то и дело

бросал взгляд на землю. Это было свыше его сил, и шутки его спутников не

задевали его. Он ежеминутно нагибался, подымал то камешек, то кусок

породы, то осколок кварца и, внимательно осмотрев, отшвыривал с

пренебрежением. Это длилось в продолжение всей прогулки.

— Что с вами, Паганель? Потеряли вы что-нибудь? — спросил его майор.

— Конечно, потерял, — ответил ученый, — в этой стране золота и

драгоценных камней, если вы ничего не нашли, то, значит, потеряли. Не знаю

почему, но мне очень приятно было бы увезти отсюда самородок весом в

несколько унций, даже весом фунтов в двадцать, не более.

— А что бы вы сделали с ним, мой почтенный друг? — поинтересовался

Гленарван.

— О, я сумел бы им распорядиться, я поднес бы его в дар моей родине, —

ответил Паганель, — положил бы его в государственный банк Франции.

— И его приняли бы?

— Без сомнения, под видом железнодорожных облигаций.

Все поздравили Паганеля с его мыслью «облагодетельствовать» таким

способом свою родину, а леди Элен пожелала ему найти самый крупный

самородок в мире.

Так, весело разговаривая, путешественники обошли большую часть

приисков. Всюду работы шли исправно, механически, но без воодушевления.

После двухчасовой прогулки Паганель заметил приличный трактир и

предложил спутникам зайти туда и подождать фургон. Леди Элен согласилась,

а так как сидеть в харчевне, ничего не заказывая, было неудобно, то

Паганель потребовал у трактирщика принести какой-нибудь местный напиток.

Каждому принесли по кружке _ноблера_. В сущности это грог, но разница

заключается в том, что вместо того, чтобы в большой стакан воды влить

маленькую рюмку водки, здесь в большой стакан водки вливают маленькую

рюмку воды, затем кладут сахар и пьют. Это было слишком по-австралийски,

и, к удивлению трактирщика, посетители потребовали большой графин с водой,

разбавили ноблер, превратив его в британский грог.

Затем заговорили о приисках и рудокопах. Паганель, очень довольный всем

виденным, утверждал, однако, что было бы интересней побывать в этих местах

в ту пору, когда гору Александра только что начинали разрабатывать.

— Земля, — пояснил он, — была тогда вся изрыта ямами, в которых кишело

бесчисленное множество трудолюбивых муравьев, да еще каких трудолюбивых!

Однако эмигранты переняли у муравьев только их пыл в работе, но, увы! не

их предусмотрительность. Золото расточалось в кутежах, его пропивали,

проигрывали; трактир, где мы сейчас находимся, был сущим адом. Игра в

кости заканчивалась поножовщиной. Полиция была бессильна что-либо сделать,

и не раз губернатор колонии вынужден бывал вызывать регулярные войска для

усмирения разбушевавшихся золотоискателей. Однако ему удалось образумить

их: он обязал каждого выбирать патент на право разработки здешних приисков

и не без труда добился того, что здесь стало спокойнее и меньше

беспорядков, чем в Калифорнии.

— Значит, золотоискателем может быть каждый? — спросила леди Элен.

— Да. Для этого не требуется получить степень бакалавра. Достаточно

мускулистых рук. Гонимые нуждой, авантюристы являлись на прииски обычно

без гроша, богатые — с заступом, бедные — с ножом, и все бросались копать

землю с такой бешеной страстью, с какой они никогда не исполняли бы

какого-нибудь честного ремесла.

Какой своеобразный вид имели в ту пору эти золотоносные земли! Они были

усеяны брезентовыми палатками, шалашами, хижинами, землянками, бараками из

досок и ветвей. В центре возвышалась правительственная палатка, над

которой развевался британский флаг. Вокруг располагались синие тиковые

палатки государственных чиновников, дальше лавки менял, скупщиков золота,

торговцев, спекулирующих и на богатстве и на нищете. Эти господа

наживались наверняка. Посмотрели бы вы на этих длиннобородых

золотоискателей в красных шерстяных рубашках, живших в грязи и сырости!

Кругом стоял несмолкаемый гул от ударов кирок о землю, в воздухе носились

зловонные испарения от разложившихся трупов животных. Густая пыль, словно

облаком, окутывала несчастных, вызывая, конечно, высокую смертность. И

будь климат Австралии менее здоровым, многие погибли бы от тифа. И если бы

всем этим авантюристам удалось добиться успеха! Но страдания не

вознаграждаются, и если подсчитать, то окажется, что на одного

разбогатевшего золотоискателя приходится сотня, две сотни, может быть,

даже тысяча погибших в нужде и отчаянии.

— Не можете ли вы, Паганель, рассказать нам, каким способом они

добывали золото? — спросил Гленарван.

— Очень просто, — ответил географ. — Первые золотоискатели промывали

благородный металл почти так, как это делается еще и сейчас в Севеннах во

Франции. В настоящее время золотопромышленные компании добывают золото

иным способом: они добираются до истоков золота, до золотоносных жил,

заключающих в себе самородки, пластинки и листочки, а первые

золотоискатели довольствовались только промывкой золотоносных песков, —

вот и все. Они рыли землю, брали те пласты, которые казались им наиболее

богатыми золотом, а затем промывали их, добывая драгоценный металл.

Промывка производилась посредством машины, заимствованной из Америки, в

так называемой «люльке». Это был ящик длиной от пяти до шести футов, нечто

вроде открытого гроба, разделенного на два отделения. В одном из этих

отделений помещался ряд расположенных одно над другим решет, причем внизу

ставились решета более частые. Второе отделение суживалось в нижней своей

части. И вот на верхнее сито первого отделения сыпали золотоносный песок,

лили на него воду и начинали качать люльку. В первом решете задерживались

камешки, в следующих — руда и песок. Разжиженная земля уходила вместе с

водой через второе отделение, суживающееся книзу. Вот какова была машина,

какой тогда пользовались.

— Но ее еще надо было иметь, — заметил Джон Манглс.

— Обыкновенно машину покупали у разбогатевших или разорившихся

золотоискателей или обходились без нее.

— А чем ее заменяли? — спросила Мери Грант.

— Железным листом, дорогая Мери, простым железным листом. Землю веяли,

как пшеницу, с тою лишь разницей, что вместо пшеничных зерен попадались

иногда крупинки золота. В первый год золотой горячки многие золотоискатели

разбогатели, не прибегая ни к какому иному оборудованию. Видите, друзья

мои, то было замечательное время, хотя пара сапог стоила сто пятьдесят

франков, а за стакан лимонада платили десять шиллингов. Ведь кто первый

прибыл, тот и выиграл. Золото было повсюду в изобилии: на поверхности

земли, на дне ручьев, даже на улицах Мельбурна — когда мостили, то пускали

в дело золотоносный песок. Таким образом, за время с двадцать шестого

января по двадцать четвертое февраля тысяча восемьсот пятьдесят второго

года с горы Александра в Мельбурн доставлено было под охраной

правительственных войск на восемь миллионов двести тридцать восемь тысяч

семьсот пятьдесят франков драгоценного металла. Это составляет среднюю

дневную добычу в сто шестьдесят четыре тысячи семьсот двадцать пять

франков.

— Что составляет приблизительно сумму, отпускаемую на содержание

русского императорского дома, — сказал Гленарван.

— Какой бедный человек! — заметил майор.

— А известны случаи внезапного обогащения? — спросила леди Элен.

— Некоторые известны.

— Вы знаете их? — спросил Гленарван.

— Конечно, знаю, — ответил Паганель. — В тысяча восемьсот пятьдесят

втором году в округе Балларат найден был самородок весом в пятьсот

семьдесят три унции, другой, в Джисленде, — весом в семьсот восемьдесят

две унции, и там же в тысяча восемьсот шестьдесят первом году обнаружен

был слиток в восемьсот тридцать четыре унции. Наконец, в том же Балларате

некий рудокоп нашел самородок весом в шестьдесят пять килограммов. Это

значит, что если фунт золота стоит тысячу семьсот двадцать два франка, то

это составляет сумму в двести двадцать три тысячи восемьсот шестьдесят

франков! Взмах лопаты, приносящий одиннадцать тысяч франков ежегодной

ренты, вот это взмах!

— Насколько же возросла мировая добыча золота после открытия этих

россыпей? — спросил Джон Манглс.

— Возросла колоссально, дорогой Джон. В начале столетия годовая добыча

золота выражалась в сумме сорок семь миллионов франков, а в настоящее

время в Австралии, Европе, Азии и Америке золота добывается на девятьсот

миллионов, почти миллиард.

— Значит, возможно, господин Паганель, что на этом самом месте, где мы

находимся, под нашими ногами скрыто много золота? — промолвил Роберт.

— Да, мой милый, целые миллионы! Мы топчем их. Но если мы их топчем, то

только потому, что мы презираем золото.

— Значит, Австралия — счастливая страна? — заметил Роберт.

— Нет, Роберт, — ответил географ, — богатые золотом страны никогда не

были счастливы. Они порождают лентяев, а не сильных и трудолюбивых людей.

Вспомни Бразилию, Мексику, Калифорнию, Австралию, во что превратились они

в девятнадцатом веке? Знай, мой мальчик: благоденствует не страна золота,

а страна железа.

15. «АВСТРАЛИЙСКАЯ И НОВОЗЕЛАНДСКАЯ ГАЗЕТА»

2 января на восходе солнца путешественники миновали пределы

золотоносного района и графства Тальбот. Теперь копыта лошадей ступали по

пыльной почве графства Далхоуз. Несколько часов спустя отряд вброд

переправился через речки Кальбоан и Кемпейс-Ривер между 144ь35′ и 144ь45′

долготы. Полдороги, отделявшей путешественников от цели, было уже

пройдено. Еще пятнадцать дней столь же благополучного путешествия — и

маленький отряд достигнет берегов залива Туфолда.

Все были здоровы. Слова Паганеля относительно здорового климата

Австралии сбывались — почти никакой сырости и вполне терпимая жара. Лошади

и быки тоже были в прекрасном состоянии.

Но после Кемден-Бриджа строй отряда несколько изменился. После того как

Айртон узнал о том, что железнодорожная катастрофа была вызвана

преступлением, он настоял на принятии некоторых мер предосторожности,

которые до сих пор находил излишними. Теперь всадники не должны были

упускать фургон из виду, а во время привалов кто-нибудь должен был стоять

на карауле. Утром и вечером тщательно осматривали ружья. Несомненно, в

окрестностях орудовала шайка злоумышленников, и хотя непосредственной

опасности не было, тем не менее следовало быть начеку. Излишне говорить,

что эти меры предосторожности были приняты без ведома Элен и Мери Грант:

Гленарван не хотел пугать их. Конечно, эти меры были разумны.

Неосторожность, даже простая беспечность могли обойтись слишком дорого.

Впрочем, не один только Гленарван опасался злоумышленников — жители

уединенных поселений и скваттеры на своих стоянках тоже принимали меры

предосторожности против внезапных нападений. Дома уже с наступлением

сумерек запирались наглухо. Собаки, спущенные с цепи, заливались лаем при

приближении посторонних. У каждого пастуха, загонявшего на ночь огромные

стада, висел на луке седла карабин. Весть о преступлении, совершенном на

Кемден-Бридже, вызвала эти чрезвычайные меры, и многие колонисты, спавшие

до тех пор с открытыми настежь дверями и окнами, теперь, как только

смеркалось, уже запирали двери на все засовы.

Администрация провинций также приняла меры, свидетельствующие о

бдительности и усердии. В окрестности отправлены были отряды туземных

жандармов. Телеграммы доставлялись под охраной. До сей поры почтовая

карета разъезжала по пустынным дорогам без конвоя, но в тот день, когда

отряд путешественников пересекал большую дорогу из Килмора в Хиткот, мимо,

поднимая облака пыли, промчалась почтовая карета, и Гленарван успел

заметить блеснувшие карабины полисменов, скакавших рядом с ней. Можно было

подумать, что вернулась та мрачная пора, когда вслед за открытием золотых

россыпей на Австралийский материк хлынули подонки европейского общества.

В миле расстояния от килморской дороги фургон въехал в огромный,

простиравшийся на сотни километров лес с гигантскими деревьями. Впервые

после мыса Бернуилли путешественники попали в лес, занимающий площадь во

много сот километров. У всех вырвался крик восторга при виде

величественных эвкалиптов в двести футов высотой, с губчатой корой

толщиной в пять дюймов. На стволах в двадцать футов в обхвате,

изборожденных ручейками душистой смолы, не видно было ни единой ветки, ни

единого сука, ни единого прихотливого отростка, даже узла. Будь эти стволы

обточены токарем, и то они не были бы глаже. То была сотня одинаковых

колонн, уходящих в небо. На огромной высоте эти колонны увенчивались

капителями из круто изогнутых ветвей, на концах которых симметрично росли

листья и крупные цветы, формой похожие на опрокинутые урны.

Под этой вечнозеленой завесой свободно веял ветер, высушивая почву.

Деревья отстояли так далеко друг от друга, что между ними, словно по

просеке, свободно проходили кони, стада быков, телеги. То была не лесная

чаща с ее колючими кустами, не девственный лес, загроможденный

свалившимися стволами, опутанный цепкими лианами, сквозь которые лишь

топор да огонь в силах проложить дорогу пионерам. Ковер травы у подножия

деревьев, завеса зелени на их вершинах, длинные, уходящие вдаль ряды

стройных стволов, отсутствие тени, отсутствие прохлады, какой-то особенный

свет, будто процеженный через тонкую ткань, однообразно расположенные

пятна света, четкая игра бликов на земле создавали причудливое,

изобилующее неожиданными эффектами зрелище. Лес Австралийского материка не

похож на леса Нового Света. Эвкалипт тара — разновидность миртового дерева

— преобладает среди древесных пород Австралии. Если под этими зелеными

сводами тень не густа и отсутствует полумрак, то это является своеобразной

особенностью листьев этого дерева. Они обращены к солнцу не лицевой

стороной, а ребром. Глаз видит эту необычную листву лишь в профиль.

Поэтому лучи солнца проникают сквозь листву, словно через щели решетчатых

жалюзи.

Все обратили на это внимание и были удивлены: почему столь своеобразно

расположены листья? Конечно, с этим вопросом обратились к Паганелю, и он

ответил, как человек, которого ничто не может поставить в тупик.

— Меня удивляет не эта странность природы, — ответил он, — природа

знает, что делает, но меня удивляют ботаники, которые не всегда отдают

себе отчет в том, что говорят. Природа не ошиблась, дав этим деревьям

такую своеобразную листву, а вот люди заблуждаются, именуя их эвкалиптами.

— А что значит это слово? — спросила Мери Грант.

— По-гречески оно значит: «Я хорошо покрываю». Ботаники попытались

скрыть свою ошибку, назвав растение греческим словом, однако очевидно, что

эвкалипт «покрывает плохо».

— Вполне с вами согласен, любезнейший Паганель, — отозвался Гленарван.

— Но все-таки объясните нам: почему листья растут таким образом?

— По вполне естественной и понятной причине, друзья мои. В этой стране,

где воздух сух, где дожди редки, где почва иссушена, деревья не нуждаются

ни в ветре, ни в солнце. Недостаток влаги вызывает у растений недостаток

соков. Поэтому эти узкие листья защищаясь от солнца и чрезмерных

испарений, обращают к солнцу не свою лицевую сторону, а ребро. Нет ничего

умнее листа.

— И ничего более эгоистичного, — заметил майор, — они думают только о

себе и совершенно забывают о путешественниках.

Все в душе согласились с Мак-Наббсом, кроме Паганеля, который, вытирая

потный лоб, ликовал, что ему довелось ехать под деревьями, не дающими

тени. Но подобное расположение листвы имеет свои неудобства: переход через

эти леса бывает очень продолжителен и мучителен, так как ничто не защищает

путника от палящих лучей солнца.

В течение всего дня фургон катился между бесконечными рядами

эвкалиптов. Ни одно четвероногое, ни один туземец не попались навстречу

маленькому отряду. Только какаду сидели на вершинах этих гигантов

деревьев, но на такой высоте, что их едва можно было разглядеть; их

щебетанье доносилось как еле уловимое жужжание. Порой в отдалении между

стволами пролетала стая попугайчиков, оживляя все вокруг разноцветным

оперением. Но в общем глубокая тишина царила в этом огромном храме зелени,

и лишь стук лошадиных копыт, несколько беглых слов, которыми порой

перекидывались путешественники, скрип колес фургона да окрик Айртона,

понукавшего ленивых быков, нарушали торжественную тишину.

Вечером разбили лагерь под эвкалиптами, на их стволах видны были

явственные следы недавнего огня. Стволы этих гигантов походили на

фабричные трубы, ибо огонь прожег весь ствол до самого верха. Однако, хотя

от ствола оставалась лишь кора, дерево не погибало. Все же эта вредная

привычка скваттеров и туземцев разводить костры у самого подножия деревьев

постепенно уничтожает эти великолепные экземпляры, и в конце концов они

исчезнут, подобно четырехсотлетним кедрам Ливана, погибающим от небрежно

зажигаемых вблизи лагерных костров.

Олбинет по совету Паганеля развел костер для приготовления ужина в

одном из таких обгорелых полых стволов. Тяга получилась отличная, и весь

дым уносило вверх, где он пропадал в темной листве.

На ночь приняли необходимые меры предосторожности; Айртон, Мюльреди,

Вильсон и Джон Манглс по очереди охраняли лагерь.

Весь следующий день, 3 января, дорога тянулась все тем же бесконечным

лесом с длинными симметричными рядами эвкалиптов. Казалось, ему и конца не

будет. Однако к вечеру деревья поредели, и в нескольких милях впереди на

небольшой поляне показался ряд домов, расположенных правильными рядами.

— Сеймур! — крикнул Паганель. — Это последний город провинции Виктория,

через который мы проедем.

— Это большой город? — полюбопытствовала леди Элен.

— Это простое селение, мадам, — ответил Паганель, — но оно быстро

превратится в город.

— А найдем мы там приличную гостиницу? — спросил Гленарван.

— Надеюсь, — ответил географ.

— Тогда направимся в Сеймур. Думаю, что наши отважные путешественницы

рады будут поспать хоть одну ночь с удобствами.

— Мы с Мери согласны, дорогой Эдуард, — сказала Элен, — но только в том

случае, если это не доставит лишних хлопот и не задержит нас в пути.

— Нет, нет, — ответил лорд Гленарван. — К тому же и быкам нашим надо

отдохнуть, а завтра на рассвете мы снова двинемся в путь.

Было девять часов вечера. Луна склонялась уже к горизонту, и косые лучи

ее тонули в тумане. Понемногу мрак сгущался. Весь отряд во главе с

Паганелем вступил на широкие улицы Сеймура. Географ, казалось, всегда

прекрасно знал местность, которую ему никогда не приходилось видеть; им

руководил инстинкт, и он привел спутников прямо к гостинице «Северная

Британия».

Лошадей и быков поставили на конюшню, фургон — в сарай, а

путешественникам предоставили сравнительно хорошо обставленные комнаты. В

десять часов вновь прибывшим подали ужин, к которому приложил руку мистер

Олбинет. Паганель успел уже пройтись с Робертом по городу и о своей ночной

прогулке рассказал весьма кратко: он ничего не видел.

Однако человек, менее рассеянный, заметил бы на улицах Сеймура какое-то

необычайное оживление. Там и сям собирались группами обыватели, и число их

мало-помалу все возрастало. Велись разговоры и у дверей домов. Люди

тревожно расспрашивали о чем-то друг друга. Читали вслух утренние газеты,

обсуждали их, спорили. Все это не ускользнуло бы даже от невнимательного

наблюдателя. Но Паганель ничего не заметил.

Майор, не выходя в город, не переступив даже порога гостиницы, а только

поговорив десять минут со словоохотливым хозяином мистером Диксоном, успел

разузнать, в чем дело, но ни словом ни о чем не обмолвился.

После ужина, когда Элен Гленарван, Мери и Роберт Грант разошлись по

комнатам, майор задержал остальных спутников и сказал:

— Обнаружены злодеи, вызвавшие крушение поезда на Сандхорстской

железной дороге.

— Они арестованы? — поспешно спросил Айртон.

— Нет, — ответил Мак-Наббс, будто не замечая поспешности, с какой

боцман задал вопрос (поспешности, впрочем, очень понятной при данных

обстоятельствах).

— Тем хуже, — заметил Айртон.

— А кому же приписывают преступление? — спросил Гленарван.

— Читайте, — сказал майор, протягивая Гленарвану выпуск «Австралийской

и Новозеландской газеты», — и вы убедитесь в том, что главный инспектор не

ошибался.

Гленарван прочел вслух следующее:

«Сидней, второго января тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Наши

читатели, наверное, помнят, что в ночь с двадцать девятого на тридцатое

декабря прошлого года произошло крушение поезда у Кемден-Бриджа, в пяти

милях, на перегоне от станции Каслмейн до Мельбурна. Ночной курьерский

поезд, вышедший из Мельбурна в одиннадцать часов сорок пять минут вечера и

мчавшийся на всех парах, свалился в реку Люттон, так как Кемденский мост

был разведен. Ограбление пассажиров, труп железнодорожного сторожа,

найденный в полумиле от Кемденского моста, — все это свидетельствовало,

что крушение было следствием преступления, и действительно, расследование

установило, что преступление совершено шайкой каторжников, бежавших

полгода тому назад из Пертской исправительной тюрьмы в Западной Австралии,

в момент, когда их переправляли на остров Норфолк [остров Норфолк

находится на востоке от Австралии; туда ссылают и содержат в тюремном

заключении каторжников-рецидивистов и неисправимых; там они подвергаются

особо строгому надзору (прим.авт.)].

Шайка каторжников состоит из двадцати девяти человек. Атаманом ее

является некий Бен Джойс, опаснейший преступник, недавно появившийся в

Австралии.

Властям пока что не удалось еще задержать шайку. Поэтому предлагается

жителям городов, колонистам и скваттерам быть настороже и сообщать

главному следователю все сведения, могущие способствовать розыскам

преступников.

Ж.П.Митчелл».

Когда Гленарван окончил чтение, Мак-Наббс повернулся к географу и

сказал:

— Вот видите, Паганель, оказывается, и в Австралии водятся каторжники.

— Беглые — это неоспоримо! — отозвался ученый. — Но те, которые отбыли

наказание, те не имеют здесь права жительства.

— Важно то, что они есть, — заметил Гленарван. — Но я полагаю, что их

наличие не изменит наших планов и мы будем продолжать путешествие. А вы,

Джон, какого мнения?

Джон Манглс ответил не сразу, он колебался: с одной стороны, он

понимал, какое это будет горе для Мери и Роберта Грант, если приостановить

розыски их отца, а с Другой — он боялся подвергнуть экспедицию опасности.

— Если бы с нами не было леди Гленарван и мисс Грант, то меня очень

мало тревожила бы шайка этих негодяев, — промолвил он наконец.

Гленарван понял его и добавил:

— Само собой разумеется, что не может быть и речи о полном отказе от

поисков, но не лучше ли, в интересах наших спутниц, отправиться в

Мельбурн, сесть там на «Дункан» и морем проехать к восточному побережью,

где и возобновить наши поиски Гарри Гранта? Как ваше мнение, Мак-Наббс?

— Раньше чем высказаться, — ответил майор, — я хотел бы знать мнение

Айртона.

Боцман взглянул на Гленарвана и ответил:

— Мы находимся в двухстах милях от Мельбурна, и мне кажется, что если

опасность действительно существует, то она одинакова Как на южной дороге,

так и на восточной. Обе эти дороги пустынны, и одна стоит другой. Кроме

того, я не думаю, чтобы тридцать злоумышленников могли испугать восемь

хорошо вооруженных и смелых людей. Итак, по-моему, если нет ничего

лучшего, то я предлагаю двигаться вперед.

— Правильно, Айртон, — согласился Паганель. — Продолжая путешествие на

восток, мы можем напасть на следы капитана Гранта, а возвращаясь на юг,

мы, наоборот, теряем шансы их найти. Поэтому я присоединяюсь к вашему

мнению. Эти беглые из Пертской тюрьмы меня не пугают: честному человеку

они не страшны.

Предложение продолжать путешествие по ранее намеченному плану поставили

на голосование, и оно было принято единогласно.

— Мне хотелось бы, сэр, высказать еще одно соображение, — промолвил

боцман, когда все собирались разойтись по комнатам.

— Говорите, Айртон.

— Не послать ли распоряжение «Дункану» держаться вблизи берегов?

— Зачем? — вмешался Джон Манглс. — Даже когда мы прибудем в залив

Туфолда, то и тогда будет не поздно послать это распоряжение. А вдруг

какой-нибудь непредвиденный случай заставит нас направиться в Мельбурн, и

будет печально, если мы не застанем там «Дункана». К тому же судно,

вероятно, не вышло еще из ремонта. Поэтому, принимая все это в

соображение, я полагаю, что лучше с этим обождать.

— Хорошо, — согласился Айртон, не настаивая на своем предложении.

На следующее утро маленький отряд, хорошо вооруженный и готовый ко

всяким неожиданностям, покинул Сеймур. Через полчаса путешественники снова

очутились в эвкалиптовом лесу, тянувшемся на восток. Гленарван предпочел

бы ехать по открытым местам. Равнина менее удобна для нападений и засад,

чем густой лес. Но выбора не было, и фургон целый день пробирался между

однообразными великанами эвкалиптами. Вечером, проехав вдоль северной

границы графства Энглези, путешественники пересекли сто сорок шестой

меридиан и раскинули лагерь на рубеже округа Муррей.

16. МАЙОР УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ЭТО ОБЕЗЬЯНЫ

На следующий день, 5 января, путешественники вступили на обширную

территорию округа Муррей. Этот малообследованный, необитаемый округ

простирался до высокой гряды Австралийских Альп. Цивилизация не успела еще

разделить его на отдельные графства. Это самая глухая и мало посещаемая

часть провинции. Когда-нибудь эти леса рухнут под топором дровосека, а

прерии заполнятся стадами скваттеров, но пока здешняя почва столь же

девственна, как в тот день, когда она поднялась со дна Индийского океана.

Здесь была пустыня.

На всех английских картах эта область характеризуется следующими

словами: «Reserve for the blacks» — «Заповедник для чернокожих». Сюда

англичане-колонисты грубо оттеснили туземцев. Австралийской расе оставили

на далеких равнинах, среди непроходимых лесов, несколько определенных

участков земли, где австралийская раса обречена была на постепенное

вымирание. Любой белый — будь то колонист, эмигрант, скваттер,

лесопромышленник — имел право перейти границы заповедника, но чернокожий

не смел выйти за черту его.

Паганель затронул в беседе со спутниками этот важный вопрос о туземных

племенах. Все пришли к единодушному заключению, что колониальная политика

обрекла туземные племена на вымирание, на изгнание из тех мест, где

некогда жили их предки. Эта пагубная политика англичан сказывалась во всех

их колониях, а особенно в Австралии. В первые времена колонизации

ссыльные, да и сами колонисты, смотрели на туземцев, как на диких зверей.

Они охотились на них с ружьями и, убивая их, громили селения, ссылаясь на

авторитет юристов, утверждавших, что, поскольку австралиец вне закона,

убийство этих отверженных не является преступлением. Сиднейские газеты

предложили даже радикальное средство избавиться от туземного населения,

живущего вокруг озера Гунтер, а именно — массовое отравление.

Как видим, англичане, овладев страной, призвали на помощь колонизации

убийство. Их жестокость была неописуема. Они вели себя в Австралии точно

так же, как в Индии, где исчезло пять миллионов индусов, как в Капской

области, где от миллиона готтентотов уцелело всего лишь сто тысяч. Поэтому

австралийское туземное население, поредевшее в результате жестоких мер и

спаиваемое колонизаторами, постепенно вырождалось и вскоре под давлением

смертоносной цивилизации совершенно исчезнет. Правда, отдельные

губернаторы издавали указы против кровожадных лесопромышленников, согласно

которым белого, который отрезал чернокожему нос или уши или отрубал у него

мизинец, чтобы «прочистить им трубку», следовало подвергать нескольким

ударам плети. Тщетные угрозы! Убийства все ширились, и целые племена

исчезали с лица земли. Достаточно упомянуть остров Ван-Димен. Здесь в

начале XIX века было пять тысяч туземцев, а в 1863 году их осталось всего

семь человек. А недавно «Меркурий» сообщил о том, что в город Хобарт

приехал «последний из тасманийцев».

Ни Гленарван, ни майор, ни Джон Манглс не возражали Паганелю. Будь они

даже англичанами, то и тогда им нечего было бы сказать что-либо в защиту

своих соотечественников: факты были очевидны, неопровержимы.

— Лет пятьдесят тому назад, — добавил Паганель, — мы встретили бы на

нашем пути много австралийских племен, теперь же нам не попался ни один

туземец. Пройдет столетие, и на этом материке совершенно вымрет черная

раса.

В самом деле, заповедник, предоставленный чернокожим, казался

совершенно безлюдным. Нигде ни следа кочевий или поселений. Равнины

чередовались с лесами, и мало-помалу облик местности становился все более

диким. Казалось, что в этот отдаленный край никогда не заглядывает ни одно

живое существо — ни человек, ни зверь, как вдруг Роберт, остановившись

перед группой эвкалиптов, воскликнул:

— Обезьяна! Смотрите, обезьяна!

И он указал на большое черное существо, которое, скользя с ветки на

ветку, перебиралось с одной вершины на другую с такой изумительной

ловкостью, что можно было подумать, будто его поддерживают в воздухе

какие-то перепончатые крылья. Неужели в этой удивительной стране обезьяны

летают подобно тем лисицам, которых природа снабдила крыльями летучей

мыши?

Между тем фургон остановился, и все, не отводя глаз, следили за черным

животным, которое постепенно скрылось в чаще высоких эвкалиптов. Однако

вскоре оно с молниеносной быстротой спустилось по стволу, соскочило на

землю и, пробежав несколько саженей со всевозможными ужимками и прыжками,

ухватилось длинными руками за гладкий ствол громадного камедного дерева.

Путешественники не представляли себе, как это животное вскарабкается по

прямому и скользкому стволу, который нельзя было даже обхватить руками. Но

тут у обезьяны появилось в руках нечто вроде топорика, и она, вырубая на

стволе небольшие зарубки, вскарабкалась по ним до верхушки дерева и через

несколько секунд скрылась в густой листве.

— Вот так обезьяна! — воскликнул майор.

— Эта обезьяна — чистокровный австралиец, — ответил Паганель.

Не успели спутники географа пожать плечами, как вдруг вблизи

послышались крики, нечто вроде «Коо-э! коо-э!» Айртон погнал быков, и

через каких-нибудь сто шагов путешественники неожиданно наткнулись на

становище туземцев.

Какое печальное зрелище! На голой земле раскинулось с десяток шалашей.

Эти «гунисо», сделанные из кусков коры, заходящих друг на друга наподобие

черепицы, защищали своих жалких обитателей лишь с одной стороны. Эти

обитатели, несчастные существа, опустившиеся вследствие нищеты, имели

отталкивающий вид. Их было человек тридцать — мужчин, женщин и детей,

одетых в лохмотья шкур кенгуру. Завидев фургон, они бросились было бежать,

но несколько слов Айртона, произнесенных на непонятном для

путешественников местном наречии, видимо, успокоили их: они вернулись.

Туземцы были ростом от пяти футов четырех дюймов до пяти футов семи

дюймов, цвет кожи у них был темный, но не черный, а словно старая сажа,

длинные руки, выпяченные животы, лохматые волосы. Тела дикарей были

татуированы и испещрены шрамами от надрезов, сделанных ими в знак траура

при погребальных обрядах. Трудно было вообразить себе лица, менее

отвечающие европейскому идеалу красоты: огромный рот, нос приплюснутый и

словно раздавленный, выдающаяся вперед нижняя челюсть с белыми торчащими

зубами. Никогда человеческое существо не было столь схоже с животными.

— Роберт не ошибся, — сказал Мак-Наббс, — это, несомненно, обезьяны, но

породистые.

— Мак-Наббс, — спросила леди Элен, — неужели вы оправдываете тех, кто,

как диких животных, преследует этих несчастных людей?

— Людей! — воскликнул майор. — Но они в лучшем случае нечто

промежуточное между человеком и орангутангом. Сравните их профили с

профилем обезьяны, и вы убедитесь в неоспоримом сходстве.

В данном случае Мак-Наббс был прав. Профиль туземцев-австралийцев очень

резкий и почти равен по измерению профилю орангутанга. Господин де Риэнци

не без основания предложил отнести этих несчастных к особому классу

«человекообразных обезьян».

Но еще более права была леди Элен, полагая, что эти существа одарены

человеческой душой, хотя и находятся на самой низкой ступени развития.

Между животным и австралийцем существует непроходимая пропасть. Паскаль

утверждал, что «никогда человек не бывает животным», но тут же с не

меньшей мудростью добавлял: «но никогда не бывает и ангелом».

Но в данном случае леди Элен и Мери Грант опровергали последнее

утверждение мыслителя.

Обе сострадательные женщины вышли из фургона, ласково протянули руки

несчастным созданиям и предложили им еды, которую те с отталкивающей

жадностью поглощали. Туземцы тем более должны были принять леди Элен за

божество, что в их представлении чернокожие после смерти перевоплощаются в

белых.

Особенное сострадание возбудили в путешественницах женщины-дикарки.

Ничто не может сравниться с участью австралийки. Природа-мачеха отказала

ей в малейшей доле привлекательности; это раба, которую насильно умыкает

грубый мужчина и которая вместо свадебного подарка получает удары «вади» —

палки своего владыки. Выйдя замуж, австралийская женщина преждевременно и

поразительно быстро стареет. На нее падает вся тяжесть трудов кочевой

жизни. Во время переходов ей приходится тащить детей в люльке из плетеного

тростника, охотничьи и рыболовные принадлежности мужа, запасы растения

«phormium tenax», из которого она плетет сети. Она обязана добывать пищу

для семьи, она охотится за ящерицами, двуутробками и змеями, подчас

взбираясь за ними до самых верхушек деревьев; она рубит дрова для очага,

сдирает кору для постройки шалашей; это несчастное вьючное животное, она

не знает, что такое покой, и питается отвратительными объедками своего

владыки — мужа. Некоторые из этих несчастных женщин, быть может давно

лишенные пищи, пытались подманить к себе птиц семенами. Они лежали на

раскаленной земле неподвижно, словно мертвые, поджидая часами, пока

обманутая их неподвижностью птичка не сядет сама им на руку. Видимо,

поистине надо было быть австралийским пернатым, чтобы попасться им в руки.

Между тем туземцы, успокоенные ласковым обращением путешественников,

окружили их, и пришлось оберегать запасы от расхищения. Говорили дикари с

прищелкиванием языка, с присвистом. Их речь напоминала крики животных. Но

в голосе их подчас слышались и мягкие ласковые нотки. Туземцы часто

повторяли слово «ноки», сопровождая его таким выразительным жестом, что

легко было понять, что это слово означает: «дай мне». Относилось это «дай»

ко всему имуществу путешественников начиная от самых мелких вещей. Мистеру

Олбинету пришлось проявить немало энергии, чтобы уберечь багаж и особенно

съестные припасы экспедиции от расхищения. Эти несчастные, изголодавшиеся

люди бросали на фургон страшные взгляды, показывая острые зубы, которые,

быть может, разрывали клочья человеческого мяса. Большинство австралийских

племен в мирное время не людоеды, но очень немногие дикари откажутся

сожрать мясо побежденного врага.

Тем временем Гленарван по просьбе леди Элен приказал раздать окружающим

туземцам некоторое количество съестных припасов. Дикари, поняв, в чем

дело, стали так бурно выражать свой восторг, что это не могло не тронуть

самое черствое сердце. Они испускали такие крики, какие испускают дикие

звери, когда сторож приносит им их ежедневный рацион. Не соглашаясь с

Мак-Наббсом, нельзя было, однако, отрицать, что эта раса во многом схожа

была с животными.

Мистер Олбинет, будучи человеком благовоспитанным, хотел сначала

накормить женщин. Но эти несчастные создания не осмелились прикоснуться к

пище раньше своих грозных мужей. Те набросились на сухари и сушеное мясо,

словно звери на добычу.

Слезы навернулись на глаза Мери Грант при мысли о том, что ее отец

может быть пленником подобных дикарей. Она живо представила себе, как

должен был страдать такой человек, как Гарри Грант, живя в плену у этого

кочевого племени, будучи обречен на нищету, голод, дурное обращение. Джон

Манглс, с тревожной заботливостью наблюдавший за молодой девушкой, угадал

ее мысли и, предупреждая ее желания, обратился к боцману «Британии»:

— Айртон, вы убежали от таких дикарей?

— Да, капитан, все эти племена, кочующие по Центральной Австралии,

схожи между собой. Только вы видите перед собой ничтожную кучку этих

бедняг, тогда как по берегам Дарлинга живут многолюдные племена, во главе

которых стоят вожди, облеченные грозной властью.

— Но что может делать европеец среди этих туземцев? — спросил Джон

Манглс.

— То, что делал я сам, — ответил Айртон, — охотиться, ловить рыбу,

принимать участие в битвах. С пленником, как я вам уже говорил, обращаются

в зависимости от тех услуг, какие он оказывает племени, и если европеец

умен и храбр, то он занимает видное положение в племени.

— Но все же он остается пленником? — спросила Мери Грант.

— Конечно, и с него не спускают глаз ни днем ни ночью.

— Тем не менее ведь вам, Айртон, удалось бежать, — вмешался в разговор

майор.

— Да, мистер Мак-Наббс, удалось благодаря сражению между моим племенем

и соседним. Мне повезло: я бежал и, конечно, не раскаиваюсь в этом. Но

если бы понадобилось проделать все это снова, то я, кажется, предпочел бы

вечное рабство тем мукам, которые мне пришлось испытать, странствуя по

пустыням Центральной Австралии. Дай бог, чтобы капитан Грант не рискнул на

подобный шаг!

— Конечно, мисс Грант, мы должны желать, чтобы ваш отец оставался в

плену у туземцев, — промолвил Джон Манглс. — Ведь в этом случае будет

гораздо легче найти его следы, чем если бы он скитался по лесам материка.

— Вы все еще надеетесь на то, что мы его разыщем? — спросила молодая

девушка.

— Я не перестаю надеяться на то, что когда-нибудь увижу вас счастливой,

мисс Мери.

Взгляд влажных от слез глаз Мери Грант послужил благодарностью молодому

капитану.

В то время как велся этот разговор, среди туземцев началось какое-то

необычайное движение: они громко кричали, бегали туда и сюда, хватали

оружие и, казалось, были охвачены какой-то дикой яростью.

Гленарван не мог понять, что творится с дикарями, но тут майор

обратился к боцману:

— Скажите, Айртон, поскольку вы так долго жили среди австралийцев, то,

наверное, понимаете, что они говорят?

— Понимаю, но приблизительно, — ответил боцман, — ибо здесь у каждого

племени свое наречие. Все же я догадываюсь, в чем тут дело: желая

отблагодарить мистера Гленарвана за угощение, эти дикари хотят показать

ему подобие боя.

Он был прав. Туземцы без дальних слов набросились друг на друга с

хорошо разыгранной яростью, и если бы не предупреждение Айртона, то можно

было подумать, что присутствуешь при настоящем сражении.

Действительно, по словам путешественников, австралийцы — превосходные

актеры, и в данном случае они проявили недюжинный талант.

Все их оружие нападения и защиты состоит из палицы — дубины, способной

проломить самый крепкий череп, и секиры вроде индейского томагавка,

расщепленной палки, в развилке которой зажат острый камень, прикрепленный

растительным клеем. Эта секира с длинной ручкой, в десять футов, является

грозным оружием в бою и полезным инструментом в мирное время. Она с равным

успехом рубит головы и отсекает ветки, врубается в людские тела и в стволы

деревьев.

Бойцы с воплями налетали друг на друга, потрясая палицами и секирами.

Одни падали, точно мертвые, другие издавали победный клич. Женщины,

преимущественно старухи, словно одержимые, подстрекали бойцов,

набрасывались на мнимые трупы и делали вид, что терзают их с яростью. Элен

все время боялась, как бы это представление не перешло в настоящее

сражение. Впрочем, дети, принимавшие участие в этом мнимом бою, тузили

друг друга по-настоящему; особенно неистовствовали девочки, награждая друг

друга полновесными тумаками.

Мнимый бой длился минут десять, внезапно бойцы остановились. Оружие

выпало из их рук. Глубокая тишина сменила шум и сумятицу. Туземцы замерли,

словно действующие лица в живых картинах. Казалось, они окаменели. Что

послужило причиной этой внезапной перемены, этого оцепенения? Вскоре это

выяснилось. Над верхушками камедных деревьев появилась стая какаду. Птицы

наполняли воздух болтовней; их яркое оперение делало стаю похожей на

летающую радугу. Появление разноцветной стаи прервало бой: война сменялась

более полезным занятием — охотой.

Один из туземцев схватил какое-то своеобразной формы орудие,

выкрашенное в красный цвет, и, отделившись от неподвижных товарищей,

пробираясь между деревьями и кустами, направился к стае какаду. Он полз

бесшумно, не задевая ни одного листика, не сдвигая ни одного камешка.

Казалось, скользит какая-то тень.

Подкравшись к птицам на достаточно близкое расстояние, дикарь метнул

свое оружие. Оно понеслось по горизонтальной линии, футах в двух от земли.

Пролетев футов сорок, оно, не касаясь земли, вдруг под прямым углом

поднялось футов на сто, сразило около дюжины птиц и, описав параболу,

упало к ногам охотника.

Гленарван и его спутники были поражены — они не верили своим глазам.

— Это бумеранг, — пояснил Айртон.

— Бумеранг! Австралийский бумеранг! — воскликнул Паганель и мигом

бросился поднимать это удивительное оружие, чтобы, как ребенок,

«посмотреть, что у него внутри».

И в самом деле, можно было подумать, что внутри бумеранга скрыт

какой-то механизм или пружина, внезапное распрямление которой изменяет его

направление. Но ничего подобного не было. Бумеранг состоял из загнутого

куска твердого дерева длиной в тридцать — сорок дюймов. Толщина этого

куска в середине равнялась приблизительно трем дюймам, а края были

заострены. Вогнутый с одной стороны на полдюйма, он имел два ребра на

выпуклой стороне.

Все в целом было столь же несложно, сколь и непонятно.

— Так вот каков этот пресловутый бумеранг! — сказал Паганель, тщательно

осмотрев странное оружие. — Кусок дерева, и больше ничего. Но почему же,

летя по горизонтали, он то вдруг поднимается вверх, то затем возвращается

к тому, кто его кинул? Ни ученые, ни путешественники не могли до сих пор

найти объяснение этому явлению.

— Не похож ли в этом отношении бумеранг на серсо, которое, брошенное

известным образом, возвращается к своей точке отправления? — промолвил

Джон Манглс.

— Или, скорее, на возвратное движение бильярдного шара, получившего

удар кием в определенную точку? — добавил Гленарван.

— Нет, — ответил Паганель. — В обоих случаях имеется опорная точка,

которая и обусловливает возвратное движение: у серсо — земля, у

бильярдного шара — сукно бильярда. Но у бумеранга нет никакой точки опоры:

оружие не касается земли и все же поднимается на значительную высоту.

— Чем же объясните вы это явление, господин Паганель? — спросила леди

Элен.

— Я не пытаюсь объяснить, а только устанавливаю факт. По-видимому, тут

все зависит от способа, которым кидают бумеранг, и от формы его строения.

А способ, каким бросать бумеранг, — это уже тайна австралийцев.

— Во всяком случае, для обезьян это очень искусная выдумка, —

промолвила леди Элен, взглянув на майора, который недоверчиво покачал

головой.

Однако время шло, и Гленарван, считая, что не следует больше

задерживаться, хотел уже просить путешественниц занять места в фургоне,

как вдруг прибежал дикарь и что-то возбужденно выкрикнул.

— Вот как! — проговорил Айртон. — Они выследили казуаров.

— Что? Речь идет об охоте? — заинтересовался Гленарван.

— О! Это надо непременно посмотреть! — воскликнул Паганель. — Зрелище,

должно быть, любопытное. Быть может, снова в дело будет пущен бумеранг.

— А ваше мнение, Айртон? — спросил Гленарван боцмана.

— Мне кажется, что это не очень задержит нас, сэр, — ответил тот.

Туземцы не теряли ни секунды. Убить несколько казуаров — это

необыкновенная удача: это значит, что племя будет обеспечено пищей по

крайней мере на несколько дней. Поэтому охотники пускают в ход все свое

искусство, чтобы завладеть такой добычей. Но каким образом умудряются они

настигать без собак и убивать без ружей такое быстроногое пернатое? Это

было самое интересное в том зрелище, которое так хотел увидеть Паганель.

Эму, или австралийский казуар (у туземцев он называется «мурек»),

встречается на равнинах Австралии все реже и реже. Это крупная птица в два

с половиной фута вышиной, с белым мясом, напоминающим мясо индейки. На

голове у казуара рогатая чешуя, глаза светло-коричневые, клюв черный,

загнутый книзу. На ногах по три пальца, вооруженных могучими когтями.

Крылья — настоящие культяпки — не могут служить ему для полетов. Его

оперение, или, пожалуй, его шерсть, темнее на шее и на груди. Но если

казуар не может летать, то столь быстро бегает, что свободно обгоняет

скаковую лошадь. Таким образом, захватить казуара можно только хитростью,

и какой еще хитростью!

Вот почему по знаку прибежавшего дикаря человек десять австралийцев

быстро рассыпались цепью, словно отряд стрелков, по чудесной равнине, где

кругом синели цветы дикого индиго. Путешественники столпились на опушке

рощи мимоз.

При приближении туземцев штук шесть казуаров сорвались с места и

отбежали примерно на милю. Прибежавший дикарь, видимо охотник данного

племени, удостоверившись, где находятся птицы, знаком приказал товарищам

остановиться. Дикари растянулись на земле, а охотник, вынув из сетки две

искусно сшитые вместе шкуры казуаров, надел их на себя. Правую руку он

поднял над головой и стал подражать походке казуара, ищущего пищу. Туземец

приближался к стае. Он то останавливался, прикидываясь, что ищет зерна, то

поднимал вокруг себя ногами целые облака пыли. Он подражал повадке

казуара. Он с таким поразительным совершенством подражал глухому ворчанью

казуара, что птицы были обмануты. Вскоре дикарь оказался среди беспечной

стаи. Внезапно он взмахнул дубиной, и пять казуаров из шести рухнули на

землю.

Охота была успешно закончена.

Гленарван, путешественницы и весь отряд распрощались с туземцами.

Но австралийцы, видимо, отнюдь не были огорчены этой разлукой. Быть

может, успешная охота на казуаров заставила их забыть, кто удовлетворил их

нестерпимый голод. Им не было даже свойственно чувство простой животной

признательности, присущей дикарям и животным и преобладающей над

признательностью сердца.

Но тем не менее нельзя было в некоторых случаях не восхищаться их

смышленостью, их ловкостью.

— Ну, теперь, мой дорогой Мак-Наббс, вы охотно признаете, что

австралийцы не обезьяны, — сказала леди Элен.

— А почему? Неужели потому, что они ловко подражают повадкам животных?

— спросил майор. — Но это только подкрепляет мои слова.

— Шутка — не ответ, — возразила леди Элен. — Я хочу, майор, чтобы вы

отказались от ваших слов.

— Хорошо, кузина, итак, да, или, вернее, нет, австралийцы не обезьяны,

но обезьяны — австралийцы.

— Как так?

— Вспомните, что говорят чернокожие об этой интересной породе

орангутангов?

— Что же они говорят? — спросила леди Элен.

— Они говорят, — ответил майор, — будто обезьяны — это чернокожие, но

только более хитрые, чем они. «Они ничего не говорят, чтобы ничего не

делать», — утверждал некий ревнивый негр, хозяин которого кормил

бездельника орангутанга.

17. СКОТОВОДЫ-МИЛЛИОНЕРЫ

После спокойно проведенной ночи под 146ь15′ долготы путешественники 6

января в семь часов утра снова тронулись в путь, пересекая обширный округ

Муррей. Они двигались на восток, и следы каравана по равнине тянулись

совершенно прямой линией. Дважды пересекали они следы скваттеров,

направлявшихся на север; следы эти, несомненно, смешались бы, если бы на

пыльной земле не отпечатывались подковы коня Гленарвана с клеймом стоянки

Блек-Пойнт — трилистником.

Местами равнину бороздили извилистые, часто пересыхающие речки, по

берегам которых росли буксы. Речки берут свое начало на склонах гор

Буффало-Рэнгс, невысокая, но живописная цепь которых змеилась на

горизонте.

Решено было добраться к ночи до подножия этих гор и там расположиться

лагерем. Айртон подгонял быков, и те, сделав в этот день переход в

тридцать пять миль, несколько устали. Здесь под большими деревьями

раскинули палатку. Наступила ночь. Наспех поужинали: после такого тяжелого

перехода больше хотелось спать, чем есть.

Паганель, который должен был нести караул в первую смену, не спал. С

ружьем на плече он прогуливался взад и вперед, чтобы не задремать.

Несмотря на безлунную ночь, кругом благодаря яркому сиянию южных звезд

было светло. Ученый с увлечением читал эту великую книгу неба, всегда

исполненную интереса для тех, кто ее понимает. Глубокую тишину уснувшей

природы нарушал лишь звон железных пут на ногах лошадей.

Паганель, предавшись своему астрономическому созерцанию, занят был

больше делами небесными, чем земными, как вдруг какой-то звук вывел его из

задумчивости. Географ прислушался, и, к его великому изумлению, он

распознал звуки рояля. Чья-то сильная рука посылала звучные аккорды в

ночную тишь. Ошибки не могло быть.

— Рояль в пустыне! — пробормотал Паганель. — Никак не могу этому

поверить.

Действительно, это было более чем неправдоподобно, и Паганель предпочел

уверить себя, что это какая-то удивительная австралийская птица подражает

звукам рояля Эрара или Плейеля, точно так же, как другие австралийские

птицы подражают звукам часов и точильной машины.

Но в эту минуту в воздухе прозвучал ясный, чистый голос — к пианисту

присоединился певец. Паганель слушал, не сдаваясь. Но через несколько

мгновений он вынужден был признать, что слышит чудесные звуки арии «Il mio

tesoro tanto» из «Дон-Жуана».

— Черт возьми! Как бы необычайны ни были австралийские птицы, как бы

музыкальны ни были попугаи, они не смогут спеть арию из оперы Моцарта! —

вскричал географ и прослушал до конца гениальную мелодию.

Впечатление от этой дивной арии, раздававшейся в тиши австралийской

ночи, было неописуемо. Долго звучал этот голос, чаруя Паганеля, наконец

умолк, и все кругом объяла тишина.

Когда Вильсон пришел сменить ученого, он застал его погруженным в

глубокую задумчивость. Паганель ничего не сказал матросу, решив сообщить

завтра Гленарвану об этой странной музыке, и пошел спать в палатку.

На следующее утро весь лагерь был разбужен неожиданным лаем собак.

Гленарван тотчас же вскочил на ноги. Два великолепных пойнтера,

превосходные образчики английских породистых собак, прыгая, резвились на

опушке рощицы. При приближении путешественников они скрылись среди

деревьев и залаяли громче.

— Очевидно, в этой пустыне есть какая-то стоянка, — промолвил

Гленарван, — а также охотники, поскольку имеются охотничьи собаки.

Паганель открыл было рот, чтобы поделиться своими ночными

впечатлениями, как вдруг появились верхом на великолепных чистокровных

конях-гунтерах двое молодых людей. Оба джентльмена, одетые в изящные

охотничьи костюмы, заметив путников, расположившихся табором, словно

цыгане, остановили лошадей. Они, казалось, недоумевали, что означает здесь

присутствие этих вооруженных людей, но, увидев путешественниц, выходивших

из фургона, тотчас же спешились и, сняв шляпы, направились к женщинам.

Лорд Гленарван пошел навстречу незнакомцам и в качестве приезжего первый

отрекомендовался, назвав свое имя и звание. Молодые люди поклонились, и

старший сказал:

— Сэр, не пожелают ли ваши дамы и вы со своими спутниками оказать нам

честь отдохнуть у нас в доме?

— С кем имею честь говорить? — спросил Гленарван.

— Мишель и Сенди Патерсон — владельцы скотоводческого хозяйства Готтем.

Вы находитесь на территории нашей станции, и до дома не больше четверти

мили.

— Господа, откровенно говоря, я не хотел бы злоупотреблять вашим

гостеприимством… — начал Гленарван.

— Сэр, — ответил Мишель Патерсон, — принимая наше приглашение, вы

бесконечно обяжете бедных изгнанников, если согласитесь посетить их в этой

пустыне.

Гленарван поклонился в знак благодарности.

— Сэр, — обратился Паганель к Мишелю Патерсону, — не будет ли

нескромностью, если я спрошу вас, не вы ли пели вчера божественную арию

Моцарта?

— Да, сэр, — ответил джентльмен. — Я пел, а мне аккомпанировал мой брат

Сенди.

— В таком случае, сэр, примите искренние поздравления француза,

пламенного поклонника музыки! — сказал Паганель, протягивая руку молодому

человеку.

Тот сердечно пожал ее, затем он указал своим гостям дорогу, которой

надо было держаться. Лошадей поручили Айртону и матросам.

А путешественники, беседуя и восхищаясь окружающими видами, направились

пешком в обществе молодых людей к усадьбе.

Скотоводческое хозяйство Патерсонов содержалось в таком же образцовом

порядке, в каком содержатся английские парки. Громадные луга, обнесенные

серой оградой, расстилались кругом, насколько мог охватить глаз. Там

паслись тысячи быков и миллионы баранов. Множество пастухов и еще большее

количество собак охраняли это шумное, буйное стадо. К мычанию и блеянию

присоединялись лай собак и резкое щелканье бичей пастухов.

На востоке тянулась роща австралийских акаций и камедных деревьев, за

которой высилась величественная гора Готтем, поднимающаяся на семь с

половиной тысяч футов над уровнем моря. Во все стороны расходились длинные

аллеи вечнозеленых деревьев. Там и сям виднелись густые заросли «грэстри»,

десятифутового кустарника, похожего на карликовые пальмы, но с густыми

длинными и узкими листьями. Воздух был напоен благоуханием мятнолавровых

деревьев, усыпанных гроздьями белых, тонко пахнущих цветов.

К очаровательной группе туземных растений присоединялись деревья,

вывезенные из Европы. Тут были персиковые, грушевые, яблоневые, фиговые,

апельсиновые, смоковницы и даже дубовые деревья, встреченные громким «ура»

путешественников. Идя под тенью, отбрасываемой деревьями их родины, они

восхищались порхавшими между ветвями птицами с шелковистым оперением и

иволгами, одетыми словно в золото и черный бархат.

Впервые нашим путешественникам довелось увидеть менуру — птицу-лиру.

Хвост ее похож на изящный инструмент Орфея — лиру. Когда она носилась

среди древовидных папоротников и хвост ее ударял по листьям, то казалось,

что вот-вот зазвучат гармоничные аккорды, подобные тем, которые царь

Амфион некогда вдохновенно извлекал из своей лиры, чудесно воскрешая стены

города Фив. Паганелю захотелось сыграть на этой лире.

Однако лорд Гленарван не только восхищался этими волшебными чудесами

так неожиданно возникшего перед ним среди австралийской пустыни оазиса. Он

выслушал рассказ молодых людей. В Англии, среди цивилизованной природы,

новоприбывшие гости прежде всего сообщили бы хозяевам, откуда они прибыли

и куда держат путь. Но здесь Патерсоны, движимые неуловимым чувством

деликатности, почли долгом своим прежде всего ознакомить путешественников,

которым предлагали кров, с теми, чье гостеприимство принималось.

Итак, они поведали свою историю.

Они были теми молодыми англичанами, которые полагают, что богатство не

освобождает от работы. Мишель и Сенди Патерсон были сыновьями лондонского

банкира. Когда они стали взрослыми, отец сказал им: «Вот вам, дети мои,

миллионы, отправляйтесь в какую-нибудь далекую колонию, положите там

начало любому крупному предприятию и, работая, ознакомьтесь с жизнью. Если

вы будете удачливы, тем лучше! Если прогорите, что делать! Не будем

сожалеть, что потеряли миллионы, поскольку они помогли вам стать людьми».

Молодые люди повиновались отцу. Выбрав в Австралии колонию Виктория, они

решили именно там снять жатву с пущенных в оборот родительских миллионов и

не раскаялись в этом. Спустя три года их предприятие пышно расцвело.

В провинциях Виктория, Новый Южный Уэльс и в Южной Австралии имеется

более чем три тысячи подобных имений. Одни принадлежат

скотопромышленникам, которые разводят там скот, другие — «сетлерам»,

которые главным образом занимаются земледелием. До появления в этих местах

двух молодых англичан самым процветающим имением было имение господина

Жамисона. Оно простиралось на сто километров, причем километров двадцать

тянулось вдоль реки Парао, притока Дарлинга.

Теперь имение Патерсонов превзошло его как по величине, так и по умению

вести хозяйство. Молодые люди одновременно занялись и скотоводством и

землепашеством. Они с большой энергией и очень умно управляли своим

огромным поместьем.

Оно находилось вдалеке от больших городов, среди редко посещаемой

области Муррей, занимая пространство между 146ь48′ и 147ь, иначе говоря

площадь шириною и длиною в пять лье, между Буффало и Готтем. На двух

северных концах этого обширного прямоугольника налево вздымалась вершина

Абердеен, а направо — вершины Хиг-Барнен. Не было недостатка и в чудесных

извилистых реках. Успешно развивалось как скотоводство, так и земледелие.

На десяти тысячах акров великолепно обработанной земли произрастали как

туземные, так и привозные растения. Миллионы голов скота жирели на

пастбищах. Поэтому продукты этого хозяйства высоко ценились на рынках

Каслмейна и Мельбурна.

Патерсоны закончили свой рассказ; в конце широкой аллеи, по сторонам

которой росли казуариновые деревья, показался дом Патерсонов.

То был охотничий дом из кирпича и дерева, прятавшийся среди густых

эмерофилис. Вокруг шла увешанная китайскими фонариками крытая веранда,

напоминавшая галереи древнеримских зданий. Окна защищены были

разноцветными парусиновыми навесами, казавшимися огромными цветами. Трудно

было представить себе более уютный, более прелестный и более

комфортабельный уголок. На лужайках и среди рощиц, окружающих дом,

высились бронзовые канделябры, увенчанные изящными фонарями. С

наступлением темноты весь парк освещался белым светом га» за от газометра,

скрытого в чаще акаций и древовидных папоротников.

Вблизи дома нигде не было видно ни служб, ни конюшен, ни сараев —

ничего, что говорило бы о сельском хозяйстве. Все строения — настоящий

поселок более чем в двадцать домов и хижин — находились в четверти мили от

дома, в глубине маленькой долины. Хозяйский дом соединен был с этим

поселком электрическими проводами — телеграфом, обеспечивая мгновенное

сообщение, а дом, удаленный от всякого шума, казался затерянным в чаще

экзотических деревьев.

В конце казуариновой аллеи через журчащую горную речку переброшен был

изящный железный мостик. Он вел в часть парка, прилегавшую к дому.

По ту сторону мостика их встретил внушительного вида управляющий. Двери

готтемского дома широко распахнулись, и гости вошли в великолепные

апартаменты.

Вся роскошь, даваемая богатством, в сочетании с тонким артистическим

вкусом, предстала перед ними.

Из прихожей, увешанной принадлежностями верховой езды и охоты, двери

вели в просторную гостиную о пяти окнах. Здесь стоял рояль, заваленный

всевозможными старинными и современными партитурами, виднелись мольберты с

неоконченными полотнами, цоколи с мраморными статуями; несколько картин

кисти фламандских мастеров и гобелены с вытканными на них рисунками с

мифологическими сюжетами висели на стенах. Ноги утопали в мягких, словно

густая трава, коврах, с потолка свисала старинная люстра. Всюду был

расставлен драгоценный фарфор, дорогие безделушки, все это было как-то

странно видеть в австралийском доме. В этой сказочной гостиной, казалось,

было собрано все, что могло мысленно перенести в Европу. Можно было

подумать, что находишься в каком-нибудь княжеском замке во Франции или в

Англии.

Пять окон пропускали сквозь тонкую ткань парусины мягкий полусвет. Леди

Элен, подойдя к окну, пришла в восторг. Дом господствовал над широкой

долиной, расстилавшейся на восток до самых гор. Чередование лугов и лесов,

то тут, то там привольные поляны, вдали группа изящно закругленных холмов,

все вместе являло неописуемую по красоте картину. Ни один уголок земного

шара не мог сравниться с этой долиной, даже знаменитая Райская долина в

Телемарке в Норвегии.

Грандиозная панорама, пересекаемая полосами то света, то тени, ежечасно

изменялась в зависимости от солнца.

Пока Элен наслаждалась открывавшимся из окна видом, Сенди Патерсон

приказал управляющему распорядиться завтраком для гостей, и менее чем

через четверть часа путешественники сидели за роскошно сервированным

столом. Качество кушаний и вин было выше всяких похвал, но всего приятнее

было то радушие, с которым молодые хозяева принимали гостей. Узнав о цели

экспедиции, хозяева горячо заинтересовались поисками Гленарвана, и слова

их укрепили надежды детей капитана Гранта.

— Гарри Грант, несомненно, попал в плен к туземцам, поскольку он не

появился нигде на побережье, — сказал Мишель Патерсон. — Судя по

найденному документу, капитан точно знал, где находится, и если он не

добрался до какой-нибудь английской колонии, то лишь потому, что после

высадки на берег он был захвачен в плен дикарями.

— Точно то же случилось и с его боцманом Айртоном, — заметил Джон

Манглс.

— А вам никогда не случалось слышать о гибели «Британии»? — спросила

леди Элен у братьев Патерсон.

— Никогда, миссис, — ответил Мишель.

— А как, по-вашему, обращаются австралийцы со своими пленниками?

— Австралийцы не жестоки, — ответил молодой скваттер, — и мисс Грант

может быть спокойна на этот счет. Известно множество случаев,

свидетельствующих о мягкости их характера, и многие европейцы, долго

жившие среди этих дикарей, никогда не имели повода жаловаться на грубое

обращение.

— То же самое утверждал и Кинг, — сказал Паганель, — единственный

уцелевший из экспедиции Берка.

— И не только этот отважный исследователь, — вмешался в разговор Сенди

Патерсон, — но и английский солдат по имени Бакли, который дезертировал в

тысяча восемьсот третьем году из Порт-Филиппа, попал к туземцам и прожил у

них тридцать три года.

— А в одном из последних номеров «Австралийской газеты», — добавил

Мишель Патерсон, — есть сообщение о том, что какой-то Морилл вернулся на

родину после шестнадцатилетнего плена. Судьба капитана Гранта очень похожа

на его судьбу. Морилл был взят в плен туземцами и уведен в глубь материка

после крушения судна «Перуанка» в тысяча восемьсот сорок шестом году.

Итак, я полагаю, что вам ни в коем случае не следует терять надежды.

Сведения, сообщенные молодыми хозяевами, чрезвычайно обрадовали

путешественников, ибо подтверждали слова Паганеля и Айртона.

Когда Элен и Мери Грант удалились, мужчины заговорили о каторжниках.

Патерсоны знали о катастрофе на Кемденском мосту, но бродившая в

окрестностях шайка беглых каторжников не внушала им ни малейшей тревоги.

Трудно было предположить, что шайка злоумышленников осмелится напасть на

имение, где было более ста мужчин. К тому же немыслимо было ожидать, что

эти злодеи забредут в пустыню, прилегающую к реке Муррею, где им нечем

было поживиться, или что они рискнут приблизиться к колониям Нового Южного

Уэльса, дороги которых бдительно охранялись. Такого же мнения

придерживался и Айртон.

Гленарван, уступая просьбам радушных хозяев, согласился провести у них

весь день. Эти двенадцать часов задержки превратились в часы отдыха как

для путешественников, так и для лошадей и быков, поставленных в удобные

стойла.

Итак, решено было остаться до следующего утра, и молодые хозяева

предоставили на усмотрение гостей программу дня, которая была ими охотно

принята.

В полдень семь чистокровных коней нетерпеливо били копытами землю у

крыльца дома. Дамам подали коляску, запряженную четвериком. Двинулись в

путь. Всадники, вооруженные превосходными охотничьими ружьями, скакали по

обеим сторонам экипажа. Доезжачие неслись верхом впереди, а своры

пойнтеров оглашали лес веселым лаем.

В течение четырех часов кавалькада объезжала аллеи и дороги парка, по

размерам равного маленькому германскому государству. Если здесь

встречалось меньше жителей, то зато все кругом кишело баранами. Что же

касается дичи, то ее было такое изобилие, что целая армия загонщиков была

бы не в силах согнать ее на охотников. Вскоре загремели выстрелы,

вспугивая мирных обитателей рощ и равнин. Юный Роберт, охотившийся рядом с

Мак-Наббсом, творил чудеса. Отважный мальчуган, вопреки просьбам сестры,

всегда был впереди и стрелял первым. Джон Манглс обещал следить за

Робертом, и Мери Грант успокоилась.

Во время облавы подстрелили несколько австралийских животных, которых

даже Паганель знал только по названию. В числе этих туземных животных были

убиты вомбат и бандикут.

Вомбат — травоядное животное, размером с барана, и мясо его превкусное.

Бандикут — животное из породы сумчатых и хитростью превосходит даже

европейскую лису: он мог бы поучить ее искусству красть обитателей

птичников. Такое животное, довольно отталкивающее по виду, почти в полтора

фута длиной, убил Паганель, утверждая, из охотничьей гордости, что

животное очаровательно.

Роберт ловко подстрелил мохнатохвостое животное, похожее на маленькую

лису, с черным, усеянным белыми пятнами мехом, не уступающим и куньему, и

пару двуутробок, прятавшихся в густой листве больших деревьев.

Но из всех этих охотничьих подвигов бесспорно наибольший интерес

представляла охота на кенгуру. Около четырех часов пополудни собаки

вспугнули стадо этих любопытных сумчатых животных. Детеныши мигом залезли

в материнские сумки, и все стадо гуськом помчалось прочь от охотников.

Очень любопытно наблюдать огромные скачки кенгуру. Их задние лапы вдвое

длиннее передних и растягиваются словно пружины.

Во главе стада несся самец ростом футов в пять, великолепный экземпляр

исполина кенгуру. Погоня продолжалась на протяжении четырех-пяти миль.

Кенгуру не проявляли признаков усталости, а собаки, не без основания

опасавшиеся их могучих лап, вооруженных острыми когтями, не смели напасть

на них. Но, наконец, выбившись из сил, стадо остановилось, и вожак,

прислонясь к стволу дерева, приготовился к защите. Одна из собак с разбегу

наскочила на него, но в тот же миг взлетела на воздух и свалилась с

распоротым брюхом.

Ясно было, что и всей своре не справиться с этими могучими животными.

Приходилось охотникам взяться за ружья — только пули могли уложить

кенгуру-исполина.

В эту минуту Роберт едва не пал жертвой собственной неосторожности.

Желая точнее прицелиться, он настолько приблизился к кенгуру, что тот

одним прыжком бросился на него. Роберт упал, раздался крик. Сидевшая в

экипаже Мери Грант в ужасе, не в силах произнести ни слова, протягивала

руки к брату. Никто из охотников не решался стрелять в животное, опасаясь

попасть в мальчика, но внезапно Джон Манглс, рискуя жизнью, выхватил из-за

пояса нож, бросился на кенгуру и поразил его в самое сердце. Животное

рухнуло. Роберт поднялся невредимый. Миг — и сестра радостно прижимала его

к груди.

— Спасибо, мистер Джон, спасибо! — сказала Мери Грант, протягивая руку

молодому капитану.

— Он был на моем попечении, — отозвался Джон Манглс, пожимая дрожащую

руку молодой девушки.

Этим происшествием закончилась охота.

После гибели вожака стадо кенгуру разбежалось, а тушу убитого

кенгуру-исполина увезли охотники.

Вернулись домой в шесть часов вечера. Охотников ожидал великолепный

обед. Среди прочих яств гостям особенно пришелся по вкусу бульон из хвоста

кенгуру, приготовленный по туземному способу.

После мороженого и шербета гости перешли в гостиную. Вечер был посвящен

музыке. Леди Элен, прекрасная пианистка, предложила аккомпанировать

радушным хозяевам, и те с большим чувством исполнили отрывки из новейших

партитур Гуно, Виктора Маснэ, Фелисьена Давида и даже произведения

непонятого Рихарда Вагнера.

В одиннадцать часов вечера подали чай, который сервирован был

по-английски — изысканно. Но Паганель все же попросил, чтобы ему дали

попробовать австралийского чаю. Географу принесли бурду, темную как

чернила, которую приготовляют так: полфунта чаю кипятят в литре воды в

течение четырех часов. Паганель попробовал, поморщился, но объявил, что

напиток превосходный. В полночь гости разошлись по удобным просторным

комнатам, и сновидения продлили столь приятно проведенный день.

На заре следующего дня они распрощались с молодыми скваттерами.

Сердечно поблагодарив, с них взяли обещание посетить Малькольм. Затем

фургон тронулся в путь, обогнул подножие горы Готтем, и вскоре домик,

словно мимолетное видение, исчез из глаз путешественников.

Еще пять миль тянулись владения Патерсонов, и лишь в девять часов утра

путешественники выехали за последнюю ограду и углубились в почти не

исследованную область провинции Виктория.

18. АВСТРАЛИЙСКИЕ АЛЬПЫ

Огромный барьер преграждал путь на юго-восток. Это была цепь

Австралийских Альп — подобие гигантских крепостных стен, причудливо

извивающихся на протяжении тысячи пятисот миль, задерживая движение

облаков на высоте четырех тысяч футов.

Небо заволакивали облака, и солнечные лучи, проходя сквозь сгустившиеся

пары, не были знойны, таким образом, жара не очень давала себя

чувствовать, однако из-за все возраставшей неровности почвы продвигаться

было все труднее и труднее. Там и сям начали попадаться холмики, поросшие

молодыми зелеными камедными деревьями. Дальше потянулись высокие холмы.

Это уже были отроги Альп. Отсюда дорога все время шла в гору. Это особенно

заметно было по усилиям быков. Их ярмо скрипело под тяжестью громоздкого

фургона, они громко пыхтели, и мускулы их ног так туго напрягались, что

казалось, вот-вот лопнут. Фургон трещал при неожиданных толчках, которых

не удавалось избежать, несмотря на всю ловкость, с которой правил Айртон.

Путешественницы относились ко всему этому весело.

Джон Манглс с двумя матросами, обследуя путь, ехал несколько впереди.

Они отыскивали среди неровностей почвы наиболее удобный проезд, точнее

говоря, фарватер, ибо продвижение фургона вперед похоже было на движение

корабля, плывущего по бурному морю между рифами.

Задача была трудной, а подчас даже опасной. Порой Вильсон прокладывал

топором дорогу среди густой чащи кустарников. Глинистая и влажная почва

словно ускользала из-под их ног. Путь удлиняли частые объезды

непреодолимых препятствий; высоких гранитных скал, глубоких оврагов, не

внушающих доверия лагун. Поэтому в течение целого дня едва прошли

полградуса долготы.

Вечером расположились лагерем у подошвы Альп, на берегу горной речки

Кобонгра, в маленькой долине, поросшей кустарником футов четырех вышины,

со светло-красными листьями.

— Нелегко будет перевалить через эти горы, — проговорил Гленарван,

глядя на горную цепь, очертания которой уже начинали теряться в

надвигавшейся вечерней мгле. — Альпы! Одно название уже заставляет

призадуматься.

— Не надо понимать буквально, дорогой Гленарван, — отозвался Паганель.

— Не воображайте, что вам предстоит пересечь всю Швейцарию. В Австралии

есть Пиренеи, Альпы, Голубые горы, как в Европе, но все это в миниатюре.

Это свидетельствует только о скудости фантазии географа или о бедности

нашего словаря собственных имен.

— Итак, значит, эти Австралийские Альпы… — начала Элен.

— Игрушечные горы, — ответил Паганель. — Мы не заметим, как переберемся

через них.

— Говорите только за себя! — сказал майор. — Лишь рассеянный человек

может перевалить через горную цепь и не заметить этого.

— Рассеянный! — воскликнул географ. — Нет, я больше» уже не рассеянный.

Пусть это подтвердят наши дамы. Разве с тех пор, как я ступил на этот

материк, я не сдержал слова? Бывал ли я хоть раз рассеян? Можно ли

упрекнуть меня в каком-нибудь промахе?

— Ни в одном, господин Паганель! — заявила Мери Грант.

— Вы само совершенство! Даже чересчур совершенны! — смеясь, добавила

Элен. — Ваша рассеянность была вам к лицу.

— Не правда ли, ведь если у меня не будет ни одного недостатка, то я

стану заурядным человеком! — отозвался Паганель. — Надеюсь, что в

ближайшем будущем я сделаю какой-нибудь крупный промах, который всех

насмешит. Знаете, когда я ни в чем не ошибаюсь, то мне кажется, что я

изменяю своему призванию.

На следующий день, 9 января, вопреки утверждениям простодушного

географа, маленький отряд с большими трудностями совершил переход через

Альпы. Приходилось идти на авось, через узкие глубокие ущелья, которые

могли завести в тупик.

Айртон оказался бы в очень затруднительном положении, если бы после

часа тяжелого пути по горной тропе перед ними неожиданно не возник жалкий

кабачок.

— Не думаю, чтобы кабачок в подобном месте давал бы большой доход

хозяину! — воскликнул Паганель. — Кому он тут нужен?

— Да хотя бы нам, здесь мы получим сведения о дальнейшем пути, в

которых мы очень нуждаемся, — отозвался Гленарван. — Войдем!

Гленарван, сопровождаемый Айртоном, вошел в кабачок. Хозяин производил

впечатление человека грубого, с неприветливой, отталкивающей физиономией,

свидетельствующей о том, что он сам являлся главным потребителем джина,

бренди и виски своего кабачка. Обычно его единственными посетителями были

путешествующие скваттеры и пастухи, перегоняющие стада.

На задаваемые вопросы кабатчик отвечал очень неохотно, тем не менее

благодаря его указаниям Айртон смог ориентироваться и сообразить, по какой

дороге следует идти.

Гленарван отблагодарил кабатчика за его советы несколькими кронами и

собирался уже уходить, как вдруг заметил наклеенное на стене объявление

колониальной полиции о бегстве каторжников из Пертской тюрьмы и о награде

за выдачу Бена Джойса: сто фунтов стерлингов.

— Несомненно, этот негодяй заслуживает виселицы, — сказал Гленарван

боцману, прочитав объявление.

— Для этого нужно сначала поймать его! — отозвался Айртон. — Сто фунтов

стерлингов — денежки немалые! Он не стоит их.

— Да и кабатчик не внушает доверия, хотя у него висит это объявление

полиции, — добавил Гленарван.

— Это верно, — промолвил Айртон.

Гленарван и боцман вернулись к фургону. Отсюда отряд направился к тому

месту, где дорога по направлению к Люкноускому перевалу уходила в узкий,

извилистый проход, пересекавший горную щель. Начался трудный подъем. Не

раз приходилось путешественницам выходить из фургона, а их спутникам —

спешиваться. То приходилось поддерживать тяжелую колымагу, то подталкивать

ее, то удерживать на опасных спусках, то распрягать быков на крутых

поворотах, то подкладывать клинья под колеса, когда фургон катился назад.

Не раз Айртон должен был прибегать к помощи лошадей, и без того утомленных

подъемом.

Была ли тут виной чрезвычайная усталость или что-либо другое, но в этот

день пала одна лошадь. Она вдруг рухнула, хотя ничто не указывало на

возможность подобного несчастного случая. Это была лошадь Мюльреди, и

когда он хотел заставить ее встать, то оказалось, что конь издох.

Айртон подошел к лежавшей на земле лошади, но, видимо, никак не мог

понять причину этой внезапной смерти.

— По всей вероятности, у лошади лопнул какой-нибудь сосуд, —

предположил Гленарван.

— Очевидно, — отозвался Айртон.

— Садитесь на мою лошадь, Мюльреди, — сказал Гленарван матросу, — а я

сяду в фургон, к жене.

Мюльреди повиновался, и маленький отряд, оставив труп животного в пищу

воронам, продолжал утомительный подъем.

Цепь Австралийских Альп не очень широка, и ширина подножия хребта не

превышает восьми миль. Следовательно, если дорога, выбранная Айртоном,

действительно вела к восточному склону, то двумя сутками позже маленький

отряд должен был бы оказаться уже по ту сторону хребта, а там до самого

моря шла совершенно гладкая дорога.

Днем 10 января путешественники достигли самой высокой точки перевала,

на высоте двух тысяч футов. Они очутились на плоскогорье, откуда

открывался широкий вид: на севере блестела зеркальная гладь спокойных вод

озера Омео, над которым высоко в небе реяли водные птицы, а дальше

расстилались обширные луга Муррея; к югу разворачивалась зеленеющая

скатерть Джинсленда — его золотоносные земли, высокие леса, весь этот

девственный первобытный край. Природа была здесь еще владычицей и над

водами рек, и над огромными деревьями, еще не тронутыми топором.

Скваттеры, встречавшиеся там, правда пока еще изредка, не решались

вступать с ней в бой. Казалось, что цепь этих Альп отделяет друг от друга

два совершенно различных края, из которых один сохранял всю свою

первобытную красоту. Солнце в это время как раз заходило, и лучи его,

пронизывая багровые облака, придавали более яркую окраску округу Муррей,

тогда как Джинсленд, заслоненный щитом гор, был окутан смутной мглой, и

казалось, что вся заальпийская область погрузилась в преждевременную ночь.

Зрители, стоявшие между столь резко друг от друга отличавшимися областями,

были сильно поражены таким контрастом и с волнением смотрели на

простиравшийся перед ними почти неведомый край, сквозь который им

предстояло пройти до самой границы провинции Виктория.

Здесь же, на плоскогорье, устроили привал. На следующее утро начался

спуск. Спускались довольно быстро. Внезапно путешественников застиг

жестокий град и принудил их укрыться под скалами. Собственно, это были

даже не градины, а целые куски льда размером с кулак, падавшие из грозовых

туч так стремительно, словно их выпустили из пращи, и, получив несколько

основательных ударов, Паганель и Роберт поспешили укрыться под скалы.

Фургон в нескольких местах изрешетило. Против ударов столь острых льдинок

не устояли бы даже крыши домов. Некоторые градины врезались в стволы

деревьев. Из опасения быть убитыми этим невиданным градом пришлось ждать,

когда он прекратится. Это продолжалось час, затем маленький отряд снова

двинулся в путь по отлогим каменистым тропам, скользким от таявшего града.

К вечеру фургон, сильно расшатанный, но еще крепко державшийся на своих

грубых деревянных колесах, одолел последние уступы Альп среди высоких

пихт. Горный проход заканчивался у равнин Джинсленда. Альпы были

благополучно освоены, и отданы были обычные приказания расположиться на

ночлег.

Двенадцатого с рассветом маленький отряд, охваченный неослабевающим

воодушевлением, снова двинулся в путь. Все стремились скорее добраться до

цели, то есть до того места на берегу Тихого океана, где произошло

крушение «Британии». Только там можно было надеяться напасть на следы

потерпевших крушение, а не здесь, в этом пустынном Джинсленде. Айртон

настаивал, чтобы лорд Гленарван поскорее отправил «Дункану» приказ прибыть

к восточному побережью, где яхта могла быть полезна при поисках. По мнению

боцмана, надо было воспользоваться дорогой, ведущей из Люкноу в Мельбурн.

Позднее послать гонца будет труднее, ибо со столицей не будет прямого

сообщения.

Это предложение боцмана казалось разумным, и Паганель советовал

обратить на него внимание. Географ согласен был с тем, что яхта могла быть

полезна при подобных обстоятельствах, ибо в дальнейшем сообщение с

Мельбурном станет невозможным.

Гленарван колебался и, вероятно, послал бы приказ «Дункану», чего так

усиленно добивался Айртон, если бы этому очень энергично не воспротивился

майор. Мак-Наббс доказывал, что присутствие Айртона необходимо для

экспедиции, ибо он ведь знал окрестности побережья, и если отряд случайно

нападет на следы Гарри Гранта, то боцман лучше всякого другого сумеет

повести отряд по этим следам, и, наконец, только он, Айртон, может указать

место крушения «Британии». Словом, майор настаивал на том, чтобы

путешествие продолжалось без всяких изменений. Он нашел единомышленника в

лице Джона Манглса. Молодой капитан полагал, что распоряжение Гленарвана

легче будет переслать на «Дункан» из залива Туфолда, чем отсюда, откуда

гонцу пришлось бы проехать двести миль по дикой местности.

Майор и капитан одержали верх. Решено было ничего не предпринимать до

прибытия в залив Туфолда. Майору, наблюдавшему за Айртоном, показалось,

что тот чем-то несколько разочарован. Но Мак-Наббс не поделился ни с кем

своими наблюдениями, а, по обыкновению, оставил их при себе.

Равнины, простиравшиеся у подножия Австралийских Альп, шли еще заметным

уклоном к востоку. Монотонное однообразие пейзажа кое-где нарушалось

рощами мимоз, эвкалиптов и различных пород камедных деревьев, а также

кустами растения гастролобиум грандифлорум с ярко окрашенными цветами. Не

раз дорогу преграждали небольшие горные речки, точнее — ручьи, берега

которых густо заросли мелким тростником и орхидеями. Эти ручейки

переходили вброд. Вдали видно было, как при приближении отряда убегали

стаи дроф и казуаров, а через кусты, словно пружинные паяцы, перепрыгивали

кенгуру. Но всадники и не помышляли об охоте, да и для истомленных лошадей

это было бы лишней нагрузкой.

К тому же стояла удушливая жара. Атмосфера насыщена была

электричеством. Животные и люди ощущали это на себе. Все устали и молча

продвигались вперед. Тишину нарушали лишь окрики Айртона, подгонявшего

измученных быков.

От двенадцати часов до двух ехали по любопытному лесу папоротников.

Будь путешественники менее утомлены, то они, конечно, пришли бы в восторг.

Эти древовидные растения вышиной футов в тридцать были в полном цвету. И

лошади и всадники свободно, не наклоняясь, проезжали под свисавшими долу

ветвями этих гигантских папоротников, и лишь порой колесико шпоры всадника

звякало, ударяясь об стволы. Под неподвижным шатром зеленой листвы царила

прохлада, на которую никто не роптал. Жак Паганель, как всегда

экспансивный, несколько раз удовлетворенно вздохнул, вспугнув целые стаи

попугаев и какаду, поднявших оглушительную болтовню.

Географ продолжал ликовать и восторженно кричать, как вдруг его

спутники увидели, что он пошатнулся и рухнул вместе с лошадью на землю.

Неужели он упал в обморок или, того хуже, не случился ли с ним солнечный

удар?

Все бросились к нему.

— Паганель! Паганель! Что с вами случилось? — вскричал Гленарван.

— Случилось то, что я остался без лошади, милый друг, — ответил

географ, высвобождая ноги из стремян.

— Что, ваша лошадь?..

— Пала, словно пораженная молнией, как и лошадь Мюльреди.

Гленарван, Джон Манглс и Вильсон осмотрели животное. Паганель не

ошибся: лошадь внезапно околела.

— Странно! — проговорил Джон Манглс.

— Очень странно, — пробормотал майор.

Гленарван был чрезвычайно озабочен этим новым злоключением.

Действительно, в таком пустынном крае негде было пополнить убыль в

лошадях; и если налицо была эпидемия, то продолжать путь окажется весьма

затруднительным.

Между тем еще до наступления вечера предположение об «эпидемии»

подтвердилось: третья лошадь — лошади Вильсона — пала и, что еще хуже, пал

один из быков. Таким образом, в распоряжении экспедиции оставалось только

три быка и четыре лошади.

Положение становилось угрожающим. Правда, всадники, лишившиеся лошадей,

могли, конечно, продолжать путь пешком: ведь немало скваттеров таким

образом только и путешествует через этот пустынный край. Но если быки

падут и придется бросить фургон, то как быть с путешественницами? В силах

ли они будут пройти пешком сто двадцать миль, оставшихся до залива

Туфолда?

Обеспокоенные, Гленарван и Джон Манглс осмотрели уцелевших лошадей.

Быть может, окажется возможным предотвратить новые жертвы? Но осмотр не

обнаружил на них не только признаков какой-либо болезни, но даже слабости.

Лошади были вполне здоровы и отлично перенесли утомительное путешествие.

Гленарван начал надеяться, что эта странная эпидемия не потребует больше

жертв.

Такого же мнения был и Айртон, который никак не мог понять причины

этого молниеносного падежа животных.

Отряд снова тронулся в путь. По временам то один, то другой пешеход

отдыхали в фургоне. Вечером после небольшого перехода, в десять миль,

сделали привал и расположились лагерем. Ночь прошла благополучно под сенью

древовидных папоротников, между которыми носились огромные летучие мыши,

столь метко названные летающими лисицами.

Следующий день, 13 января, был погожий. Падеж скота прекратился.

Состояние здоровья членов экспедиции по-прежнему было удовлетворительное.

Лошади и быки хорошо справлялись с работой. В «салоне» леди Элен благодаря

непрерывному потоку посетителей было очень оживленно. Мистер Олбинет

усердно потчевал присутствующих прохладительными напитками, что было очень

кстати при тридцатиградусной жаре. Выпили полбочонка шотландского эля. Все

признали, что пивовары «Барклей и Кь» — величайшие граждане Англии, что

они более велики, чем сам Веллингтон, никогда не варивший такого вкусного

пива (уж таково самолюбие шотландца). Паганель пил много, но ораторствовал

еще больше и на самые разнообразные темы.

Столь хорошо начавшийся день, казалось, должен был закончиться столь же

удачно. Отряд прошел добрых пятнадцать миль по довольно гористой местности

с почвой красноватого оттенка, и все надеялись в тот же вечер

расположиться лагерем на берегах Сноуи, полноводной реки, впадающей на юге

провинции Виктория в Тихий океан. Вскоре колеса фургона покатились по

черноватой наносной почве, поросшей буйными травами и зарослями

гастролобиума.

Наступал вечер. Туман, поднимавшийся на горизонте, четко обозначил

местонахождение реки Сноуи. Быки протащили фургон еще несколько миль. За

небольшим холмом дорога круто поворачивала в высокий лес. Айртон направил

утомленных быков между высокими стволами, погруженными во мрак, и уже

достиг опушки леса, как вдруг в полумиле от реки фургон завяз до самых

ступиц.

— Осторожней! — крикнул он ехавшим за ним всадникам.

— Что случилось? — спросил Гленарван.

— Мы завязли, — ответил Айртон.

Он подгонял быков криками и ударами заостренной палки, но животные

увязли по колена и не могли двинуться с места.

— Расположимся здесь лагерем, — предложил Джон Манглс.

— Это лучшее, что мы можем сделать, — отозвался Айртон. — Завтра при

свете дня легче будет отсюда выбраться.

— Привал! — крикнул Гленарван.

После коротких сумерек быстро наступила ночь, но прохлады она не

принесла. Воздух был душен; на горизонте вспыхивали ослепительные молнии

отдаленной грозы.

Кое-как устроились на ночлег в увязшем фургоне, а палатку раскинули под

темными сводами больших деревьев. Только бы не полил ночью дождь, а так

можно было, не жалуясь, провести ночь.

Айртону не без труда удалось высвободить быков из трясины, они завязли

уже по брюхо. Он отвел их на пастбище вместе с лошадьми, выбрал им

подножный корм, что делал всегда сам. Гленарван, заметив, что в этот вечер

он проявил особое старание, тепло поблагодарил его, ибо хорошее состояние

скота являлось теперь делом первейшей важности.

Тем временем путешественники скромно поужинали. Но усталость и духота

лишали аппетита, и все нуждались не столько в пище, сколько в отдыхе. Элен

и Мери Грант, пожелав всем спокойной ночи, улеглись на свои обычные места

в фургоне. Мужчины легли, кто в палатке, кто прямо растянулся под

деревьями, на густой траве, что не представляло никакой опасности для

здоровья.

Мало-помалу все уснули тяжелым сном. Небо заволокло большими, густыми

тучами, делалось все темней и темней. Воздух был неподвижен. Ночную тишину

лишь изредка нарушали заунывные крики морпука, похожие на печальное

кукование европейской кукушки.

Около одиннадцати часов вечера, после недолгого, нездорового сна,

тяжелого и утомительного, майор проснулся. Он с удивлением заметил

какой-то неясный свет, мерцавший среди деревьев. Мак-Наббс принял его было

за распространившийся по земле пожар.

Он встал и направился к лесу. Велико же было его удивление, когда он

увидел, что источником зарева была фосфоресценция огромного поля грибов.

Их поры светились в темноте очень ярко.

Майор, не будучи эгоистом, уже хотел было разбудить Паганеля, чтобы и

ученый полюбовался этим явлением, как вдруг остановился словно вкопанный.

Фосфорический свет освещал весь лес на полмили кругом, и Мак-Наббсу

показалось, что какие-то тени скользят вдоль опушки. Был ли то обман

зрения? Была ли это галлюцинация?

Майор бросился на землю и стал внимательно наблюдать. Вскоре он ясно

увидел, как несколько человек, то нагибаясь, то снова выпрямляясь, искали

на земле какие-то следы.

Следовало во что бы то ни стало узнать, чего хотят эти люди.

Мак-Наббс, не раздумывая и не будя своих спутников, пополз, словно

дикарь в прериях, и исчез среди высоких трав.

19. НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА

Ночь была ужасна. В два часа пополуночи полил проливной дождь и шел до

утра. Палатка оказалась ненадежным убежищем. Гленарван и его спутники

укрылись в фургоне. Никто не мог уснуть. Беседовали о том, о сем. Лишь

майор, кратковременное отсутствие которого никто не заметил, молчал и

слушал. Жестокий ливень не прекращался. Можно было опасаться, что Сноуи

выступит из берегов, а тогда увязший в трясине фургон оказался бы в очень

критическом положении. Поэтому Мюльреди, Айртон и Джон Манглс поминутно

ходили к реке взглянуть на уровень и возвращались, промокшие с головы до

ног.

Наконец начало светать. Дождь утих, но солнечные лучи не могли пробить

плотной пелены облаков. Огромные лужи желтоватой воды, похожие на мутные,

грязные пруды, покрывали кругом землю. Из размытой почвы поднимались

горячие испарения, насыщая воздух нездоровой сыростью.

Гленарван прежде всего занялся фургоном. Он полагал, что это самое

важное. Принялись осматривать тяжелую повозку. Она глубоко осела среди

большой котловины в вязкой глине. Передок почти целиком провалился в

трясину, а задний — по оси. Вытащить эту махину удастся, пожалуй, лишь

соединенными усилиями людей, быков и лошадей.

— Во всяком случае, надо торопиться, ибо когда глина подсохнет, то

вытащить фургон будет еще труднее, — заметил Джон Манглс.

— Поспешим, — отозвался Айртон.

Гленарван, оба матроса, Джон Манглс и Айртон отправились за быками и

лошадьми в лес, где животные провели ночь. Это был мрачный лес высоких

камедных деревьев. На большом расстоянии друг от друга высились засохшие

деревья, давным-давно сбросившие с себя кору, или, точнее, деревья, с

которых содрали лыко, как с пробковых дубов во время сбора пробки. В

двухстах футах над землей торчали их чахлые кроны с переплетающимися между

собою обнаженными ветвями. Ни одна птица не гнездилась на

деревьях-скелетах, ни один лист не дрожал на сухих ветвях, стучащих,

словно кости. Понять, что именно вызывает эту довольно частую в Австралии

гибель целых лесов, будто пораженных какой-то эпидемической болезнью,

очень трудно. Ни старики туземцы, ни их предки, уже давно почившие,

никогда не видели эти леса зеленеющими.

Гленарван, идя лесом, смотрел на серое небо, на котором четко

вырисовывались, словно вырезанные, мельчайшие веточки. Айртона очень

удивляло, что он не находит лошадей и быков на том месте, куда он их отвел

накануне, но стреноженные животные не могли забрести далеко!

Их стали искать в лесу, но безуспешно. Удивленный Айртон вернулся на

берег Сноуи, поросший великолепными мимозами, и принялся громко звать

быков привычным окликом, но те не появлялись. Боцман, казалось, был очень

обеспокоен, спутники его тревожно переглядывались.

Так, в тщетных поисках, прошел уже целый час, и Гленарван собирался

вернуться к фургону, находившемуся в доброй миле от него, как вдруг

откуда-то издалека послышалось лошадиное ржание, почти немедленно за ним

раздалось мычание.

— Вот они где! — воскликнул Джон Манглс, устремляясь в чащу высоких

кустарников гастролобиума, которые свободно могли укрыть от глаз целое

стадо.

Гленарван, Мюльреди и Айртон бросились вслед за ним и оцепенели: два

быка и три лошади лежали, подобно предыдущим животным, на земле, словно

сраженные молнией. Их трупы уже успели окоченеть, и стая тощих воронов,

каркая в гуще мимоз, подстерегала минуту, когда можно будет наброситься на

добычу.

Гленарван и его спутники переглянулись, а у Вильсона невольно вырвалось

крепкое словцо.

— Ничего не поделаешь, Вильсон, — сказал, едва сдерживаясь, лорд

Гленарван. — Айртон, уведите уцелевших быка и лошадь. Теперь им вдвоем

придется выручать нас из беды.

— Если бы фургон не увяз в грязи, — молвил Джон Манглс, — то эта пара

животных, подвигаясь помаленьку, пожалуй, смогла бы дотащить повозку до

побережья. Необходимо во что бы то ни стало высвободить эту проклятую

повозку.

— Попытаемся сделать это, Джон, — ответил Гленарван. — А теперь

вернемся в лагерь: там, верно, уже обеспокоены нашим долгим отсутствием.

Айртон снял путы с быка, а Мюльреди — с лошади, и все направились в

лагерь вдоль извилистого берега реки.

Полчаса спустя Паганель, Мак-Наббс, Элен и Мери Грант были посвящены во

все происшедшее.

— Очень досадно, Айртон, что вам не пришло в голову подковать всех

наших животных тогда, когда мы проходили подле Уиммери, — не выдержав,

сказал боцману майор.

— Почему, сэр?

— Да потому, что из всех лошадей уцелела только та, которую перековал

ваш кузнец.

— Совершенно верно, — промолвил Джон Манглс. — Как это странно!

— Это просто случайность, и только, — ответил боцман, пристально глядя

на майора.

Мак-Наббс сжал губы, как бы удерживая слова, которые готовы были

сорваться с языка.

Гленарван, Манглс, Элен ждали, что майор пояснит свою мысль, но он

молча направился к фургону, который осматривал Айртон.

— Что он хотел сказать? — спросил Гленарван у Джона Манглса.

— Не знаю, — ответил молодой капитан, — но майор не бросает слов на

ветер.

— Правильно, Джон, — сказала Элен. — Мак-Наббс, очевидно, подозревает в

чем-то Айртона.

— Подозревает? — пожимая плечами, молвил Паганель.

— Но в чем? — удивился Гленарван. — Неужели он считает Айртона

способным убить наших лошадей и быков? С какой целью? Разве интересы

боцмана не совпадают с нашими?

— Вы правы, мой дорогой Эдуард, — промолвила леди Элен, — и я добавлю,

что боцман с самого начала нашего путешествия давал нам неоднократные

доказательства преданности.

— Без сомнения, — подтвердил Джон Манглс. — Но что в таком случае хотел

сказать майор? Я хочу во что бы то ни стало это выяснить.

— Не считает ли он его сообщником каторжников? — неосторожно воскликнул

Паганель.

— Каких каторжников? — спросила Мери Грант.

— Господин Паганель обмолвился, — поспешно ответил Джон Манглс. — Он

прекрасно знает, что в провинции Виктория нет никаких каторжников.

— Ну, конечно, я это знаю, — спохватился географ, стараясь загладить

свою ошибку. — Откуда я это взял? Какие каторжники — о них никто никогда

не слыхал в Австралии! К тому же не успеют они высадиться на берег, как

тут же становятся порядочными людьми. Все климат! Знаете, мисс Мери,

климат благотворно влияет на всех!

Бедный ученый, пытаясь исправить свой промах, подобно фургону, — все

глубже увязал. Леди Элен не спускала с него глаз, и это лишало его

хладнокровия. Видя это и не желая больше смущать географа, Элен увела Мери

в палатку, где мистер Олбинет накрывал на стол к завтраку по всем правилам

искусства.

— Это меня следовало бы сослать на каторгу! — сконфуженно проговорил

Паганель.

— Не спорю, — отозвался Гленарван.

Невозмутимо серьезный тон, каким это было сказано, еще сильнее огорчил

достойного географа, а Гленарван вместе с Джоном Манглсом пошли к фургону.

Тем временем Айртон и оба матроса пытались вытащить фургон из трясины.

Бык и лошадь, впряженные бок о бок, напрягали все силы. Постромки,

казалось, вот-вот лопнут, хомуты готовы были разорваться. Вильсон и

Мюльреди силились сдвинуть с места колеса, а боцман подгонял животных

криком и ударами. Но тяжелый фургон не трогался с места. Высохшая глина

держала его, словно цемент.

Джон Манглс приказал полить глину водой, чтобы она размякла. Тщетно:

повозка оставалась неподвижной. После новых бесплодных усилий люди и

животные прекратили напрасный труд. Оставалось разобрать фургон на части.

Но для этого нужны были инструменты, а их не было.

Лишь Айртон не сдавался — он во что бы то ни стало хотел преодолеть это

препятствие и собирался предпринять новую попытку, но Гленарван удержал

его.

— Довольно, Айртон, довольно! — сказал он. — Надо поберечь быка и

лошадь, поскольку нам придется продолжать путешествие пешком, то лошадь

повезет путешественниц, а бык — провизию. Они нам еще будут полезны.

— Хорошо, сэр, — ответил боцман и стал отпрягать измученных животных.

— А теперь, друзья мои, — продолжал Гленарван, — вернемтесь в лагерь.

Устроим совещание, обсудим наше положение, взвесим, на что мы можем

надеяться и чего следует опасаться, и примем то или иное решение.

Путешественники, подкрепив силы после тяжелой ночи скромным завтраком,

начали совещаться. Всем присутствующим предложено было высказаться.

Прежде всего следовало точно определить местонахождение лагеря.

Паганель, на которого это задание было возложено, выполнил его со всей

требуемой пунктуальностью.

По его словам, экспедиция находилась на берегу реки Сноуи, на тридцать

седьмой параллели, под 147ь53′ долготы.

— А каковы точные координаты залива Туфолда? — спросил Гленарван.

— Он находится на сто пятидесятом градусе долготы, — ответил Паганель.

— Сколько же миль составляют эти два градуса семь минут?

— Семьдесят пять миль.

— А в каком расстоянии от нас Мельбурн?

— По меньшей мере в двухстах милях.

— Хорошо, — сказал Гленарван. — Теперь, когда местоположение выяснено,

остается решить, что нам предпринять.

Ответ был единодушный: немедленно идти к побережью океана. Элен и Мери

Грант обязались делать в сутки по пять миль. Отважные женщины готовы были,

если понадобится, пройти пешком от реки Сноуи до залива Туфолда.

— Вы отважный товарищ в путешествии, дорогая Элен, — сказал жене

Гленарван. — Но найдем ли мы на побережье все то, в чем нуждаемся?

— Несомненно, — ответил Паганель. — Иден — город, существующий не со

вчерашнего дня, и его порт должен быть связан с Мельбурном, я даже

полагаю, что в тридцати пяти милях отсюда, в поселке Делегит, мы сможем

запастись съестными припасами и добыть какие-нибудь средства передвижения.

— А как быть с «Дунканом»? — спросил Айртон. — Не считаете ли вы,

милорд, своевременным приказать ему идти в залив Туфолда?

— Ваше мнение, Джон? — спросил Гленарван.

— Мне кажется, сэр, что не следует с этим торопиться, — ответил,

подумав, молодой капитан. — Вы всегда успеете вызвать Тома Остина к

побережью.

— Это совершенно очевидно, — добавил Паганель.

— Заметьте, — продолжал Джон Манглс, — что через четыре-пять дней мы

будем в Идене.

— Четыре-пять дней? — повторил Айртон, качая головой. — Нет, капитан,

считайте дней пятнадцать, а то и все двадцать, если впоследствии вы не

хотите раскаиваться в просчете.

— Пятнадцать или двадцать дней на семьдесят пять миль! — воскликнул

Гленарван.

— Не менее, сэр. Нам предстоит пробираться по самой дикой части

Виктории — через пустынные места, где, по словам скваттеров, нет никаких

стоянок, где ничего нельзя достать. Все там заросло кустарником, дорог

нет. Продвигаться придется с топором или факелом в руках, а при таких

условиях, поверьте мне, вы много в день не пройдете.

Айртон говорил уверенно, и глаза всех присутствующих вопросительно

обратились к Паганелю, тот кивком головы подтвердил слова боцмана.

— Пусть так, — сказал Джон Манглс. — Ну что ж, в таком случае вы

пошлете распоряжение «Дункану» через пятнадцать дней.

— Кроме того, — продолжал Айртон, — препятствия, о которых я упоминал,

не самые главные, ведь придется переправляться через реку Сноуи и, по всей

вероятности, ждать убыли воды.

— Ждать? — воскликнул молодой капитан. — Да разве там нельзя найти

брод?

— Не думаю, — ответил Айртон. — Сегодня утром я уже искал брод, но

напрасно. Редко можно встретить в эту пору года реку столь полноводную,

ну, а поскольку это так, то с этим ничего не поделаешь.

— А разве Сноуи так широка? — спросила Элен Гленарван.

— И широка и глубока, миссис, — ответил Айртон. — Шириной с милю, и

течение ее очень стремительно. Даже хороший пловец с трудом мог бы

переплыть ее.

— Ну так что ж! — воскликнул ничем не смущавшийся Роберт. — Соорудим

челнок. Срубим дерево, выдолбим его и поплывем. Вот и все!

— Молодец, сын капитана Гранта! — воскликнул Паганель.

— И он прав, — сказал Джон Манглс. — Нам этого не избежать. По-моему,

нечего зря терять время на бесполезные прения.

— А вы что скажете, Айртон? — обратился к боцману Гленарван.

— Боюсь, сэр, что если вовремя не подоспеет помощь, то мы и через месяц

будем еще сидеть на берегах Сноуи.

— А у вас есть другой, какой-нибудь лучший план? — с некоторой досадой

спросил Джон Манглс.

— Да, если «Дункан» покинет Мельбурн и приблизится к восточному

побережью.

— Опять «Дункан»! А чем, скажите, нам поможет яхта, когда придет в

залив Туфолда?

— Я не настаиваю на своем мнении. То, что я предлагаю, я предлагаю в

общих интересах и готов пуститься в путь, как только вы прикажете, — после

некоторого размышления уклончиво ответил боцман.

И он скрестил руки на груди.

— Это не ответ, Айртон, — сказал Гленарван. — Посвятите нас в ваши

планы, и мы обсудим их. Что же вы предлагаете?

— Я предлагаю следующее: в том тяжелом положении, в каком мы находимся,

не подвергать себя риску, удаляясь от берегов Сноуи, — начал спокойным и

уверенным тоном Айртон, — а ждать помощи здесь; получить ее мы сможем

только от «Дункана». Раскинем здесь лагерь, и пусть один из нас отвезет

Тому Остину приказ плыть в залив Туфолда.

Все были озадачены этим неожиданным предложением, а Джон Манглс явно

недоволен.

— Тем временем, — продолжал боцман, — или вода в Сноуи спадет, тогда мы

сможем перебраться через нее вброд, или мы соорудим лодку. Вот план,

который я предлагаю, сэр.

— Хорошо, Айртон, — ответил Гленарван, — ваше предложение заслуживает

серьезного обсуждения. Основной его недостаток заключается в промедлении,

но зато мы избежим изнурительной траты сил и, может быть, избежим многих

опасностей. Что скажете, друзья мои?

— Говорите вы, дорогой Мак-Наббс, — обратилась к майору Элен. — Вы с

самого начала обсуждения только слушаете и не проронили ни единого слова.

— Поскольку вы спрашиваете мое мнение, — ответил Мак-Наббс, — то я

откровенно его выскажу: мне кажется, что Айртон сейчас говорил как человек

умный и осторожный, и я поддерживаю его предложение.

Никто не ожидал такого ответа, ибо до сих пор Мак-Наббс всегда

оспаривал все предложения Айртона. Сам боцман был, видимо, удивлен; он

бросил украдкой взгляд на майора. Паганель, Элен и матросы были и без того

склонны поддержать проект Айртона, а слова Мак-Наббса рассеяли их

последние сомнения.

Гленарван объявил, что в принципе план Айртона принимается.

— Ну, Джон, — спросил Гленарван молодого капитана, — вы тоже теперь

согласны, что лучше остаться здесь, на берегу реки, и ждать средств

переправы?

— Да, — ответил Джон Манглс, — если только наш гонец сумеет

переправиться через Сноуи, чего мы не можем.

Все взглянули на боцмана. Тот торжествующе улыбнулся.

— Гонец не будет переправляться через реку, — заявил он.

— Не будет? — удивился Джон Манглс.

— Он вернется на Люкноускую дорогу и по ней отправится в Мельбурн.

— Двести пятьдесят миль пешком! — воскликнул молодой капитан.

— Нет, верхом, — ответил Айртон. — У нас имеется одна здоровая лошадь.

На ней дня в четыре можно покрыть это расстояние. Прибавьте к этому два

дня на переход «Дункана» в залив Туфолда и еще сутки, чтобы добраться до

нашего лагеря. Итого, нужна неделя, чтобы гонец с отрядом матросов был

здесь.

Майор кивал головой на слова Айртона, что очень удивляло Джона Манглса.

Итак, предложение боцмана было принято единогласно, оставалось лишь

выполнить этот действительно хорошо задуманный план.

— А теперь, друзья мои, — сказал Гленарван, — нам остается выбрать

гонца. Он возьмет на себя поручение и трудное и рискованное, не буду этого

скрывать. Кто готов пожертвовать собой ради своих товарищей? Кто

отправится в Мельбурн с нашим наказом?

Вильсон, Мюльреди, Джон Манглс, Паганель и даже Роберт тотчас же

предложили свои услуги. Особенно настойчив был Джон Манглс.

Но тут заговорил молчавший до этой минуты Айртон:

— Если вам угодно, сэр, то поеду я. Я знаю этот край. Много раз я

скитался по местам, еще более диким и опасным. Я выпутаюсь из беды там,

где другой погибнет. Потому я, в общих интересах, прошу отправить в

Мельбурн меня. Вы дадите мне письмо к помощнику капитана яхты, и я

ручаюсь, что через шесть дней «Дункан» бросит якорь в заливе Туфолда.

— Хорошо сказано, Айртон! — ответил Гленарван. — Вы человек умный и

смелый и добьетесь своего!

Действительно, было очевидно, что Айртон лучше, чем кто-либо иной,

справится с этой трудной задачей.

Все были согласны с этим. Лишь Джон Манглс сделал последнее возражение,

сказав, что Айртон необходим, чтобы разыскать следы «Британии» и Гарри

Гранта, но майор ответил, что экспедиция до возвращения боцмана никуда не

тронется с берегов Сноуи и потому не может быть и речи о возобновлении

этих важных поисков в его отсутствие. Следовательно, отъезд Айртона не

принесет никакого ущерба интересам капитана Гранта.

— Итак, в путь, Айртон, — сказал Гленарван. — Не мешкайте и

возвращайтесь через Идеи в наш лагерь у Сноуи.

В глазах боцмана сверкнуло торжество. Он быстро отвернулся, но Джон

Манглс уловил эту радость. Молодой капитан лишь инстинктивно чувствовал,

как растет его недоверие к Айртону.

Боцман занялся приготовлениями к отъезду. Ему помогали два матроса:

один седлал лошадь, другой заготовлял провизию. Гленарван в это время

писал письмо Тому Остину. Он в нем приказывал помощнику капитана «Дункана»

немедленно идти в залив Туфолда. Он рекомендовал Айртона как человека, на

которого можно всецело положиться По прибытии яхты на восточное побережье

Том Остин должен был дать в распоряжение Айртона отряд матросов с яхты.

Гленарван как раз дошел в письме до этого предписания, когда Мак-Наббс, не

спускавший глаз со своего кузена, каким-то особенным тоном спросил его,

как пишет он имя Айртон.

— Так, как оно произносится, — ответил Гленарван.

— Это ошибка, — спокойно возразил майор, — оно произносится Айртон, но

пишется Бен Джойс.

20. «ЛАНДИЯ! ЗЕЛАНДИЯ!»

Это имя, Бен Джойс, произвело впечатление удара молнии. Айртон резко

выпрямился. В руках его блеснул револьвер. Грянул выстрел. Гленарван упал.

Снаружи раздалась ружейная стрельба.

Джон Мангс и матросы, растерявшиеся в первую минуту от неожиданности,

бросились на Бена Джойса, но дерзкий каторжник уже исчез и присоединился к

своей шайке, рассеянной на опушке камедного леса.

Палатка не представляла собой достаточной защиты от пуль. Пришлось

отступить. Легко раненный Гленарван поднялся на ноги.

— К фургону! К фургону! — крикнул Джон Манглс, увлекая за собой Элен и

Мери Грант, и вскоре они были в безопасности под прикрытием толстых

дощатых боковых стенок фургона.

Джон Манглс, майор, Паганель и матросы схватили свои карабины и,

укрываясь за фургоном, приготовились отражать нападение каторжников.

Олбинет поспешил занять место среди защитников.

Все это произошло с быстротой молнии. Джон Манглс внимательно наблюдал

за лесной опушкой. Как только Бен Джойс добрался до своей шайки, выстрелы

тотчас же прекратились. После беспорядочной стрельбы наступила глубокая

тишина. Лишь там и сям среди камедных деревьев в воздухе вился легкий

дымок. Высокие кусты гастролобиума не шевелились. Не было никаких

признаков нападающих.

Майор и Джон Манглс предприняли разведку вплоть до опушки леса. Никого

не было видно. Лишь кое-где виднелись многочисленные следы ног да дымился,

догорая, затравочный порох. Майор, будучи человеком осторожным, затоптал

его, понимая, что одной искры достаточно, чтобы зажечь страшный пожар в

этом лесу высохших деревьев.

— Каторжники скрылись, — промолвил Джон Манглс.

— Да, — отозвался майор, — но это исчезновение тревожит меня. Я

предпочел бы встретиться с этими разбойниками лицом к лицу: не так страшен

тигр на равнине, как змея среди высоких трав. Обследуем этот кустарник

вокруг фургона.

Майор и Джон Манглс обыскали всю окружающую местность. От опушки леса

до берегов Сноуи они не встретили ни одного каторжника. Шайка Бена Джойса,

казалось, умчалась, как стая хищных птиц. Это исчезновение было слишком

странно, чтобы путешественники могли чувствовать себя в безопасности.

Поэтому решили держаться настороже. Фургон — настоящая увязшая в глине

крепость — превратился в центр лагеря. Два человека, меняясь каждый час,

стояли на страже.

Первой заботой Элен и Мери Грант было перевязать рану Гленарвана. В ту

минуту, когда ее муж упал, сраженный пулей Бена Джойса, леди Элен в ужасе

бросилась к нему. Но, овладев собой, эта мужественная женщина помогла

раненому дойти до фургона. Когда обнажили плечо Гленарвана, то майор,

исследовав рану, убедился, что пуля не задела ни костей, ни мускулов. Рана

сильно кровоточила, но Гленарван, свободно двигая пальцами и предплечьем,

успокоил жену и друзей. Тотчас же сделали перевязку, и Гленарван

потребовал, чтобы о нем больше не беспокоились. Настало время обсудить

только что происшедшие события. Путешественники, за исключением Мюльреди и

Вильсона, стороживших снаружи, кое-как разместились в фургоне и обратились

к майору за разъяснениями.

Но прежде чем начать рассказ, Мак-Наббс поведал леди Элен о том, о чем

она не подозревала, то есть о побеге шайки каторжников из Пертской тюрьмы,

об их появлении в провинции Виктория и о том, что крушение поезда на

Кемденском мосту было делом их рук. Он показал ей номера «Австралийской и

Новозеландской газеты», купленные им в Сеймуре, и прибавил, что полиция

назначила премию в сто фунтов за голову Бена Джойса — опасного бандита,

стяжавшего себе благодаря множеству преступлений мрачную славу.

Но каким образом Мак-Наббс признал в боцмане Айртоне Бена Джойса? Это

была тайна, всем хотелось узнать ее, и майор рассказал следующее.

С первого же дня встречи с Айртоном Мак-Наббс инстинктивно почувствовал

к нему недоверие. Два-три незначительных факта, взгляд, которым боцман

обменялся с кузнецом у реки Уиммери, его постоянное стремление по

возможности миновать города и поселения, его настойчивое желание вызвать

«Дункан» на восточное побережье, загадочная гибель бывших на его попечении

животных — все это вместе взятое, а также какая-то настороженность боцмана

в его поступках и словах возбуждали в майоре подозрения. Однако до событий

прошлой ночи Мак-Наббс не мог определить, в чем именно он подозревает

Айртона.

Но прошлой ночью, продираясь среди высоких кустов, он в полумиле от

лагеря добрался до подозрительных теней, привлекших издали его внимание.

Фосфоресцировавшие грибы чуть светились во мраке. Три человека

рассматривали какие-то следы на земле, и среди них Мак-Наббс узнал кузнеца

из Блек-Пойнта. «Это они», — сказал один. «Да, — отозвался другой, — вот и

трилистник на подкове». — «След идет от самой Уиммери». — «Все лошади

околели». — «Яд под рукой». — «Его так много, что хватит на то, чтобы

вывести из строя целый кавалерийский полк». — «Да, полезное растение этот

гастролобиум!»

— Голоса смолкли, — продолжал Мак-Наббс, — и они удалились. Но того,

что я услышал, было слишком мало, я последовал за ними. Вскоре разговор

возобновился. «Ну и ловкач этот Бен Джойс! — сказал кузнец. — Как этот

молодчина боцман хитро придумал насчет кораблекрушения! Если его план

удастся, то мы богачи! Этот Айртон черт, а не человек». — «Нет, зови его

Бен Джойс, он заслужил это имя!» Затем негодяи ушли из леса. Теперь я знал

все, что мне нужно, и вернулся в лагерь, твердо убежденный в том, что

Австралия не так уж благотворно влияет на каторжников, не в упрек будь это

сказано Паганелю.

Майор умолк. Товарищи его сидели молча, размышляя.

— Итак, Айртон завлек нас сюда, чтобы ограбить и убить? — проговорил

бледный от гнева Гленарван.

— Да! — ответил майор.

— И начиная от реки Уиммери его шайка идет по нашим следам, ожидая

благоприятного момента?

— Да.

— Но, значит, этот негодяй вовсе не матрос «Британии»? Значит, он

присвоил себе имя Айртона, украл его договорную книжку?

Все взглянули на Мак-Наббса: ведь ему тоже должны были прийти в голову

подобные мысли.

— По-моему, достоверно во всей этой темной истории следующее, — ответил

майор своим неизменно спокойным голосом. — По-моему, имя этого человека

действительно Айртон. Бен Джойс — это его кличка. Несомненно, что он знал

Гарри Гранта и что он был боцманом на борту «Британии». Эти факты с теми

подробностями, которые Айртон рассказывал, подтверждаются разговором

каторжников. Не будем блуждать среди бесполезных гипотез, а признаем

бесспорным, что Айртон и Бен Джойс — одно и то же лицо, матрос «Британии»

стал впоследствии главарем шайки беглых каторжников.

Эти объяснения Мак-Наббса не вызвали возражений.

— А теперь, — сказал Гленарван, — объясните мне, Мак-Наббс, каким

образом и почему бывший боцман Гарри Гранта попал в Австралию?

— Каким образом? Не знаю, — ответил майор. — Да и полиция заявляет, что

осведомлена не более моего. Почему? Это мне тоже неизвестно. Здесь кроется

тайна, которую разъяснит только будущее.

— Полиция даже не подозревает, что Айртон и Бен Джойс одно и то же

лицо, — заметил Джон Манглс.

— Вы правы, Джон, — ответил майор. — А эти сведения значительно

облегчили бы розыски.

— Очевидно, этот несчастный поступил на ферму Падди О’Мура с какой-то

преступной целью, — промолвила Элен.

— Несомненно, — отозвался Мак-Наббс. — Он, видимо, подготовлял какое-то

покушение на ирландца, а тут ему подвернулось нечто более заманчивое.

Случай свел его с нами. Он услышал рассказ Гленарвана, узнал историю

кораблекрушения и, будучи дерзким и смелым человеком, тут же решил этим

воспользоваться. Решено было организовать экспедицию. У Уиммери он вошел

«в сношения с одним из своих людей, кузнецом из Блек-Пойнта. Тот, подковав

лошадь Гленарвана подковой с трилистником, дал тем самым возможность шайке

идти по нашим следам. С помощью ядовитого растения Бен Джойс отравил

одного за другим наших быков и лошадей. Наконец, когда приспело время, он

завел нас в болота Сноуи и там предал в руки беглых каторжников, главой

которых является.

Вся история Бена Джойса стала понятной. Майор, раскрыв тайну Бена

Джойса, представил этого негодяя таким, каким был он на самом деле:

дерзким и опасным преступником. Замыслы его были теперь разоблачены и

обязывали Гленарвана к величайшей бдительности. К счастью, разоблаченный

разбойник был менее опасен, чем предатель.

Однако из соображений, столь всесторонне выясненных майором, вытекал

еще один важный вывод, о котором пока никто, кроме Мери Грант, не подумал.

В то время как другие обсуждали прошлое, она думала о будущем.

Джон Манглс вдруг заметил ее бледное лицо, ее отчаяние. Он сразу понял,

что она должна была переживать.

— Мисс Мери! Мисс Мери! Вы плачете! — воскликнул он.

— Ты плачешь, мое дитя? — с участием обратилась к ней леди Элен.

— Отец, мой отец!.. — прошептала бедняжка.

Она не в силах была продолжать. Но внезапно всех осенила одна и та же

мысль — всем стали понятны и слезы Мери, и причина, вызвавшая их. Она

вспомнила отца!

Разоблачение предательства Айртона убивало всякую надежду найти Гарри

Гранта. Каторжник, для того чтобы заманить Гленарвана в глубь материка,

выдумал крушение у австралийского побережья. Об этом определенно говорили

бандиты, когда их подслушал Мак-Наббс. Никогда «Британия» не разбивалась о

подводные камни залива Туфолда! Никогда Гарри Грант не ступал ногой на

Австралийский материк! Второй раз произвольное толкование документа

толкнуло экспедицию на ложный путь.

Подавленные горем юных Грантов, спутники хранили гробовое молчание.

Роберт плакал, прижавшись к сестре. Паганель бормотал досадливо:

— О! Злосчастный документ! Тяжелому испытанию подвергаешь ты умы дюжины

честных людей!

И, негодуя на самого себя, почтенный географ так яростно колотил себя

кулаком по лбу, словно хотел размозжить себе череп.

Тем временем Гленарван подошел к Мюльреди и Вильсону, стоявшим на

страже. Глубокая тишина царила в долине между опушкой леса и рекой. Темные

густые облака стлались по небу. Среди этой, погруженной в оцепенение

природы далеко разнесся бы малейший звук, а между тем кругом царила

мертвая тишина. По-видимому, Бен Джойс и его шайка удалились на порядочное

расстояние, иначе не порхали бы так весело на нижних ветвях деревьев стаи

птиц, не объедали бы несколько кенгуру так мирно молодые побеги, не

высовывала так доверчиво из кустов головы пара казуаров — все служило

признаком того, что нет людей в окрестной мирной глуши.

— Вы ничего подозрительного не заметили и не слышали за последний час?

— спросил Гленарван у матросов.

— Нет, ничего, сэр, — ответил Вильсон, — очевидно, каторжники теперь за

несколько миль отсюда.

— По всей вероятности, их было слишком мало и они не рискнули напасть

на нас, — добавил Мюльреди. — Надо думать, что этот Бен Джойс отправился

вербовать себе помощников среди других, таких же беглых каторжников,

которые бродят у подножия Альп.

— Возможно, что так, Мюльреди, — согласился Гленарван. — Эти негодяи —

трусы. Они знают, что мы вооружены и вооружены прекрасно. Быть может, они

ждут ночи, чтобы напасть на нас. Когда стемнеет, усилим бдительность. Ах,

если бы «мы могли выбраться из этого болота и продолжать путь к побережью!

Но подъем воды в реке задерживает нас. Я оплатил бы золотом плот, который

переправил бы нас на противоположный берег.

— А почему вы не прикажете нам выстроить такой плот, сэр? — спросил

Вильсон. — Ведь деревьев здесь сколько угодно.

— Нет, Вильсон, — ответил Гленарван, — Сноуи это не река, а

стремительный поток.

Тут к Гленарвану подошли Джон Манглс, майор и Паганель. Они только что

обследовали Сноуи. В результате последних дождей воды реки поднялись еще

на один фут. Они неслись стремительно, напоминая пороги американских рек.

Нечего было и думать плыть по этой ревущей, клокочущей реке со множеством

водоворотов. Джон Манглс заявил, что переправа невозможна.

— Однако нечего здесь сидеть сложа руки, — прибавил он. — То, что мы

хотели предпринять до предательства Айртона, теперь, на мой взгляд, еще

более необходимо.

— Что вы хотите сказать, Джон? — спросил Гленарван.

— Я хочу сказать, что нам срочно необходима помощь, и если нельзя

попасть в залив Туфолда, то надо отправиться в Мельбурн.

— Но это рискованная попытка, Джон, — сказал Гленарван. — Не говоря уже

обо всех опасностях подобного путешествия в двести миль по дикой стране,

надо думать, что все дороги, все тропы, вероятно, отрезаны сообщниками

Бена Джойса.

— Конечно, сэр, но нельзя же бездействовать. Айртону, по его словам,

требовалась неделя, чтобы привести сюда матросов с «Дункана», а я вернусь

с ними на берега Сноуи через шесть дней. Итак, сэр? Каковы же будут ваши

приказания?

Гленарвана опередил Паганель.

— Я должен высказать одно соображение, — сказал он. — Ехать в Мельбурн

безусловно надо, но зачем опасностям подвергать Джона Манглса? Он капитан

«Дункана» и поэтому не имеет права рисковать своей жизнью. Вместо него

поеду я.

— Хорошо сказано! — похвалил майор. — Но почему вы?

— А мы-то разве не можем ехать? — в один голос воскликнули Мюльреди и

Вильсон.

— А неужели вы думаете, что меня испугает путешествие в двести миль

верхом? — спросил Мак-Наббс.

— Друзья мои, — заговорил Гленарван, — поскольку кто-то должен ехать в

Мельбурн, то бросим жребий. Паганель, пишите наши имена.

— Во всяком случае, не ваше, сэр, — сказал Джон Манглс.

— Почему? — спросил Гленарван.

— Вы не имеете права покинуть леди Элен, и, кроме того, ваша рана еще

не зажила!

— Гленарван, вы не должны покидать экспедицию! — воскликнул Паганель.

— Правильно, — сказал Мак-Наббс. — Ваше место здесь, Эдуард, вы должны

остаться.

— Поездка предстоит опасная, и я не хочу взвалить мою долю опасности на

других, — ответил Гленарван. — Пишите, Паганель. Пусть мое имя будет

смешано с именами моих товарищей, и дай бог, чтобы жребий выпал мне.

Пришлось подчиниться его решению. Имя Гленарвана присоединили к

остальным именам. Начали тянуть жребий, и он пал на Мюльреди. У отважного

матроса вырвалось радостное «ура».

— Сэр, я готов пуститься в дорогу, — отрапортовал он.

Гленарван пожал руку Мюльреди и направился к фургону, а майор и Джон

Манглс остались на страже.

Леди Элен немедленно узнала о решении послать гонца в Мельбурн и о том,

на кого пал жребий. Она нашла слова для честного матроса, которые глубоко

растрогали его. Все знали Мюльреди как человека храброго, толкового,

неутомимого, и действительно, случай выбрал удачного гонца.

Отъезд Мюльреди назначили на восемь часов вечера, после коротких

австралийских сумерек. Вильсон взял на себя снарядить лошадь. Он предложил

заменить предательскую подкову на левой ноге обыкновенной подковой, снятой

с копыта одной из павших ночью лошадей. Благодаря этому каторжники не

распознают следов Мюльреди, а преследовать его пешими они не смогут.

В то время как Вильсон был занят перековкой лошади, Гленарван занялся

письмом Тому Остину, но ему мешала раненая рука, и он попросил Паганеля

написать вместо него. Ученый, поглощенный какой-то навязчивой мыслью,

казалось, не замечал того, что происходило вокруг. Среди всех этих

тревожных обстоятельств Паганель думал лишь об одном: о неправильном

истолковании документа. Он всячески переставлял слова, стараясь извлечь

новый смысл, и с головой погрузился в эту работу.

Поэтому он не сразу понял просьбу Гленарвана, и тот принужден был

повторить ее.

— А, прекрасно! Я готов! — отозвался Паганель.

И он, машинально вырвав листок из своей записной книжки, взял в руки

карандаш и приготовился писать.

Гленарван начал диктовать следующее:

— «Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и отвести «Дункан»…

Дописывая это слово, Паганель случайно взглянул на валявшийся на земле

номер «Австралийской и Новозеландской газеты».

Газета была сложена таким образом, что виднелось лишь слово зеландская.

Паганель вдруг прекратил писать и, по-видимому, забыл и Гленарвана, и его

письмо, и то, что ему диктовали.

— Паганель! — окликнул его Гленарван.

— Ах! — воскликнул географ.

— Что с вами? — спросил майор.

— Ничего, ничего, — пробормотал Паганель. Потом он зашептал про себя: —

Зеланд… ланд… ландия!

Он вскочил. Он схватил газету. Он тряс ее, стараясь удержать слова,

рвавшиеся с его уст.

Леди Элен, Мери, Роберт, Гленарван с удивлением смотрели на географа,

не понимая причины его волнения.

Паганель был похож на человека, который внезапно сошел с ума. Но его

возбуждение быстро прошло. Ученый мало-помалу успокоился. Радость,

блиставшая в его глазах, угасла. Он снова сел на свое место и спокойно

сказал:

— Я к вашим услугам, сэр.

Гленарван возобновил диктовку письма, которое в окончательном виде

гласило следующее: «Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и

отвести «Дункан», придерживаясь тридцать седьмой параллели, к восточному

побережью Австралии».

— Австралии? — переспросил Паганель. — Ах да, Австралии!..

Закончив письмо, географ передал его на подпись Гленарвану. Тот кое-как

подписал — ему мешала рана. Письмо запечатали. Паганель дрожавшей от

волнения рукой написал адрес:

«Тому Остину, помощнику капитана яхты «Дункан», Мельбурн».

Затем он вышел из фургона, жестикулируя и бормоча непонятные слова:

— Ландия! Ландия! Зеландия!

21. ЧЕТЫРЕ МУЧИТЕЛЬНЫХ ДНЯ

Остаток дня прошел без происшествий. Все приготовления к отъезду

Мюльреди были закончены. Честный матрос был счастлив доказать Гленарвану

свою преданность.

К Паганелю вновь вернулись его хладнокровие, и обычная манера держать

себя. Правда, по его виду можно было догадаться, что он беспрерывно о

чем-то размышляет, но он решил скрывать свою заботу. Надо полагать, что у

него на это были серьезные основания, ибо майор слышал, как он повторял,

словно борясь с самим собой:

— Нет, нет! Они мне не поверят! Да и зачем! Теперь уже слишком поздно!

Приняв это решение, Паганель показал Мюльреди, какой дорогой тому

следует ехать в Мельбурн. Он объяснил по карте, что все тропинки в степи

вели на дорогу в Люкноу. Эта дорога шла на юг до самого побережья и там

круто поворачивала к Мельбурну. Мюльреди должен был все время держаться

этого пути, не пытаясь ехать напрямик по малоизвестной местности. Ничего

не могло быть проще, и Мюльреди не мог заблудиться. Опасность грозила лишь

вблизи лагеря, на протяжении нескольких миль, где, по всей вероятности,

прятались в засаде Бен Джойс и его шайка. Миновав это место, Мюльреди мог

спокойно продолжать путь, зная, что каторжники его уже не догонят и он

благополучно выполнит возложенное на него важное поручение.

В шесть часов пообедали. Лил проливной дождь, палатка протекала, и

поэтому все укрылись в фургоне, который к тому же представлял надежное

убежище. Увязнув в глине, он прочно покоился на ней, словно крепость на

фундаменте. Арсенал состоял из семи карабинов и семи револьверов и давал

возможность выдержать довольно продолжительную осаду, ибо не было

недостатка ни в боевых, ни в съестных припасах. Между тем не позже как

через шесть дней «Дункан» должен был бросить якорь в заливе Туфолда, а еще

через сутки его команда должна была появиться на противоположном берегу

Сноуи. Даже если переправиться через реку будет невозможно, то шайка

каторжников все равно вынуждена будет отступить перед превосходящими

силами противника. Но для всего этого необходимо было, чтобы Мюльреди

успешно выполнил свое опасное поручение.

В восемь часов вечера совершенно стемнело. Настала пора отправляться в

путь. Привели оседланную лошадь. Ее копыта, из предосторожности обернутые

тряпками, беззвучно ступали по земле. Животное имело утомленный вид, а

между тем от его выносливости зависело общее спасение. Майор посоветовал

Мюльреди поберечь силы коня, как только он окажется за пределами

досягаемости для каторжников. Лучше опоздать на полдня, но зато наверняка

добраться до цели.

Джон Манглс передал матросу револьвер, который он сам тщательно

зарядил. Это было грозное оружие в руках отважного человека, ибо шесть

выстрелов, один за другим, могли легко расчистить дорогу от преграждающих

ее бандитов. Мюльреди вскочил на коня.

— Вот письмо, передай его Тому Остину, — сказал Гленарван. — Скажи:

пусть, не теряя ни минуты, ведет «Дункан» в залив Туфолда, и если не

найдет нас там, значит, мы не смогли переправиться через Сноуи, — пусть

тогда немедленно сам спешит нам на помощь! А теперь в путь, мой честный

матрос, и да хранит тебя бог!

Гленарван, Элен и Мери Грант — все крепко пожали Мюльреди руку. Этот

отъезд в темную дождливую ночь, дорогой, где на каждом шагу подстерегала

опасность, сквозь необъятные пространства дикого, неизвестного края

заставил бы сжаться сердца людей менее крепких духом, чем отважный матрос.

— Прощайте, сэр, — промолвил он спокойно.

И исчез, поскакав по тропе, шедшей вдоль опушки леса.

В эту минуту буря забушевала еще сильнее. Сухие ветви эвкалиптов глухо

стучали друг о друга, порой слышно было, как они, с треском отламываясь,

падали на размякшую землю. Немало гигантских деревьев, уже высохших, но до

сих пор еще устойчивых, свалилось в эту бурную ночь. Среди треска деревьев

и рева Сноуи завывал ураган. Густые тучи, гонимые ветром к востоку, низко

стлались над землей, словно клубы пара. Беспросветный мрак делал эту ночь

еще более жуткой.

После отъезда Мюльреди путешественники забились в фургон. Элен, Мери,

Гленарван и Паганель разместились в переднем отделении, наглухо закрытом.

Во втором отделении устроились Олбинет, Вильсон и Роберт. Майор и Джон

Манглс несли дозор снаружи. Это было необходимо, ибо можно было ожидать

внезапного нападения каторжников.

Два верных стража находились на своем посту, стоически перенося

хлеставшие им в лицо порывы дождя и ветра. Они старались пронизать глазами

мрак, столь благоприятный для нападения, так как вой бури, шум ветра,

треск сучьев, грохот валившихся деревьев и гул бушевавшего потока мешали

что-либо расслышать.

Тем не менее среди этого оглушительного шума порой наступало короткое

затишье. Ветер умолкал, словно переводя дыхание, и только Сноуи бурлила

среди неподвижных камышей и черной завесы камедных деревьев. В такие

мгновения тишина казалась особенно глубокой. Тогда майор и Джон Манглс

прислушивались с удвоенным вниманием.

В одно из таких мгновений затишья до них донесся пронзительный свист.

Джон Манглс быстро подошел к майору.

— Слышали? — спросил он.

— Да, — ответил Мак-Наббс. — Но что это — человек или животное?

— Человек, — ответил Джон Манглс.

Оба стали напряженно вслушиваться. Внезапно необъяснимый свист

повторился, ему ответил звук, похожий на выстрел. В этот миг буря

забушевала с новой яростью.

Мак-Наббс и Джон Манглс, не будучи в состоянии расслышать друг друга,

отошли обратно к фургону и стали с подветренной стороны. В эту минуту

кожаные занавески фургона отодвинулись, и Гленарван присоединился к

товарищам. Он, как и они, слышал зловещий свист и выстрел, отдавшийся эхом

под брезентовым навесом.

— Откуда донесся свист? — спросил он.

— Оттуда, — ответил Джон Манглс, указывая в сторону темной горы, по

которой поехал Мюльреди.

— С какого расстояния?

— Звуки донес ветер. Вероятно, милях в трех отсюда, — ответил Джон

Манглс.

— Идем! — сказал Гленарван, вскидывая на плечо карабин.

— Нельзя! — отозвался майор. — Это западня, расставленная бандитами,

они хотят отвлечь нас подальше от фургона.

— А если Мюльреди убили эти негодяи? — настаивал Гленарван, схватив за

руку Мак-Наббса.

— Мы узнаем об этом завтра, — хладнокровно ответил майор, твердо

решивший помешать Гленарвану совершить этот опрометчивый поступок.

— Вам нельзя оставлять лагерь, сэр, — сказал Джон, — пойду я.

— Ни в коем случае, — твердо возразил Мак-Наббс. — Неужели вы хотите,

чтобы нас перебили поодиночке, хотите ослабить наши силы, хотите отдаться

на милость этих злодеев? Если Мюльреди убит, то это непоправимое

несчастье, но зачем же нам приносить вторую жертву? Мюльреди отправился,

ибо на него пал жребий. Если бы жребий пал на меня, то отправился бы я, а

не он, и не просил бы и не ждал бы ничьей помощи.

Майор был безусловно прав, удерживая Гленарвана и Джона Манглса. Было

безумно и бесполезно искать матроса в такую темную ночь, в лесу, где

притаились в засаде каторжники. Отряд Гленарвана насчитывал слишком мало

людей, чтобы можно было рисковать еще чьей-нибудь жизнью.

Однако Гленарван, видимо, никак не мог согласиться с этими доводами.

Рука его нервно сжимала карабин. Он ходил взад и вперед около фургона,

прислушивался к малейшему шороху, вглядывался в зловещий мрак. Его терзала

мысль, что один из близких ему людей лежит где-то смертельно раненный,

всеми брошенный, тщетно взывая о помощи к тем, ради кого он рисковал

жизнью. Мак-Наббс боялся, что ему не удастся удержать Гленарвана, если тот

бросится под выстрелы Бена Джойса.

— Эдуард, — сказал он, — успокойтесь. Послушайте друга. Подумайте об

Элен, о Мери Грант, обо всех, кто здесь остался. Куда вы пойдете? Где

будете искать Мюльреди? На него напали не ближе чем в двух милях отсюда.

На какой дороге? Какой тропой туда пробраться?

В эту минуту, как бы в ответ на слова майора, невдалеке раздался

жалобный крик.

— Слышите? — воскликнул Гленарван.

Этот крик послышался с той стороны, откуда прозвучал выстрел, на

расстоянии какой-нибудь четверти мили. Гленарван, оттолкнув Мак-Наббса,

хотел уже бежать по тропе в лес, когда шагах в трехстах от фургона

послышался голос:

— Помогите! Помогите!

Голос был жалобный, отчаянный. Джон Манглс и майор бросились вперед.

Вскоре они заметили, что вдоль опушки леса ползет и жалобно стонет

какой-то человек. Это был Мюльреди, раненый, умирающий. Когда товарищи

подняли его, то почувствовали, что их руки мокры от крови.

Ливень усилился, ураган неистовствовал в вершинах сухостойных деревьев.

Борясь с яростными порывами ветра, Гленарван, майор и Джон Манглс понесли

Мюльреди к фургону.

Когда они внесли Мюльреди в фургон, то все встали. Паганель, Роберт,

Вильсон и Олбинет вышли, а Элен уступила несчастному Мюльреди свою койку.

Майор снял с матроса промокшую от крови и дождя куртку и обнаружил у него

в правом боку рану, нанесенную кинжалом. Майор умело перевязал ее. Были ли

задеты важные органы, этого сказать Мак-Наббс не мог. Из раны, то

усиливаясь, то ослабевая, струилась алая кровь. Бледность и слабость

раненого говорили о том, что ранение очень серьезное. Майор, обмыв

предварительно рану свежей водой, наложил на нее плотный тампон из трута и

нескольких слоев корпии, затем туго забинтовал. Ему удалось таким образом

остановить кровотечение. Мюльреди повернули на здоровый бок, приподняли

голову, и Элен дала ему выпить несколько глотков воды.

Через четверть часа раненый, лежавший все время неподвижно,

пошевелился, глаза его приоткрылись, он зашептал какие-то бессвязные

слова. Майор нагнулся и расслышал, как он несколько раз пробормотал:

— Сэр… письмо… Бен Джойс…

Майор повторил эти слова вслух и вопросительно взглянул на товарищей.

Что хотел сказать Мюльреди? Бен Джойс напал на матроса. Но ради чего?

Неужели с целью помешать добраться до «Дункана»? Письмо… Гленарван

осмотрел карманы Мюльреди. Письма, адресованного Тому Остину, там не

оказалось!

Ночь прошла в мучительном беспокойстве. Опасались за жизнь раненого. У

него был сильный жар. Элен и Мери Грант, две сестры милосердия, не

отходили от Мюльреди. Никогда еще ни за одним пациентом не ухаживали столь

внимательно и никогда не проявляли большего сочувствия к нему.

Рассвело. Дождь перестал, но тяжелые тучи еще ползли по небу. Земля

усеяна была обломками ветвей, глина размокла, и хотя фургон увяз еще не

совсем, но подступ к нему стал труднее.

Джон Манглс, Паганель и Гленарван отправились на рассвете обследовать

окрестности лагеря. Они пошли по тропе, еще обагренной кровью. Никаких

признаков Бена Джойса и его шайки не было заметно. Дойдя до того места,

где произошло нападение на матроса, они наткнулись на два трупа: то были

бандиты, сраженные пулями Мюльреди. Один из них был кузнец из Блек-Пойнта.

Предсмертный оскал его лица внушал ужас. Гленарван прекратил разведку —

далеко отходить от лагеря было неблагоразумно.

Они вернулись к фургону, чрезвычайно озабоченные серьезностью

положения.

— Нечего и думать о посылке второго гонца в Мельбурн, — сказал

Гленарван.

— Тем не менее это необходимо сделать, сэр, — возразил Джон Манглс, — я

попытаюсь добиться успеха там, где мой матрос потерпел неудачу.

— Нет, Джон, у вас нет даже лошади для этого путешествия в двести миль.

Действительно, лошадь Мюльреди, единственная оставшаяся у

путешественников, исчезла. Была ли она убита злодеями, носилась ли,

перепуганная, в этой пустыне, или, быть может, ее захватили каторжники?

— Во всяком случае, — сказал Гленарван, — разлучаться мы больше не

будем. Подождем здесь неделю, две недели, пока спадет вода в Сноуи. Тогда,

делая короткие переходы, мы дойдем до залива Туфолда и уже оттуда более

безопасным путем пошлем «Дункану» приказ идти к восточному побережью.

— Это единственный выход, который нам остается, — согласился Паганель.

— Итак, друзья мои, — продолжал Гленарван, — повторяю: не надо больше

разлучаться. Слишком опасно подвергать себя риску пробираться в

одиночестве по этим дебрям, где бесчинствуют разбойники.

Гленарван был дважды прав, предлагая отказаться от новой попытки

послать гонца в Мельбурн и решив терпеливо выжидать на берегу Сноуи

понижения воды. Они находились в тридцати пяти милях от Делегита, первого

пограничного городка провинции Новый Южный Уэльс. Там они найдут, конечно,

средства передвижения к заливу Туфолда и оттуда отправят в Мельбурн

телеграфный приказ о выходе «Дункана». Эти меры были разумны, но они

запоздали. Не пошли Гленарван Мюльреди по дороге на Люкноу, скольких бед

избежали бы они, не говоря уж о смертельной ране, нанесенной матросу!

Вернувшись в лагерь, Гленарван застал товарищей менее удрученными. У

них возродилась надежда.

— Ему лучше, ему лучше! — крикнул Роберт, бросаясь к Гленарвану.

— Мюльреди лучше?

— Да, Эдуард, — ответила Элен. — У него был кризис. Наш матрос будет

жить!

— Где Мак-Наббс? — спросил Гленарван.

— Он у него. Мюльреди хотел что-то сказать ему. Не надо им мешать.

Действительно, час назад раненый очнулся от забытья, температура у него

упала. Придя в себя, Мюльреди тотчас же попросил позвать Гленарвана, а в

случае его отсутствия — майора. Мак-Наббс, видя, насколько раненый

ослабел, хотел запретить ему всякие разговоры, но Мюльреди энергично

настаивал, и майору пришлось сдаться.

Их беседа длилась уже несколько минут, когда вернулся Гленарван.

Оставалось только ждать доклада майора. Вскоре кожаные занавески

раздвинулись, и показался Мак-Наббс. Он прошел в раскинутую под камедным

деревом палатку, где его ждали друзья. Его обычно спокойное лицо теперь

казалось сумрачным и озабоченным. Когда взгляд его падал на Элен и на Мери

Грант, то в нем отражалась глубокая грусть.

Гленарван стал расспрашивать майора, и вот что Мак-Наббс сообщил ему.

Покинув лагерь, Мюльреди поехал по тропе, указанной ему Паганелем. Он

ехал быстро, насколько это возможно было в ночном мраке. По его расчету,

он проехал не менее двух миль, как вдруг несколько человек, как будто бы

пять, бросились наперерез лошади. Конь встал на дыбы. Мюльреди выхватил

револьвер и открыл огонь. Ему показалось, что двое упали. При вспышке

выстрелов он узнал Бена Джойса. Больше Мюльреди ничего не видел. Он не

успел до конца разрядить револьвер: сильный удар в бок сбросил его с

седла, но сознания он не потерял. Убийцы же сочли его мертвым и начали его

обшаривать. Он услышал, как один из разбойников сказал: «Наше письмо!» —

«Давай сюда, — отозвался Бен Джойс. — Теперь «Дункан» наш!»

Здесь у Гленарвана невольно вырвался крик, Мак-Наббс продолжал:

— «А теперь ловите лошадь, — приказал Бен Джойс, — через два дня я буду

на борту «Дункана», а еще через шесть в заливе Туфолда. Там мы встретимся.

Отряд Гленарвана будет еще барахтаться в болотах Сноуи. Переходите реку

через Кемпльпирский мост, добирайтесь до побережья и ждите меня там. Я

найду способ ввести вас на борт «Дункана». А когда мы побросаем команду в

море, то с таким замечательным судном, как «Дункан», мы станем хозяевами

Индийского океана». — «Ура Бену Джойсу!» — закричали каторжники. Привели

лошадь Мюльреди, и Бен Джойс галопом ускакал по направлению к дороге на

Люкноу, а шайка отправилась к реке. Мюльреди, хотя и был тяжко ранен, но

все же нашел в себе силы дотащиться до того места, где мы нашли его почти

умирающим. Вот что рассказал мне Мюльреди, — закончил Мак-Наббс. — Вы

понимаете теперь, почему отважный матрос так настаивал на разговоре со

мной, — добавил он.

Сообщение майора привело в ужас Гленарвана и его спутников.

— Пираты! Пираты! — воскликнул Гленарван. — Они перебьют мою команду!

Завладеют моим «Дунканом»!

— Да, — сказал Мак-Наббс, — Бен Джойс нападет на экипаж врасплох, и

тогда…

— Значит, нам надо добраться до побережья раньше, чем эти негодяи! —

сказал Паганель.

— Но как переправиться через Сноуи? — спросил Вильсон.

— Таким же путем, каким перебрались каторжники, — ответил Гленарван. —

Они перейдут Кемпльпирский мост — перейдем и мы.

— А как быть с Мюльреди? — спросила Элен.

— Мы понесем его! Будем сменяться! Не могу же я дозволить каторжникам

перерезать мою беззащитную команду!

Замысел перейти Сноуи через Кемпльпирский мост был осуществим, но

рискован. Каторжники могли засесть вблизи моста и охранять его, и их было

бы по меньшей мере тридцать человек против семи. Но бывают в жизни

мгновения, когда, не оглядываясь, надо идти вперед.

— Сэр, — обратился к Гленарвану Джон Манглс, — прежде чем идти на такой

рискованный шаг, перейти Кемпльпирский мост, надо предварительно

обследовать его. Я беру это на себя.

— Я пойду с вами, Джон, — заявил Паганель.

Это предложение географа было принято, и оба стали собираться в путь.

Им предстояло спуститься по течению Сноуи до моста, о котором говорил Бен

Джойс, и остерегаться встречи с каторжниками, которые, вероятно, наблюдали

за берегами реки.

Итак, два мужественных путешественника, хорошо вооруженные, снабженные

пищей, пустились в путь, пробираясь среди высоких камышей, росших по

берегам реки, и вскоре исчезли из виду.

Их ждали весь день. Наступил вечер, а они все еще не возвращались. В

лагере начали тревожиться.

Наконец около одиннадцати часов Вильсон возвестил о их приближении.

Паганель и Джон Манглс изнемогали от усталости после десятимильного

перехода.

— Ну, как мост? — бросившись им навстречу, спросил Гленарван.

— Да, это мост из лиан, — ответил Джон Манглс. — Каторжники

действительно переправились через него, но…

— Но что? — повторил Гленарван, предчувствуя новую беду.

— Но, перейдя мост, они сожгли его! — ответил Паганель.

22. ИДЕН

Не время было предаваться отчаянию, надо было действовать.

Кемпльпирский мост был сожжен, и необходимо было во что бы то ни стало

переправиться через Сноуи и, опередив шайку Бена Джойса, добраться до

залива Туфолда. Поэтому, не теряя времени на бесполезные разговоры,

Гленарван и Джон Манглс на следующий день, 16 января, отправились к реке,

чтобы на месте решить, как организовать переправу.

Бурная, вздувшаяся от дождей река Сноуи не спадала. Она крутилась

водоворотами с неописуемой яростью Плыть по ней — значило обречь себя на

верную гибель.

Гленарван, понурив голову, скрестив руки, неподвижно стоял на берегу.

— Хотите, я переберусь вплавь на тот берег? — спросил Джон Манглс.

— Нет, Джон, — ответил Гленарван, удерживая за руку отважного молодого

человека, — подождем.

И они возвратились в лагерь. День прошел в томительном беспокойстве.

Раз десять Гленарван возвращался на берег Сноуи, придумывая какой-нибудь

смелый способ переправы. Но тщетно. Если бы вместо реки здесь протекал

поток лавы, то он не был бы более непроходимым.

В эти долгие часы невольного бездействия леди Элен, руководствуясь

советами майора, окружила Мюльреди величайшими заботами. Матрос

чувствовал, что возвращается к жизни. Мак-Наббс считал теперь возможным

утверждать, что ни одного важного органа у раненого не было затронуто и

слабость его объяснялась лишь большой потерей крови, и теперь, поскольку

кровотечение было остановлено и рана затягивалась, то полное выздоровление

было только вопросом времени и покоя. Леди Элен настояла на том, чтобы

Мюльреди остался в первом, лучшем отделении фургона, что очень смущало

раненого. Больше всего его тревожила мысль, что он задерживает весь отряд,

и ему обещали, что в том случае, если переправа через реку окажется

возможной, то его оставят в лагере под присмотром Вильсона.

К несчастью, ни в этот день, ни в следующий, 17 января, не удалось

переправиться. Задержка приводила Гленарвана в отчаяние. Напрасно леди

Элен и майор старались успокоить его и уговаривали запастись терпением.

Вот как! Запастись терпением, когда Бен Джойс, может быть, в эту минуту

вступает на борт яхты! когда «Дункан», снявшись с якоря, уже несется на

всех парах к роковому восточному побережью!

Джон Манглс, вместе с Гленарваном, переживал тяжелые часы. Стремясь во

что бы то ни стало преодолеть препятствие, молодой капитан занялся

сооружением из больших кусков коры камедных деревьев нечто вроде пироги.

Сделанная из легких пластинок коры, скрепленная деревянными перекладинами,

эта пирога была очень хрупкой.

Днем 18 января капитан и матрос решили испытать хрупкое суденышко. Все,

что могли сделать ловкость, сила, проворство, отвага, все сделано было, но

как только пирогу подхватило течение, она перевернулась, и храбрецы чуть

не поплатились жизнью за свою попытку. Пирога закружилась в водовороте и

скрылась. Джону Манглсу и Вильсону не удалось проплыть даже десяти саженей

по этой бурной реке, разлившейся на целую милю после дождей и таяния

снегов.

Дни 19 и 20 января не принесли ничего утешительного. Майор и Гленарван

поднялись вверх по течению Сноуи на целых пять миль, но брода так и не

нашли. Река повсюду мчалась с той же бурной стремительностью: в нее

вливались все воды горных ручьев и речек южного склона Австралийских Альп.

Пришлось отказаться от надежды спасти «Дункан». Со времени отъезда Бена

Джойса прошло пять дней. По всей вероятности, яхта достигла восточного

побережья и была уже в руках каторжников.

Однако такое положение не могло длиться бесконечно. Бурные разливы рек

обычно быстро кончаются. Двадцать первого утром Паганель заметил, что

уровень воды в реке несколько понизился. Географ сообщил Гленарвану

результат своих наблюдений.

— Не все ли равно! — ответил тот. — Теперь уж слишком поздно!

— Но это не основание, чтобы оставаться здесь, — заметил Мак-Наббс.

— Конечно, — отозвался Джон Манглс. — Быть может, уже завтра переправа

станет возможной.

— Но спасет ли это мою несчастную команду? — воскликнул Гленарван.

— Прошу вас, выслушайте меня, — сказал молодой капитан. — Я знаю Тома

Остина. Он, несомненно, выполнил ваш приказ и, как только стало возможным,

ушел в море. Но откуда мы знаем, что яхта была уже отремонтирована к

моменту приезда в Мельбурн Бена Джойса?.. А если нет? Если яхта не могла

еще выйти в море и Остин задержался еще на день, на два?

— Ты прав, Джон! — согласился Гленарван. — Нам нужно добраться до

залива Туфолда. Ведь мы находимся всего в тридцати пяти милях от Делегита!

— Верно, — подтвердил Паганель, — и в этом городе мы найдем средства

передвижения. Кто знает, быть может, мы явимся вовремя, чтобы

предотвратить несчастье.

— В путь! — воскликнул Гленарван.

Тотчас же Джон Манглс и Вильсон принялись строить большой плот. Опыт

показал, что куски коры не могут выдержать бурного натиска течения.

Поэтому Джон Манглс срубил несколько камедных деревьев, из которых они

сбили грубый, но прочный плот. Работа подвигалась медленно, и плот был

закончен лишь на следующий день.

К этому времени воды Сноуи значительно спали. Бурный поток опять

превратился в реку с быстрым течением. Джон надеялся, что, умело управляя

и ведя плот окольным путем, он благополучно пристанет к противоположному

берегу.

В половине первого путешественники погрузили на плот столько провизии,

сколько каждый мог унести с собой на два дня. Остальные съестные припасы

вместе с фургоном и палаткой оставили по эту сторону реки. Мюльреди

чувствовал себя настолько хорошо, что его можно было взять с собой. Он

быстро поправлялся.

В час пополудни все заняли места на плоту, пришвартованном якорной

цепью к берегу. Джон Манглс установил на правой стороне плота нечто вроде

рулевого весла, при помощи которого можно было направлять плот. Править

этим веслом капитан доверил Вильсону. Сам же, стоя на корме, он

предполагал управлять плотом с помощью грубо сделанного кормового весла.

Леди Элен, Мери Грант и Мюльреди разместились посредине плота. Гленарван,

майор, Паганель и Роберт окружили их, готовые прийти к ним на помощь, если

понадобится.

— Все готово, Вильсон? — спросил капитан.

— Все, капитан, — ответил Вильсон, взяв мощной рукой весло.

— Будь начеку! Держи против течения!

Джон Манглс отвязал плот и сильным ударом оттолкнул его от берега. На

протяжении первых пятнадцати саженей все шло благополучно. Вильсон успешно

боролся с течением. Но вскоре плот попал в водовороты и его так закружило,

что ни веслом, ни кормовым веслом не удавалось его удержать. Несмотря на

все усилия Джона Манглса и Вильсона, плот повернуло задом наперед, и

грести было невозможно.

Пришлось смириться. Не было никакого способа остановить вращательное

движение плота. Он кружился с невероятной быстротой и плыл вниз по

течению. Джон Манглс стоял бледный, стиснув зубы, не отрывая глаз от

водоворотов. Между тем течением плот постепенно вынесло на середину реки.

Он находился теперь в полумиле расстояния от места отправления. Здесь

течение было сильнее, но так как оно разбивало водовороты, то плот стал

более устойчивым.

Джон Манглс и Вильсон опять взялись за весла, и им Удалось направить

плот наискось к противоположному левому берегу. Они были уже саженях в

пятидесяти от него, как вдруг весло Вильсона сломалось. Не сдерживаемый

ничем, плот опять понесся по течению. Джон, рискуя сломать и свое весло,

пытался направить плот к берегу. Вильсон, с окровавленными руками,

бросился помогать ему. Наконец их усилия увенчались успехом: после более

чем получасовой переправы плот ударился о крутой берег. Толчок был так

силен, что веревки, которыми были связаны бревна, лопнули, разошлись, и на

плот хлынула, шумя, вода. Путешественники еле успели уцепиться за ветви

прибрежных кустов и вытащить на берег промокших Мюльреди и обеих женщин.

Все спаслись, но большая часть провианта и все оружие, кроме карабина

майора, унесло течением вместе с обломками плота.

Переправившись через реку, маленький отряд очутился на другом берегу

почти без оружия и съестных припасов в тридцати пяти милях от Делегита,

среди глухой неведомой пустыни. Здесь нельзя было встретить ни колониста,

ни скваттера, ибо местность была необитаема. Здесь рыскали лишь одни

грабители.

Решено было пуститься в путь без промедления. Мюльреди, понимая, какой

он является обузой, просил оставить его здесь одного до присылки помощи из

Делегита.

Гленарван отказался исполнить его просьбу. До Делегита они могли дойти

в три дня, а до побережья океана — в пять, то есть 26 января. Между тем

«Дункан» должен был выйти из Мельбурна 16-го. Что значили теперь несколько

часов промедления!

— Нет, друг мой, — закончил Гленарван, — я никого здесь не оставлю.

Сделаем носилки и понесем тебя по очереди.

Носилки сделали из крепких ветвей эвкалипта и устлали охапками травы, и

Мюльреди волей-неволей пришлось лечь на них. Гленарван захотел первым

нести своего матроса. Он взялся за носилки с одной стороны, Вильсон — с

другой, и отряд двинулся в путь.

Как печально было это зрелище! Как плохо кончилось столь удачно начатое

путешествие! Теперь путешественники уже не искали здесь Гарри Гранта. Этот

материк, где его не было и никогда не бывало, грозил стать роковым для

тех, кто посвятил себя его поискам. И если отважным соотечественникам его

удастся добраться до побережья, то они не найдут там «Дункана», на котором

могли бы вернуться на родину.

В молчании, грустно и тяжело прошел этот первый день пути. У носилок

сменялись каждые десять минут, но никто из товарищей матроса не роптал,

хотя усталость усугублялась сильной жарой.

Вечером, пройдя пять миль, остановились на привал в роще камедных

деревьев. Поужинали остатками съестных припасов, уцелевших при крушении

плота. В дальнейшем вся надежда была лишь на карабин майора.

Ночь провели плохо, к тому же пошел дождь. Казалось, день никогда не

наступит. Снова двинулись в путь. Майору не удалось ничего подстрелить:

этот злосчастный край был хуже любой пустыни — даже животные избегали его.

К счастью, Роберт нашел гнездо дроф и в нем двенадцать крупных яиц.

Олбинет испек их в горячей золе. Эти печеные яйца и несколько сорванных на

дне оврага пучков портулака составили весь завтрак 22 января.

Час от часу дорога становилась все труднее. Песчаные равнины были

покрыты колючей травой «спинифекс», называемой в Мельбурне «дикобраз». Эта

трава рвала в клочья одежду и до крови царапала ноги. Тем не менее

мужественные женщины, не жалуясь, шли вперед, подавая пример спутникам,

подбодряя то одного, то другого словом или взглядом.

Вечером остановились на привал у подножия горы Булла-Булла, на берегу

горной речки Юнгалла. Ужин был бы очень скуден, если бы Мак-Наббсу не

удалось подстрелить крупную крысу «mils conditor», очень ценимую за

питательные свойства. Олбинет изжарил ее, и все жалели лишь о том, что она

не была величиной с барана. Пришлось довольствоваться тем, что было.

Двадцать третьего января путешественники, утомленные, но все же полные

энергии, снова отправились в путь. Обогнув подножие горы, они вышли на

обширный луг, поросший травой, похожей на китовый ус. Это было какое-то

бесконечное переплетение, какая-то живая стена острых штыков; дорогу среди

них приходилось прорубать топором или расчищать огнем.

В это утро завтракать не пришлось. Трудно представить себе что-либо

более бесплодное, чем эта равнина, усеянная обломками кварца. Люди

страдали не только от голода, но и от жажды. Эти муки усиливались страшной

жарой. Гленарван и его спутники за два часа едва прошли полмили. Если

недостаток воды и съестных припасов продлился бы до вечера, то

путешественники упали бы и больше уже не встали.

Но счастливый случай пришел на помощь маленькому отряду: он набрел на

коралловые кусты цефалота, цветы которого, имеющие форму чаши, наполнены

приятной на вкус жидкостью. Все напились и почувствовали, что к ним

вернулись силы. Пищей явилось растение, которым питаются туземцы, когда не

могут добыть ни дичи, ни насекомых, ни змей; его нашел в пересохшем ручье

горной реки Паганель: он знал о питательных свойствах этого растения, ему

об этом неоднократно говорили его коллеги по Географическому обществу.

Это было нарду, тайнобрачное растение, то самое, которое поддерживало

жизнь Берка и Кинга в пустынях Центральной Австралии. Под его листьями,

похожими на листья трилистника, росли сухие споры. Эти споры, размером в

чечевицу, растерли между двумя камнями — получилось нечто вроде муки, из

которой выпекли грубый хлеб, несколько утоливший голод путешественников. В

этом месте нарду росло в изобилии, и Олбинет сделал такой большой запас

его, что путешественники были обеспечены пропитанием на несколько дней.

На следующий день, 24 января, Мюльреди прошел часть пути пешком. Его

рана совсем зарубцевалась. До города Делегита оставалось не более десяти

миль, и к вечеру путешественники остановились на привал под сто сорок

девятым градусом долготы, на самой границе провинции Новый Южный Уэльс.

Мелкий пронизывающий дождь лил несколько часов подряд, укрыться было

негде, но, к счастью, Джон Манглс обнаружил заброшенную, ветхую хижину

дровосеков. Пришлось довольствоваться этим жалким шалашом из ветвей и

соломы. Вильсон хотел развести костер, чтобы испечь из нарду хлеб, и

отправился собирать валявшийся кругом хворост, но разжечь костер не

удалось, ибо значительное содержание квасцовых веществ в дереве не давало

ему гореть. Это было то самое «несгораемое дерево», о котором упоминал

Паганель, перечисляя удивительные явления, встречающиеся в Австралии.

Пришлось отказаться от огня, а следовательно, и от хлеба и лечь спать в

сырой одежде. А прятавшиеся в верхушках деревьев птицы-пересмешники,

казалось, издевались над несчастными путешественниками.

Однако страдания маленького отряда приближались к концу. И пора было.

Молодые женщины делали героические усилия, но их силы истощались, они не

шли, а еле тащились.

На следующий день выступили на рассвете. В одиннадцать часов утра

показался Делегит, главный городок графства Уэлслей, находящийся в

пятидесяти милях от залива Туфолда. В Делегите быстро разрешили вопрос о

средствах дальнейшего передвижения. Гленарван, чувствуя себя так близко от

берега океана, воспрянул духом. Быть может, «Дункан» действительно

задержался и они опередят приход яхты! Через сутки они уже доберутся до

залива Туфолда.

В полдень, после плотной трапезы, путешественники уселись в почтовую

карету, и пять сильных лошадей умчали их из Делегита. Дорога содержалась в

исправности, кучер и форейторы, предвидя щедрые чаевые, гнали лошадей во

весь опор, молниеносно перепрягая их на почтовых станциях, расположенных

через каждые десять миль. Казалось, нетерпение, пожиравшее Гленарвана,

передалось и им.

Весь день и всю ночь неслись таким аллюром, делая по шести миль в час.

На следующий день, на рассвете, глухой рокот волн возвестил о близости

Индийского океана. Надо было обогнуть залив, чтобы доехать до тридцать

седьмой параллели, места, где Том Остин должен был ждать путешественников.

Когда перед ними развернулся океан, то все взоры устремились вдаль, ища

«Дункан»: может быть, чудом спасенная яхта дрейфует невдалеке от берега,

как месяц тому назад дрейфовала у мыса Корриентес, близ аргентинских

берегов!

Но на море ничего не было видно. Лишь вода и небо сливались на

горизонте. Ни один парус не оживлял беспредельного простора океана.

Оставалась еще одна надежда: быть может, Том Остин решил бросить якорь в

самом заливе Туфолда, так как море было неспокойно и лавировать у открытых

берегов было небезопасно.

— В Идеи! — приказал Гленарван.

Почтовая карета тотчас же свернула направо и понеслась по дороге,

проложенной вдоль берега, к маленькому городку Идеи, отстоявшему в пяти

милях от этого места.

Кучер остановил лошадей вблизи маяка, который указывал на вход в порт.

На рейде стояло на якоре несколько судов, но ни на одном не развевался

флаг Малькольма.

Гленарван, Джон Манглс и Паганель, выпрыгнув из почтовой кареты,

побежали на таможню. Они расспросили служащих и просмотрели списки судов,

прибывавших в порт за последние дни.

Оказалось, что ни одно судно не входило в порт за истекшие семь дней.

— А может быть, «Дункан» еще не вышел из Мельбурна? — воскликнул

Гленарван, цепляясь за последнюю надежду. — Может быть, мы опередили его?

Джон Манглс покачал головой. Капитан знал Тома Остина. Его помощник не

мог на десять дней задержать выполнение приказа.

— Я хочу знать, как обстоит дело, — промолвил Гленарван. — Лучше

горькая истина, чем неизвестность.

Через четверть часа начальнику порта в Мельбурне была послана

телеграмма.

Затем они направились в гостиницу «Виктория».

В два часа пополудни Гленарвану была вручена ответная телеграмма

следующего содержания:

«Лорду Гленарвану, Идеи, залив Туфолда. «Дункан» ушел в море 18-го

текущего месяца в неизвестном направлении.

Ж.Эндрю».

Телеграмма выпала из рук Гленарвана.

Никаким сомнениям не было места! Честная шотландская яхта попала в руки

Бена Джойса и стала пиратским судном!

Так закончился переход через Австралию, начавшийся при столь

благоприятных условиях. Следы капитана Гранта и его спутников, казалось,

были теперь безвозвратно утеряны. Эта неудача стоила жизни всему экипажу

«Дункана». Гленарван потерпел поражение, и этого отважного человека,

которого в пампе не заставили отступить ополчившиеся на него стихии,

здесь, в Австралии, победила человеческая подлость.

 

Продолжение

Целительная сила природы
Добавить комментарий