Гиперболоид инженера Гарина. Алексей Толстой

Толстой а.н.

Предыдущая часть романа

Гарин повернул аппарат к двери. По пути «лучевой шнур» разрезал провод,

— лампочка под потолком погасла. Ослепительный, тонкий, прямой, как игла,

луч из дула аппарата чиркнул поверх двери, — посыпались осколки дерева.

Скользнул ниже. Раздался короткий вопль, будто раздавили кошку. В темноте

Кто-то шарахнулся. Мягко упало тело. Луч танцевал на высоте двух футов от

пола. Послышался запах горящего мяса. И вдруг стало тихо, только гудело

пламя в аппарате.

Гарин покашлял, сказал плохо повинующимся, хрипловатым голосом:

— Кончено со всеми.

За разбитым окном ветерок налетел на невидимые липы, они зашелестели

по-ночному — сонно. Из темноты, снизу, где неподвижно стояли машины,

крикнули по-русски.

— Петр Петрович, вы живы? — Гарин появился в окне. — Осторожнее, это

я, Шельга. Помните наш уговор? У меня автомобиль Роллинга. Надо бежать.

Спасайте аппарат. Я жду…

Вечером, как обычно по воскресеньям, профессор Рейхер играл в шахматы у

себя, на четвертом этаже, на открытом небольшом балконе. Партнером был

Генрих Вольф, его любимый ученик. Они курили, уставясь в шахматную доску.

Вечерняя заря давно погасла в конце длинной улицы. Черный воздух был душен.

Не шевелился плющ, обвивавший выступы веранды. Внизу, под звездами, лежала

пустынная асфальтовая площадь.

Покряхтывая, посапывая, профессор разрешал ход. Поднял плотную руку с

желтоватыми ногтями, но не дотронулся до фигуры. Вынул изо рта окурок

сигары.

— Да. Нужно подумать.

— Пожалуйста, — ответил Генрих. Его красивое лицо с широким лбом,

резко очерченным подбородком, коротким прямым носом выражало покой могучей

машины. У профессора было больше темперамента (старое поколение), —

стального цвета борода растрепалась, на морщинистом лбу лежали красные

пятна.

Высокая лампа под широким цветным абажуром освещала их лица. Несколько

чахлых зелененьких существ кружились у лампочки, сидели на свежепроглаженной

скатерти, топорща усики, глядя точечками глаз и, должно быть, не понимая,

что имеют честь присутствовать при том, как два бога тешатся игрою

небожителей. В комнате часы пробили десять.

Фрау Рейхер, мать профессора, чистенькая старушка, сидела неподвижно.

Читать и вязать она уже не могла при искусственном свете. Вдали, где в

черной ночи горели окна высокого дома, угадывались огромные пространства

каменного Берлина. Если бы не сын за шахматной доской, не тихий свет

абажура, не зелененькие существа на скатерти, ужас, давно прилегший в душе,

поднялся бы опять, как много раз в эти годы и высушил бескровное личико фрау

Рейхер. Это был ужас перед надвигающимися на город, на этот балкон

миллионами. Их звали не Фрицы, Иоганны, Генрихи, Отто, а масса. Один, как

один, — плохо выбритые, в бумажных манишках, покрытые железной, свинцовой

пылью, — они по временам заполняли улицы. Они многого хотели, выпячивая

тяжелые челюсти.

Фрау Рейхер вспомнила блаженное время, когда ее жених, Отто Рейхер,

вернулся из-под Седана победителем французского императора. Он весь пропах

солдатской кожей, был бородат и громогласен. Она встретила его за городом.

На ней было голубое платьице, и ленты, и цветы. Германия летела к победам, к

счастью вместе с веселой бородой Отто, вместе с гордостью и надеждами. Скоро

весь мир будет завоеван…

Прошла жизнь фрау Рейхер. И настала и прошла вторая война. Кое-как

вытащили ноги из болота, где гнили миллионы человеческих трупов. И вот —

появились массы. Взгляни любому под каскетку в глаза. Это не немецкие глаза.

Их выражение упрямо, невесело, непостижимо. К их глазам нет доступа. Фрау

Рейхер охватывал ужас.

На веранде появился Алексей Семенович Хлынов. Он был по-воскресному

одет в чистенький серый костюм.

Хлынов поклонился фрау Рейхер, пожелал ей доброго вечера и сел рядом с

профессором, который добродушно сморщился и с юмором подмигнул шахматной

доске. На столе лежали журналы и иностранные газеты. Профессор, как и всякий

интеллигентный человек в Германии, был беден. Его гостеприимство

ограничивалось мягким светом лампы на свежевыглаженной скатерти,

предложенной сигарой в двадцать пфеннигов и беседой, стоившей, пожалуй,

дороже ужина с шампанским и прочими излишествами.

В будни от семи утра до семи вечера профессор бывал молчалив, деловит и

суров. По воскресеньям он «охотно отправлялся с друзьями на прогулку в

страну фантазии». Он любил поговорить «от одного до другого конца сигары».

— Да, надо подумать, — опять сказал профессор, закутываясь дымом.

— Пожалуйста, — холодно-вежливо ответил Вольф.

Хлынов развернул парижскую «Л’Энтрансижан» и на первой странице под

заголовком «Таинственное преступление в Билль Давре» увидел снимок,

изображающий семерых людей, разрезанных на куски «На куски так на куски», —

подумал Хлынов. Но то, что он прочел, заставило его задуматься:

«… Нужно предполагать, что преступление совершено каким-то

неизвестным до сих пор орудием, либо раскаленной проволокой, либо тепловым

лучом огромного напряжения. Нам удалось установить национальность и внешний

вид преступника: это, как и надо было ожидать, — русский (следовало

описание наружности, данное хозяйкой гостиницы). В ночь преступления с ним

была женщина. Но дальше все загадочно. Быть может, несколько приподнимет

завесу кровавая находка в лесу Фонтенебло. Там, в тридцати метрах от дороги,

найден в бесчувственном состоянии неизвестный. На теле его оказались четыре

огнестрельных раны. Документы и все, устанавливающее его личность, похищено.

Повидимому, жертва была сброшена с автомобиля. Привести в сознание его до

сих пор еще не удалось…»

— Шах! — воскликнул профессор, взмахивая взятым конем. — Шах и мат!

Вольф, вы разбиты, вы оккупированы, вы на коленях, шестьдесят шесть лет вы

платите репарации. Таков закон высокой империалистической политики.

— Реванш? — спросил Вольф.

— О нет, мы будем наслаждаться всеми преимуществами победителя.

Профессор потрепал Хлынова по колену.

— Что вы такое вычитали в газетке, мой юный и непримиримый большевик?

Семь разрезанных французов? Что поделаешь, — победители всегда склонны к

излишествам. История стремится к равновесию. Пессимизм — вот что

притаскивают победители к себе в дом вместе с награбленным. Они начинают

слишком жирно есть. Желудок их не справляется с жирами и отравляет кровь

отвратительными ядами. Они режут людей на куски, вешаются на подтяжках,

кидаются с мостов. У них пропадает любовь к жизни. Оптимизм — вот что

остается у побежденных взамен награбленного. Великолепное свойство

человеческой воли — верить, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Пессимизм должен быть выдернут с корешками. Угрюмая и кровавая мистика

Востока, безнадежная печаль эллинской цивилизации, разнузданные страсти Рима

среди дымящихся развалин городов, изуверство средних веков, каждый год

ожидающих конца мира и Страшного суда, и наш век, строящий картонные домики

благополучия и глотающий нестерпимую чушь кинематографа, — на каком

основании, я спрашиваю, построена эта чахлая психика царя природы? Основание

— пессимизм… Проклятый пессимизм… Я читал вашего Ленина, мой дорогой…

Это великий оптимист. Я его уважаю…

— Вы сегодня в превосходном настроении, профессор, — мрачно сказал

Вольф.

— Вы знаете почему? — Профессор откинулся на плетеном кресле,

подбородок его собрался морщинами, глаза весело, молодо посматривали из-под

бровей. — Я сделал прелюбопытнейшее открытие… Я получил некоторые сводки,

и сопоставил некоторые данные, и неожиданно пришел к удивительному

заключению… Если бы германское правительство не было шайкой авантюристов,

если бы я был уверен, что мое открытие не попадет в руки жуликам и

грабителям, — я бы, пожалуй, опубликовал его… Но нет, лучше молчать…

— С нами-то, надеюсь, вы можете поделиться, — сказал Вольф.

Профессор лукаво подмигнул ему:

— Что бы вы, например, сказали, мой друг, если бы я предложил честному

германскому правительству… вы слышите, — я подчеркиваю: «честному», в это

я вкладываю особенный смысл… — предложил бы любые запасы золота?

— Откуда? — спросил Вольф.

— Из земли, конечно…

— Где эта земля?

— Безразлично. Любая точка земного шара… Хотя бы в центре Берлина.

Но я не предложу. Я не верю, чтобы золото обогатило вас, меня, всех Фрицев,

Михелей… Пожалуй, мы станем еще бедней… Один только человек, — он

обернул к Хлынову седовласую львиную голову, — ваш соотечественник,

предложил сделать настоящее употребление из золота… Вы понимаете?

Хлынов усмехнулся, кивнул.

— Профессор, я привык слушать вас серьезно, — сказал Вольф.

— Я постараюсь быть серьезным. Вот у них в Москве зимние морозы

доходят до тридцати градусов ниже нуля, вода, выплеснутая с третьего этажа,

падает на тротуар шариками льда. Земля носится в межпланетном пространстве

десять — пятнадцать миллиардов лет. Должна была она остыть за этот срок,

черт возьми? Я утверждаю — земля давным-давно остыла, отдала

лучеиспусканием все свое тепло межпланетному пространству. Вы спросите: а

вулканы, расплавленная лава, горячие гейзеры? Между твердой, слабо

нагреваемой солнцем земной корой и всей массой земли находится пояс

расплавленных металлов, так называемый Оливиновый пояс. Он происходит от

непрерывного атомного распада основной массы земли. Эта основная масса

представляет шар температуры межпланетного пространства, то есть в нем

двести семьдесят три градуса ниже нуля. Продукты распада — Оливиновый пояс

— не что иное, как находящиеся в жидком состоянии металлы: оливин, ртуть и

золото. И нахождение их, по многим данным, не так глубоко: от пятнадцати до

трех тысяч метров глубины. Можно в центре Берлина пробить шахту; и

расплавленное золото само хлынет, как нефть, из глубины Оливинового пояса…

— Логично, заманчиво, но невероятно, — после молчания проговорил

Вольф. — Пробить современными орудиями шахту такой глубины — невозможно…

Хлынов положил руку на развернутый лист «Л’Энтрансижан».

— Профессор, этот снимок напомнил мне разговор на аэроплане, когда я

летел в Берлин. Задача пробраться к распадающимся элементам земного центра

не так уже невероятна.

— Какое это имеет отношение к разрезанным французам? — спросил

профессор, опять раскуривая сигару.

— Убийство в Вилль Давре совершено тепловым лучом.

При этих словах Вольф придвинулся к столу, холодное лицо его

насторожилось.

— Ах, опять эти лучи, — профессор сморщился, как от кислого, —

вздор, блеф, утка, запускаемая английским военным министерством.

— Аппарат построен русским, я знаю этого человека, — сказал Хлынов,

— это талантливый изобретатель и крупный преступник.

Хлынов рассказал все, что знал об инженере Гарине: об его работах в

Политехническом институте, о преступлении на Крестовском острове, о странных

находках в подвале дачи, о вызове Шельги в Париж и о том, что, видимо,

сейчас идет бешеная охота за аппаратом Гарина.

— Свидетельство налицо, — Хлынов указал на фотографию, — это работа

Гарина.

Вольф хмуро рассматривал снимок. Профессор проговорил рассеянно:

— Вы полагаете, что при помощи тепловых лучей можно бурить землю?

Хотя… при трехтысячной температуре расплавятся и глины и гранит. Очень,

очень любопытно… А нельзя ли куда-нибудь телеграфировать этому Гарину?

Гм… Если соединить бурение с искусственным охлаждением и поставить

электрические элеваторы для отчерпывания породы, можно пробраться глубоко…

Друг мой, вы меня чертовски заинтересовали…

До второго часа ночи, сверх обыкновения, профессор ходил по веранде,

дымил сигарой и развивал планы, один удивительнее другого.

Обычно Вольф, уходя от профессора, прощался с Хлыновым на площади. На

этот раз он пошел рядом с ним, постукивая тростью, опустив нахмуренное лицо.

— Ваше мнение таково, что инженер Гарин скрылся вместе с аппаратом

после истории в Вилль Давре? — спросил он.

— Да.

— А эта «кровавая находка в лесу Фонтенебло» не может оказаться

Гариным?

— Вы хотите сказать, что Шельга захватил аппарат?..

— Вот именно…

— Мне это не приходило в голову… Да, это было бы очень неплохо.

— Я думаю, — подняв голову, насмешливо сказал Вольф.

Хлынов быстро взглянул на собеседника. Оба остановились. Издалека

фонарь освещал лицо Вольфа, — злую усмешку, холодные глаза, упрямый

подбородок. Хлынов сказал:

— Во всяком случае, все это только догадки, нам пока еще незачем

ссориться.

— Я понимаю, понимаю.

— Вольф, я с вами не хитрю, но говорю твердо, — необходимо, чтобы

аппарат Гарина оказался в СССР. Одним этим желанием я создаю в вас врага.

Честное слово, дорогой Вольф, у вас очень смутные понятия, что вредно и что

полезно для вашей родины.

— Вы стараетесь меня оскорбить?

— Фу-ты, черт! Хотя — правда. — Хлынов чисто пороссийски, что сразу

отметил Вольф, двинул шляпу на сторону, почесал за ухом. — Да разве после

того, как мы перебили друг у друга миллионов семь человек, можно еще

обижаться на слова?.. Вы — немец от головы до ног, бронированная пехота,

производитель машин, у вас и нервы, я думаю, другого состава. Слушайте,

Вольф, попади в руки таким, как вы, аппарат Гарина, чего вы только не

натворите…

— Германия никогда не примирится с унижением.

Они подошли к дому, где в первом этаже Хлынов снимал комнату. Молча

простились. Хлынов ушел в ворота. Вольф стоял, медленно катая между зубами

погасшую сигару. Вдруг окно в первом этаже распахнулось, и Хлынов

взволнованно высунулся:

— А… Вы еще здесь?.. Слава богу. Вольф, телеграмма из Парижа, от

Шельги… Слушайте: «Преступник ушел. Я ранен, встану не скоро. Опасность

величайшая, неизмеримая грозит миру. Необходим ваш приезд».

— Я еду с вами, — сказал Вольф.

На белой колеблющейся шторе бегали тени от листвы. Неумолкаемое

журчание слышалось за шторой. Это на газоне больничного сада из переносных

труб распылялась вода среди радуг, стекала каплями с листьев платана перед

окном.

Шельга дремал в белой высокой комнате, освещенной сквозь штору.

Издалека доносился шум Парижа. Близкими были звуки — шорох деревьев,

голоса птиц и однообразный плеск воды.

Неподалеку крякал автомобиль или раздавались шаги по коридору. Шельга

быстро открывал глаза, остро, тревожно глядел на дверь. Пошевелиться он не

мог. Обе руки его были окованы гипсом, грудь и голова забинтованы. Для

защиты — одни глаза. И снова сладкие звуки из сада навевали сон.

Разбудила сестра-кармелитка, [3] вся в белом, осторожно полными руками

понесла к губам Шельги фарфоровый соусничек с чаем. Когда ушла, остался

запах лаванды.

Между сном и тревогой проходил день. Это были седьмые сутки после того,

как Шельгу, без чувств, окровавленного, подняли в лесу Фонтенебло.

Его уже два раза допрашивал следователь. Шельга дал следующие

показания:

— В двенадцатом часу ночи на меня напали двое. Я защищался тростью и

кулаками. Получил четыре пули, больше ничего не помню.

— Вы хорошо рассмотрели лица нападавших?

— Их лица — вся нижняя часть — были закрыты платками.

— Вы защищались также и тростью?

— Просто это был сучок, — я его подобрал в лесу.

— Зачем в такой поздний час вы попали в лес Фонтенебло?

— Гулял, осматривал дворец, пошел обратно лесом, заблудился.

— Чем вы объясните то обстоятельство, что вблизи места покушения на

вас обнаружены свежие следы автомобиля?

— Значит, преступники приехали на автомобиле.

— Чтобы ограбить вас? Или чтобы убить?

— Ни то, ни другое, я думаю. Меня никто не знает в Париже. В

посольстве я не служу. Политической миссии не выполняю. Денег с собой

немного.

— Стало быть, преступники ожидали не вас, когда стояли у двойного

дуба, на поляне, где один курил, другой потерял запонку с ценной жемчужиной?

— По всей вероятности, это были светские молодые люди, проигравшиеся

на скачках или в казино. Они искали случая поправить дела. В лесу Фонтенебло

мог попасться человек, набитый тысячефранковыми билетами.

На втором допросе, когда следователь предъявил копию телеграммы в

Берлин Хлынову (переданную следователю сестрой-кармелиткой), Шельга ответил:

— Это шифр. Дело касается поимки серьезного преступника,

ускользнувшего из России.

— Вы могли бы говорить со мною более откровенно?

— Нет. Это не моя тайна.

На вопросы Шельга отвечал точно и ясно, глядел в глаза честно и даже

глуповато. Следователю оставалось только поверить в его искренность.

Но опасность не миновала. Опасностью были пропитаны столбцы газет,

полные подробностями «кошмарного дела в Билль Давре», опасность была за

дверью, за белой шторой, колеблемой ветром, в фарфоровом соусничке,

подносимом к губам полными руками сестры-кермелитки.

Спасение в одном: как можно скорее снять гипс и повязки. И Шельга весь

застыл, без движения, в полудремоте.

…В полудремоте ему вспомнилось:

Фонари потушены. Автомобиль замедлил ход… В окошко машины высунулся

Гарин и — громким шепотом:

— Шельга, сворачивайте. Сейчас будет поляна. Там…

Грузно тряхнувшись на шоссейной канаве, автомобиль прошел между

деревьями, повернулся и стал.

Под звездами лежала извилистая полянка. Смутно в тени деревьев

громоздились скалы.

Мотор выключен. Остро запахло травой. Сонно плескался ручей, над ним

вился туманчик, уходя неясным полотнищем в глубь поляны.

Гарин выпрыгнул на мокрую траву. Протянул руку. Из автомобиля вышла Зоя

Монроз в глубоко надвинутой шапочке, подняла голову к звездам. Передернула

плечами.

— Ну, вылезайте же, — резко сказал Гарин.

Тогда из автомобиля, головой вперед, вылез Роллинг. Из-под тени котелка

его блестели золотые зубы.

Плескалась, бормотала вода в камнях. Роллинг вытащил из кармана руку,

стиснутую, видимо, уже давно в кулак, и заговорил глуховатым голосом:

— Если здесь готовится смертный приговор, я протестую. Во имя права.

Во имя человечности… Я протестую как американец… Как христианин… Я

предлагаю любой выкуп за жизнь.

Зоя стояла спиной к нему. Гарин проговорил брезгливо:

— Убить вас я мог бы и там…

— Выкуп? — быстро спросил Роллинг.

— Нет.

— Участие в ваших… — Роллинг мотнул щеками, — в ваших странных

предприятиях?

— Да. Вы должны это помнить… На бульваре Мальзерб… Я говорил

вам…

— Хорошо, — ответил Роллинг, — завтра я вас приму… Я должен

продумать заново ваши предложения.

Зоя сказала негромко:

— Роллинг, не говорите глупостей.

— Мадемуазель! — Роллинг подскочил, котелок съехал ему на нос, —

мадемуазель… Ваше поведение неслыханно… Предательство… Разврат…

Так же тихо Зоя ответила:

— Ну вас к черту! Говорите с Гариным.

Тогда Роллинг и Гарин отошли к двойному дубу. Там вспыхнул

электрический фонарик. Нагнулись две головы. Несколько секунд было слышно

только, как плескался ручей в камнях.

— …Но нас не трое, нас четверо… здесь есть свидетель, — долетел

до Шельги резкий голос Роллинга.

— Кто здесь, кто здесь? — сотрясаясь, сквозь дремоту пробормотал

Шельга. Зрачки его расширились во весь глаз.

Перед ним на белом стульчике, — со шляпой на коленях, — сидел Хлынов.

— Не предугадал хода… Думать времени не было, — рассказывал ему

Шельга, — сыграл такого дурака, что — ну.

— Ваша ошибка в том, что вы взяли в автомобиль Роллинга, — сказал

Хлынов.

— Какой черт я взял… Когда в гостинице началась пальба и резня,

Роллинг сидел, как крыса, в автомобиле, — ощетинился двумя кольтами. Со

мною оружия не было. Я влез на балкон и видел, как Гарин расправился с

бандитами… Сообщил об этом Роллингу… Он струсил, зашипел, наотрез

отказался выходить из машины… Потом он пытался стрелять в Зою Монроз. Но

мы с Гариным свернули ему руки… Долго возиться было некогда, я вскочил за

руль — и ходу…

— Когда вы были уже на полянке и они совещались около дуба, неужели вы

не поняли?..

— Понял, что мое дело — ящик. А что было делать? Бежать? Ну, знаете,

я все-таки спортсмен… К тому же у меня и план был весь разработан… В

кармане фальшивый паспорт для Гарина, с десятью визами… Аппарат его, —

рукой взять, — в автомобиле… При таких обстоятельствах мог я о шкуре

своей очень-то думать?..

— Ну, хорошо… Они сговорились…

— Роллинг подписал какую-то бумажку там, под деревом, — я хорошо

видел. После этого — слышу — он сказал насчет четвертого свидетеля, то

есть меня. Я вполголоса говорю Зое: «Слушайте-ка, давеча мы проехали мимо

полисмена, он заметил номер машины. Если меня сейчас убьют, к утру вы все

трое будете в стальных наручниках». Знаете, что она мне ответила? Вот

женщина!.. Через плечо, не глядя:

«Хорошо, я приму это к сведению». А до чего красива!.. Бесовка! Ну,

ладно. Гарин и Роллинг вернулись к машине. Я — как ни в чем не бывало…

Первая села Зоя. Высунулась и что-то проговорила по-английски. Гарин — мне:

«Товарищ Шельга, теперь — валяйте: полный ход по шоссе на запад». Я

присел перед радиатором… Вот где моя ошибка. У них только и была эта одна

минута…

— Когда машина на ходу, они бы со мной ничего не сделали, побоялись…

Хорошо, — завожу машину… Вдруг, в темя, в мозг — будто дом на голову

рухнул, хряснули кости, ударило, обожгло светом, опрокинуло навзничь…

Видел только — мелькнула перекошенная морда Роллинга. Сукин сын! Четыре

пули в меня запустил… Потом, я открываю глаза, вот эта комната.

Шельга утомился, рассказывая. Долго молчали. Хлынов спросил:

— Где может быть сейчас Роллинг?

— Как где? Конечно, в Париже. Ворочает прессой. У него сейчас большое

наступление на химическом фронте. Деньги лопатой загребает. В том-то все и

дело, что я с минуты на минуту жду пулю в окно или яд в соуснике. Он меня

все-таки пришьет, конечно…

— Что же вы молчите?.. Немедленно нужно дать знать шефу полиции.

— Товарищ дорогой, вы с ума сошли! Я и жив-то до сих пор только

потому, что молчу.

— Итак, Шельга, вы своими глазами видели действие аппарата?

— Видел и теперь знаю: пушки, газы, аэропланы — все это детская

забава. Вы не забывайте, тут не один Гарин… Гарин и Роллинг. Смертоносная

машина и миллиарды. Всего можно ждать.

Хлынов поднял штору и долго стоял у окна, глядя на изумрудную зелень,

на старого садовника, с трудом перетаскивающего металлические суставчатые

трубы в теневую сторону сада, на черных дроздов, — они деловито и

озабоченно бегали под кустами вербены, вытаскивали из чернозема дождевых

червяков. Небо, синее и прелестное, вечным покоем расстилалось над садом.

— А то предоставить их самим себе, пусть развернутся во всем

великолепии — Роллинг и Гарин, и конец будет ближе, — проговорил Хлынов.

— Этот мир погибнет неминуемо… Здесь одни дрозды живут разумно. — Хлынов

отвернулся от окна. — Человек каменного века был значительнее,

несомненно… Бесплатно, только из внутренней потребности, разрисовывал

пещеры, думал, сидя у огня, о мамонтах, о грозах, о странном вращении жизни

и смерти и о самом себе. Черт знает, как это было почтенно!.. Мозг еще

маленький, череп толстый, но духовная энергия молниями лучилась из его

головы… А эти, нынешние, на кой черт им летательные машины? Посадить бы

какого-нибудь франта с бульвара в пещеру напротив палеолитического человека.

Тот бы, волосатый дядя, его спросил: «Рассказывай, сын больной суки, до чего

ты додумался за эти сто тысяч лет?.. — «Ах, ах, — завертелся бы франт, —

я, знаете ли, не столько думаю, сколько наслаждаюсь плодами цивилизации,

господин пращур… Если бы не опасность революций со стороны черни, то наш

мир был бы поистине прекрасен. Женщины, рестораны, немножко волнения за

картами в казино, немножко спорта… Но, вот беда, — эти постоянные кризисы

и революции — это становится утомительным…» — «Ух ты, — сказал бы на

это пращур, впиваясь в франта горящими глазами, — а мне вот нравится

Ду-у-у-умать, я вот сижу и уважаю мой гениальный мозг… Мне бы хотелось

проткнуть им вселенную…» Хлынов замолчал. Усмехаясь, всматривался в сумрак

палеолитической пещеры. Тряхнул головой:

— Чего добиваются Гарин и Роллинг? Щекотки. Пусть они ее называют

властью над миром. Все же это не больше, чем щекотка. В прошлую войну

погибло тридцать миллионов. Они постараются убить триста. Духовная энергия в

глубочайшем обмороке. Профессор Рейхер обедает только по воскресеньям. В

остальные дни он кушает два бутерброда с повидлом и с маргарином — на

завтрак и отварной картофель с солью — к обеду. Такова плата за мозговой

труд… И так будет, покуда мы не взорвем всю эту ихнюю «цивилизацию»,

Гарина посадим в сумасшедший дом, а Роллинга отправим завхозом куда-нибудь

на остров Врангеля… Вы правы, нужно бороться… Что же, — я готов.

Аппаратом Гарина должен владеть СССР…

— Аппарат будет у нас, — закрыв глаза, проговорил Шельга.

— С какого конца приступить к делу?

— С разведки, как полагается.

— В каком направлении?

— Гарин сейчас, по всей вероятности, бешеным ходом строит аппараты. В

Вилль Давре у него была только модель. Если он успеет построить боевой

аппарат, — тогда его взять будет очень трудно. Первое, — нужно узнать, где

он строит аппараты.

— Понадобятся деньги.

— Поезжайте сегодня же на улицу Гренелль, переговорите с нашим послом,

я его кое о чем уже осведомил. Деньги будут. Теперь второе, — нужно

разыскать Зою Монроз. Это очень важно. Это баба умная, жестокая, с большой

фантазией. Она Гарина и Роллинга связала насмерть. В ней вся пружина их

махинации.

— Простите, бороться с женщинами отказываюсь.

— Алексей Семенович, она посильнее нас с вами… Она еще много крови

прольет.

Зоя вышла из круглой и низкой ванны, подставила спину, — горничная

накинула на нее мохнатый халат. Зоя, вся еще покрытая пузырьками морской

воды, села на мраморную скамью.

Сквозь иллюминаторы скользили текучие отблески солнца, зеленоватый свет

играл на мраморных стенах, ванная комната слегка покачивалась. Горничная

осторожно вытирала, как драгоценность, ноги Зои, натянула чулки и белые

туфли.

— Белье, мадам.

Зоя лениво поднялась, на нее надели почти не существующее белье. Она

глядела мимо зеркала, заломив брови. Ее одели в белую юбку и белый, морского

покроя, пиджачок с золотыми пуговицами, — как это и полагалось для

владелицы трехсоттонной яхты в Средиземном море.

— Грим, мадам?

— Вы с ума сошли, — ответила Зоя, медленно взглянула на горничную и

пошла наверх, на палубу, где с теневой стороны на низком камышовом столике

был накрыт завтрак.

Зоя села у стола. Разломила кусочек хлеба и загляделась. Белый узкий

корпус моторной яхты скользил по зеркальной воде, — море было ясно-голубое,

немного темнее безоблачного неба. Пахло свежестью чисто вымытой палубы.

Подувал теплый ветерок, лаская ноги под платьем.

На слегка выгнутой, из узких досок, точно замшевой палубе стояли у

бортов плетеные кресла, посредине лежал серебристый анатолийский ковер с

разбросанными парчовыми подушками. От капитанского мостика до кормы натянут

тент из синего шелка с бахромой и кистями.

Зоя вздохнула и начала завтракать. Мягко ступая, улыбаясь, подошел

капитан Янсен, норвежец, — выбритый, румяный, похожий на взрослого ребенка.

Неторопливо приложил два пальца к фуражке, надвинутой глубоко на одно ухо.

— С добрым утром, мадам Ламоль. (Зоя плавала под этим именем и под

французским флагом.)

Капитан был весь белоснежный, выглаженный, — косолапо, по-морски,

изящный. Зоя оглянула его от золотых дубовых листьев на козырьке фуражки до

белых туфель с веревочными подошвами. Осталась удовлетворена.

— Доброе утро, Янсен.

— Имею честь доложить, курс — норд-вест-вест, широта и долгота

(такие-то), на горизонте курится Везувий. Неаполь покажется меньше чем через

час.

— Садитесь, Янсен.

Движением руки она пригласила его принять участие в завтраке. Янсен сел

на заскрипевшую под сильным его телом камышовую банкетку. От завтрака

отказался, — он уже ел в девять утра. Из вежливости взял чашечку кофе.

Зоя рассматривала его загорелое лицо со светлыми ресницами, — оно

понемногу залилось краской. Не отхлебнув, он поставил чашечку на скатерть.

— Нужно переменить пресную воду и взять бензин для моторов, — сказал

он, не поднимая глаз.

— Как, заходить в Неаполь? Какая тоска! Мы встанем на внешнем рейде,

если вам так уже нужны вода и бензин.

— Есть встать на внешнем рейде, — тихо проговорил капитан.

— Янсен, ваши предки были морскими пиратами?

— Да, мадам.

— Как это было интересно? Приключения, опасности, отчаянные кутежи,

похищение красивых женщин… Вам жалко, что вы не морской пират?

Янсен молчал. Рыжие ресницы его моргали. По лбу пошли складки.

— Ну?

— Я получил хорошее воспитание, мадам.

— Верю.

— Разве что-нибудь во мне дает повод думать, что я способен на

противозаконные и нелояльные поступки?

— фу, — сказала Зоя, — такой сильный, смелый, отличный человек,

потомок пиратов — и все это, чтобы возить вздорную бабу по теплой скучной

луже. Фу!

— Но, мадам…

— Устройте какую-нибудь глупость, Янсен. Мне скучно…

— Есть устроить глупость.

— Когда будет страшная буря, посадите яхту на камень.

— Есть посадить яхту на камни…

— Вы серьезно это намерены сделать?

— Если вы приказываете…

Он взглянул на Зою. В глазах его были обида и сдерживаемое восхищение.

Зоя потянулась и положила руку ему на белый рукав:

— Я не шучу с вами, Янсен. Я знаю вас всего три недели, но мне

кажется, что вы из тех, кто может быть предан (у него сжались челюсти). Мне

кажется, вы способны на поступки, выходящие из пределов лояльности, если,

если…

В это время на лакированной, сверкающей бронзою лестнице с капитанского

мостика показались сбегающие ноги. Янсен сказал поспешно:

— Время, мадам…

Вниз сошел помощник капитана. Отдал честь:

— Мадам Ламоль, без трех минут двенадцать, сейчас будут вызывать по

радио…

Ветер парусил белую юбку. Зоя поднялась на верхнюю палубу к рубке

радиотелеграфа. Прищурясь, вдохнула соленый воздух. Сверху, с капитанского

мостика, необъятным казался солнечный свет, падающий на стеклянно-рябое

море.

Зоя глядела и загляделась, взявшись за перила. Узкий корпус яхты с

приподнятым бушпритом летел среди ветерков в этом водянистом свете.

Сердце билось от счастья. Казалось, оторви руки от перил, и полетишь.

Чудесное создание — человек. Какими числами измерить неожиданности его

превращений? Злые излучения воли, текучий яд вожделений, душа, казалось,

разбитая в осколки, — все мучительное темное прошлое Зои отодвинулось,

растворилось в этом солнечном свете…

«Я молода, молода, — так казалось ей на палубе корабля, с поднятым к

солнцу бушпритом, — я красива, я добра».

Ветер ласкал шею, лицо. Зоя восторженно желала счастья себе. Все еще не

в силах оторваться от света, неба, моря, она повернула холодную ручку

дверцы, вошла в хрустальную будку, где с солнечной стороны были задернуты

шторки. Взяла слуховые трубки. Положила локти на стол, прикрыла глаза

пальцами, — сердцу все еще было горячо. Зоя сказала помощнику капитана:

— Идите.

Он вышел, покосившись на мадам Ламоль. Мало того, что она была

чертовски красива, стройна, тонка, «шикарна», — от нее неизъяснимое

волнение.

Двойные удары хронометра, как склянки, прозвонили двенадцать. Зоя

улыбнулась, — прошло всего три минуты с тех пор, как она поднялась с кресла

под тентом.

«Нужно научиться чувствовать, раздвигать каждую минуту в вечность, —

подумалось ей, — знать: впереди миллионы минут, миллионы вечностей».

Она положила пальцы на рычажок и, пододвинув его влево, настроила

аппарат на волну сто тридцать семь с половиной метров. Тогда из черной

пустоты трубки раздался медленный и жесткий голос Роллинга:

— …Мадам Ламоль, мадам Ламоль, мадам Ламоль… Слушайте, слушайте,

слушайте…

— Да слушаю я, успокойся, — прошептала Зоя.

— …Все ли у вас благополучно? Не терпите ли бедствия? В чем-либо

недостатка? Сегодня в тот же час, как обычно, буду счастлив слышать ваш

голос… Волну посылайте той же длины, как обычно… Мадам Ламоль, не

удаляйтесь слишком далеко от десяти градусов восточной долготы, сорока

градусов северной широты. Не исключена возможность скорой встречи. У нас все

в порядке. Дела блестящи. Тот, кому нужно молчать, молчит. Будьте спокойны,

счастливы, — безоблачный путь.

Зоя сняла наушные трубки. Морщина прорезала ее лоб. Глядя на стрелку

хронометра, она проговорила сквозь зубы: «Надоело!» Эти ежедневные

радиопризнания в любви ужасно сердили ее. Роллинг не может, не хочет

оставить ее в покое… Пойдет на какое угодно преступление в конце концов,

только бы позволила ему каждый день хрипеть в микрофон: «… Будьте

спокойны, счастливы, — безоблачный путь».

После убийств в Билль Давре и Фонтенебло и затем бешеной езды с Гариным

по залитым лунным светом пустынным шоссейным дорогам в Гавр Зоя и Роллинг

больше не встречались. Он стрелял в нее в ту ночь, пытался оскорбить и

затих. Кажется, он даже молча плакал тогда, согнувшись в автомобиле.

В Гавре она села на его яхту «Аризона» и на рассвете вышла в Бискайский

залив. В Лиссабоне Зоя получила документы и бумаги на имя мадам Ламоль —

она становилась владелицей одной их самых роскошных на Западе яхт. Из

Лиссабона пошли в Средиземное море, и там «Аризона» крейсировала у берегов

Италии, держась десяти градусов восточной долготы, сорока градусов северной

широты.

Немедленно была установлена связь между яхтой и частной радиостанцией

Роллинга в Медоне под Парижем. Капитан Янсен докладывал Роллингу обо всех

подробностях путешествия. Роллинг ежедневно вызывал Зою. Она каждый вечер

докладывала ему о своих «настроениях». В этом однообразии прошло дней

десять, и вот аппараты «Аризоны», щупавшие пространство, приняли короткие

волны на непонятном языке. Дали знать Зое, и она услыхала голос, от которого

остановилось сердце.

— …Зоя, Зоя, Зоя, Зоя…

Точно огромная муха о стекло, звенел в наушниках голос Гарина. Он

повторял ее имя и затем через некоторые промежутки:

— …Отвечай от часа до трех ночи…

И опять:

— …Зоя, Зоя, Зоя… Будь осторожна, будь осторожна…

В ту же ночь над темным морем, над спящей Европой, над древними

пепелищами Малой Азии, над равнинами Африки, покрытыми иглами и пылью

высохших растений, летели волны женского голоса:

— …Тому, кто велел отвечать от часа до трех…

Этот вызов Зоя повторяла много раз. Затем говорила:

— …Хочу тебя видеть. Пусть это неразумно. Назначь любой из

итальянских портов… По имени меня не вызывай, узнаю тебя по голосу…

В ту же ночь, в ту самую минуту, когда Зоя упрямо повторяла вызов,

надеясь, что Гарин где-то, — в Европе, Азии, Африке, — нащупает волны

электромагнитов «Аризоны», за две тысячи километров, в Париже, на ночном

столике у двухспальной кровати, где одиноко, уткнув нос в одеяло, спал

Роллинг, затрещал телефонный звонок.

Роллинг, подскочив, схватил трубку. Голос Семенова поспешно проговорил:

— Роллинг. Она разговаривает.

— С кем?

— Плохо слышно, по имени не называет.

— Хорошо, продолжайте слушать. Отчет завтра.

Роллинг положил трубку, снова лег, но сон уже отошел от него.

Задача была нелегка: среди несущихся ураганом над Европой фокстротов,

рекламных воплей, церковных хоралов, отчетов о международной политике, опер,

симфоний, биржевых бюллетеней, шуточек знаменитых юмористов — уловить

слабый голос Зои.

День и ночь для этого в Медоне сидел Семенов. Ему удалось перехватить

несколько фраз, сказанных голосом Зои. Но и этого было достаточно, чтобы

разжечь ревнивое воображение Роллинга.

Роллинг чувствовал себя отвратительно после ночи в Фонтенебло. Шельга

остался жив, — висел над головой страшной угрозой. С Гариным, которого

Роллинг с наслаждением повесил бы на сучке, как негра, был подписан договор.

Быть может, Роллинг и заупрямился бы тогда, — лучше смерть, эшафот, чем

союз, — но волю его сокрушала Зоя. Договариваясь с Гариным, он выигрывал

время, и, быть может, сумасшедшая женщина опомнится, раскается, вернется…

Роллинг действительно плакал в автомобиле, зажмурясь, молча… Это было черт

знает что… Из-за распутной, продажной бабы… Но слезы были солоны и

мучительны… Одним из условий договора он поставил длительное путешествие

Зои на яхте. (Это было необходимо, чтобы замести следы.) Он надеялся

убедить, усовестить, увлечь ее ежедневными беседами по радио. Эта надежда

была, пожалуй, глупее слез в автомобиле.

По условию с Гариным Роллинг немедленно начинал «всеобщее наступление

на химическом фронте». В тот день, когда Зоя села в Гавре на «Аризону»,

Роллинг поездом вернулся в Париж. Он известил полицию о том, что был в Гавре

и на обратном пути, ночью, подвергся нападению бандитов (трое, с лицами,

обвязанными платками). Они отобрали у него деньги и автомобиль. (Гарин в это

время, — как было условленно, — пересек с запада на восток Францию,

проскочил границу в Люксембурге и в первом попавшемся канале утопил

автомобиль Роллинга.)

«Наступление на химическом фронте» началось. Парижские газеты начали

грандиозный переполох. «Загадочная трагедия в Вилль Давре», «Таинственное

нападение на русского в парке Фонтенебло», «Наглое ограбление химического

короля», «Американские миллиарды в Европе», «Гибель национальной германской

индустрии», «Роллинг или Москва» — все это умно и ловко было запутано в

один клубок, который, разумеется, застрял в горле у обывателя — держателя

ценностей. Биржа тряслась до основания. Между серых колонн ее, у черных

досок, где истерические руки писали, стирали, писали меловые цифры падающих

бумаг, мотались, орали обезумевшие люди с глазами, готовыми лопнуть, с

губами в коричневой пене.

Но это гибла плотва, — все это были шуточки. Крупные промышленники и

банки, стиснув зубы, держались за пакеты акций. Их нелегко было повалить

даже рогами Роллинга. Для этой наиболее серьезной операции и подготовлялся

удар со стороны Гарина.

Гарин «бешеным ходом», как верно угадал Шельга, строил в Германии

аппарат по своей модели. Он разъезжал из города в город, заказывая заводам

различные части. Для сношения с Парижем пользовался отделом частных

объявлений в кельнской газете. Роллинг, в свою очередь, помещал в одной из

бульварных парижских газет две-три строчки: «Все внимание сосредоточьте на

анилине… «, «Дорог каждый день, не жалейте денег…» и так далее.

Гарин отвечал: «Окончу скорее, чем предполагал… «, «Место найдено…

«, «Приступаю… «, «Непредвиденная задержка…»

Роллинг: «Тревожусь, назначьте день…» Гарин ответил: «Отсчитайте

тридцать пять со дня подписания договора…»

Приблизительно с этим его сообщением совпала ночная телефонограмма

Роллингу от Семенова. Роллинг пришел в ярость, — его водили за нос. Тайные

сношения с «Аризоной», помимо всего, были опасны. Но Роллинг не выдал себя

ни словом, когда на следующий день говорил с мадам Ламоль.

Теперь, в часы бессонниц, Роллинг стал «продумывать» заново свою

«партию» со смертельным врагом. Он нашел ошибки. Гарин оказывался не так уже

хорошо защищен. Ошибкой его было согласие на путешествие Зои, — конец

партии для него предрешен. Мат будет сказан на борту «Аризоны».

Но на борту «Аризоны» происходило не совсем то, о чем думал Роллинг. Он

помнил Зою умной, спокойнорасчетливой, холодной, преданной. Он знал, с какой

брезгливостью она относилась к женским слабостям. Он не мог допустить, чтобы

долго могло длиться ее увлечение этим нищим бродягой, бандитом Гариным.

Хорошая прогулка по Средиземному морю должна прояснить ее ум.

Зоя действительно была как в бреду, когда в Гавре села на яхту.

Несколько дней одиночества среди океана успокоили ее. Она пробуждалась, жила

и засыпала среди синего света, блеска воды, под спокойный, как вечность, шум

волн. Содрогаясь от омерзения, она вспоминала грязную комнату и

оскалившийся, стеклянноглазый труп Ленуара, закипевшую дымную полосу поперек

груди Утиного Носа, сырую поляну в Фонтенебло и неожиданные выстрелы

Роллинга, точно он убивал бешеную собаку…

Но все же ум ее не прояснялся, как надеялся Роллинг. Наяву и во сне

чудились какие-то дивные острова, мраморные дворцы, уходящие лестницами в

океан… Толпы красивых людей, музыка, вьющиеся флаги… И она —

повелительница этого фантастического мира…

Сны и видения в кресле под синим тентом были продолжением разговора с

Гариным в Вилль Давре (за час до убийства). Один на свете человек, Гарин,

понял бы ее сейчас. Но с ним были связаны и стеклянные глаза Ленуара, и

разинутый страшный рот Гастона Утиный Нос.

Вот почему у Зои остановилось сердце, когда неожиданно в трубку радио

забормотал голос Гарина… С тех пор она ежедневно звала его, умоляла,

грозила. Она хотела видеть его и боялась. Он чудился ей черным пятном в

лазурной чистоте моря и неба… Ей нужно было рассказать ему о снах наяву.

Спросить, где же его Оливиновый пояс? Зоя металась по яхте, лишая капитана

Янсена и его помощника присутствия духа.

Гарин отвечал:

«… Жди. Будет все, что ты захочешь. Только умей хотеть. Желай, сходи

с ума — это хорошо. Ты мне нужна такой. Без тебя мое дело мертвое».

Таково было его последнее радио, точно так же перехваченное Роллингом.

Сегодня Зоя ждала ответа на запрос, — в какой точно день его нужно ждать на

яхте? Она вышла на палубу и облокотилась о перила. Яхта едва двигалась.

Ветер затих. На востоке поднимались испарения еще невидимой земли, и стоял

пепельный столб дыма над Везувием.

На мостике капитан Янсен опустил руку с биноклем, и Зоя чувствовала,

что он, как зачарованный, смотрит на нее. Да и как было ему не смотреть,

когда все чудеса неба и воды были сотворены только затем, чтобы ими

любовалась мадам Ламоль, — у перил над молочнолазурной бездной.

Невероятным, смешным казалось время, когда за дюжину шелковых чулок, за

платье от большого дома, просто за тысячу франков Зоя позволяла слюнявить

себя молодчикам с коротенькими пальцами и сизыми щеками… Фу!.. Париж,

кабаки, глупые девки, гнусные мужчины, уличная вонь, деньги, деньги, деньги,

— какое убожество… Возня в зловонной яме!..

Гарин сказал в ту ночь: «Захотите — и будете наместницей бога или

черта, что вам больше по вкусу. Вам захочется уничтожать людей, — иногда в

этом бывает потребность, — ваша власть надо всем человечеством… Такая

женщина, как вы, найдет применение сокровищам Оливинового пояса…»

Зоя думала:

«Римские императоры обожествляли себя. Наверно, им это доставляло

удовольствие. В наше время это тоже не плохое развлечение. На что-нибудь

должны пригодиться людишки. Воплощение бога, живая богиня среди

фантастического великолепия… Отчего же, — пресса могла бы подготовить мое

обожествление легко и быстро. Миром правит сказочно прекрасная женщина. Это

имело бы несомненный успех. Построить где-нибудь на островах великолепный

город для избранных юношей, предполагаемых любовников богини. Появляться,

как богиня, среди этих голодных мальчишек, — недурные эмоции».

Зоя пожала плечиком и снова посмотрела на капитана:

— Подите сюда, Янсен.

Он подошел, мягко и широко ступая по горячей палубе.

— Янсен, вы не думаете, что я сумасшедшая?

— Я не думаю этого, мадам Ламоль, и не подумаю, что бы вы мне ни

приказали.

— Благодарю. Я вас назначаю командором ордена божественной Зои.

Янсен моргнул светлыми ресницами. Затем взял под козырек. Опустил руку

и еще раз моргнул. Зоя засмеялась, и его губы поползли в улыбку.

— Янсен, есть возможность осуществить самые несбыточные желания…

Все, что может придумать женщина в такой знойный полдень… Но нужно будет

бороться…

— Есть бороться, — коротко ответил Янсен.

— Сколько узлов делает «Аризона»?

— До сорока.

— Какие суда могут нагнать ее в открытом море?

— Очень немногие…

— Быть может, нам придется выдержать длительную погоню.

— Прикажете взять полный запас жидкого топлива?

— Да. Консервов, пресной воды, шампанского… Капитан Янсен, мы идем

на очень опасное предприятие.

— Есть идти на опасное предприятие.

— Но, слышите, я уверена в победе…

Склянки пробили половину первого… Зоя вошла в радиотелефонную рубку.

Села к аппарату. Она потрогала рычажок радиоприемника. Откуда-то поймались

несколько тактов фокстрота.

Сдвинув брови, она глядела на хронометр. Гарин молчал. Она снова стала

двигать рычажок, сдерживая дрожь пальцев.

…Незнакомый, медленный голос по-русски проговорил в самое ухо:

«…Если вам дорога жизнь… в пятницу высадитесь в Неаполе… в

гостинице «Сплендид» ждите известий до полудня субботы».

Это был конец какой-то фразы, отправленной на длине волны четыреста

двадцать один, то есть станции, которой все это время пользовался Гарин.

Третью ночь подряд в комнате, где лежал Шельга, забывали закрывать

ставни. Каждый раз он напоминал об этом сестре-кармелитке. Он внимательно

смотрел за тем, чтобы задвижка, соединяющая половинки створчатых ставен,

была защелкнута как следует.

За эти три недели Шельга настолько поправился, что вставал с койки и

пересаживался к окну, поближе к пышнолистным ветвям платана, к черным

дроздам и радугам над водяной пылью среди газона.

Отсюда был виден весь больничный садик, обнесенный каменной глухой

стеной. В восемнадцатом веке это место принадлежало монастырю, уничтоженному

революцией. Монахи не любят любопытных глаз. Стена была высока, и по всему

гребню ее поблескивали осколки битого стекла.

Перелезть через стену можно было, лишь подставив с той стороны

лестницу. Улички, граничившие с больницей, были тихие и пустынные, все же

фонари там горели настолько ярко и так часто слышались в тишине за стеной

шаги полицейских, что вопрос о лестнице отпадал.

Разумеется, не будь битого стекла на стене, ловкий человек перемахнул

бы и без лестницы. Каждое утро Шельга из-за шторы осматривал всю стену до

последнего камешка. Опасность грозила только с этой стороны. Человек,

посланный Роллингом, вряд ли рискнул бы появиться изнутри гостиницы. Но что

убийца так или иначе появится, Шельга не сомневался.

Он ждал теперь осмотра врача, чтобы выписаться. Об этом было известно.

Врач приезжал обычно пять раз в неделю. На этот раз оказалось, что врач

заболел. Шельге заявили, что без осмотра старшего врача его не выпишут.

Протестовать он даже и не пытался. Он дал знать в советское посольство,

чтобы оттуда ему доставляли еду. Больничный суп он выливал в раковину, хлеб

бросал дроздам.

Шельга знал, что Роллинг должен избавиться от единственного свидетеля.

Шельга теперь почти не спал, — так велико было возбуждение.

Сестра-кармелитка приносила ему газеты, — весь день он работал ножницами и

изучал вырезки. Хлынову он запретил приходить в больницу. (Вольф был в

Германии, на Рейне, где собирал сведения о борьбе Роллинга с Германской

анилиновой компанией.)

Утром, подойдя, как обычно, к окну, Шельга оглядел сад и сейчас же

отступил за занавес. Ему стало даже весело. Наконец-то! В саду, с северной

стороны, полускрытая липой, к стене была прислонена лестница садовника,

верхний конец ее торчал на пол-аршина над осколками стекла.

Шельга сказал:

— Ловко, сволочи!

Оставалось только ждать. Все было уже обдумано. Правая рука его, хотя и

свободная от бинтов, была еще слаба. Левая — в лубках и в гипсе, — сестра

крепко прибинтовала ее к груди. Рука с гипсом весила не меньше пятнадцати

фунтов. Это было единственное оружие, которым он мог защищаться.

На четвертую ночь сестра опять забыла закрыть ставни. Шельга на это раз

не протестовал и с девяти часов притворился спящим. Он слышал, как хлопали в

обоих этажах ставни. Его окно опять осталось открытым настежь. Когда погас

свет, он соскочил с койки и правой слабой рукой и зубами стал распутывать

повязку, державшую левую руку.

Он останавливался, не дыша вслушивался. Наконец рука повисла свободно.

Он мог разогнуть ее до половины. Выглянул в сад, освещенный уличным фонарем,

— лестница стояла на прежнем месте за липой. Он скатал одеяло, сунул под

простыню, в полутьме казалось, что на койке лежит человек.

За окном было тихо, только падали капли. Лиловатое зарево трепетало в

тучах, над Парижем. Сюда не долетали шумы с бульваров. Неподвижно висела

черная ветвь платана.

Где-то заворчал автомобиль. Шельга насторожился, — казалось, он

слышит, как бьется сердце у птицы, спящей на платановой ветке. Прошло,

должно быть, много времени. В саду началось поскрипывание и шуршание, точно

деревом терли по известке.

Шельга отступил к стене за штору. Опустил гипсовую руку. «Кто? Нет,

кто? — подумал он. — Неужели сам Роллинг?»

Зашелестели листья, — встревожился дрозд. Шельга глядел на тускло

освещенный из окна паркет, где должна появиться тень человека.

«Стрелять не будет, — подумал он, — надо ждать какой-нибудь дряни,

вроде фосгена…» На паркете стала подниматься тень головы в глубоко

надвинутой шляпе. Шельга стал отводить руку, чтобы сильнее был удар. Тень

выдвинулась по плечи, подняла растопыренные пальцы.

— Шельга, товарищ Шельга, — прошептала тень порусски, — это я, не

бойтесь…

Шельга ожидал всего, но только не этих слов, не этого голоса. Невольно

он вскрикнул. Выдал себя, и тот человек тотчас одним прыжком перескочил

через подоконник. Протянул для защиты обе руки. Это был Гарин.

— Вы ожидали нападения, я так и думал, — торопливо сказал он, —

сегодня в ночь вас должны убить. Мне это невыгодно. Я рискую черт знает чем,

я должен вас спасти. Идем, у меня автомобиль.

Шельга отделился от стены. Гарин весело блеснул зубами, увидев все еще

отведенную гипсовую руку.

— Слушайте, Шельга, ей-богу, я не виноват. Помните наш уговор в

Ленинграде? Я играю честно. Неприятностью в Фонтенебло вы обязаны

исключительно этой сволочи Роллингу. Можете верить мне, — идем, дороги

секунды…

Шельга проговорил, наконец:

— Ладно, вы меня увезете, а потом что?

— Я вас спрячу… На небольшое время, не бойтесь. Покуда не получу от

Роллинга половины… Вы газеты читаете? Роллингу везет как утопленнику, но

он не может честно играть. Сколько вам нужно, Шельга? Говорите первую цифру.

Десять, двадцать, пятьдесят миллионов? Я выдам расписку…

Гарин говорил негромко, торопливо, как в бреду, — лицо его все

дрожало.

— Не будьте дураком, Шельга. Вы что, принципиальный, что ли? Я

предлагаю работать вместе против Роллинга… Ну… Едем…

Шельга упрямо мотнул головой:

— Не хочу. Не поеду.

— Все равно — вас убьют.

— Посмотрим.

— Сиделки, сторожа, администрация, — все куплено Роллингом. Вас

задушат. Я знаю… Сегодняшней ночи вам не пережить… Вы предупредили ваше

посольство? Хорошо, хорошо… Посол потребует объяснений. Французское

правительство в крайнем случае извинится… Но вам от этого не легче.

Роллингу нужно убрать свидетеля… Он не допустит, чтобы вы перешагнули

ворота советского посольства…

— Сказал — не поеду… Не хочу…

Гарин вздохнул. Оглянулся на окно.

— Хорошо. Тогда я вас возьму и без вашего желания. — Он отступил на

шаг, сунул руку в пальто.

— То есть как это — без моего желания?

— А вот так…

Гарин, рванув из кармана, вытащил маску с коротким цилиндром

противогаза, поспешно приложил ее ко рту, и Шельга не успел крикнуть, — в

лицо ему ударила струя маслянистой жидкости… Мелькнула только рука Гарина,

сжимающая резиновую грушу… Шельга захлебнулся душистым, сладким

дурманом…

— Есть новости?

— Да. Здравствуйте, Вольф. Я прямо с вокзала, голоден, как в

восемнадцатом году.

— У вас веселый вид, Вольф. Много узнали?

— Кое-что узнал… Будем говорить здесь?

— Хорошо, но только быстро.

Вольф сел рядом с Хлыновым на гранитную скамью у подножия конного

памятника Генриху IV, спиной к черным башням Консьержери. Внизу, там, где

остров Сите кончался острым мысом, наклонилась к воде плакучая ветла. Здесь

некогда корчились на кострах рыцари ордена Тамплиеров. Вдали, за десятками

мостов, отраженных в реке, садилось солнце в пыльнооранжевое сияние. На

набережных, на железных баржах с песком сидели с удочками французы, добрые

буржуа, разоренные инфляцией, Роллингом и мировой войной. На левом берегу,

на гранитном парапете набережной, далеко, до самого министерства иностранных

дел, скучали под вечерним солнцем букинисты никому уже больше в этом городе

не нужных книг.

Здесь доживал век старый Париж. Еще бродили около книг на набережной,

около клеток с птицами, около унылых рыболовов пожилые личности со

склерозными глазами, усами, закрывающими рот, в разлетайках, в старых

соломенных шляпах… Когда-то это был их город… Вон там, черт возьми, в

Консьержери ревел Дантон, точно бык, которого волокут на бойню. Вон там,

направо, за графитовыми крышами Лувра, где в мареве стоят сады Тюильри, —

там были жаркие дела, когда вдоль улицы Риволи визжала картечь генерала

Галифе. Ах, сколько золота было у Франции! Каждый камень здесь, — если

уметь слушать, — расскажет о великом прошлом. И вот, — сам черт не поймет,

— хозяином в этом городе оказался, заморское чудовище, Роллинг, — теперь

только и остается доброму буржуа закинуть удочку и сидеть с опущенной

головой… Э-хехе! О-ля-ля!..

Раскурив крепкий табак в трубке, Вольф сказал:

— Дело обстоит так. Германская анилиновая компания — единственная,

которая не идет ни на какие соглашения с американцами. Компания получила

двадцать восемь миллионов марок государственной субсидии. Сейчас все усилия

Роллинга направлены на то, чтобы повалить германский анилин.

— Он играет на понижение? — спросил Хлынов.

— Продает на двадцать восьмое этого месяца анилиновые акции на

колоссальные суммы.

— Но это очень важные сведения, Вольф.

— Да, мы попали на след. Роллинг, видно, уверен в игре, хотя акции не

упали ни на пфенниг, а сегодня уже двадцатое… Вы понимаете, на что

единственно он может рассчитывать?

— Стало быть, у них все готово?

— Я думаю, что аппарат уже установлен.

— Где находятся заводы Анилиновой компании?

— На Рейне, около Н. Если Роллинг свалит анилин, он будет хозяином

всей европейской промышленности. Мы не должны допустить до катастрофы. Наш

долг спасти германский анилин. (Хлынов пожал плечом, но промолчал.) Я

понимаю: чему быть-то будет Мы с вами вдвоем не остановим натиска Америки.

Но черт его знает, история иногда выкидывает неожиданные фокусы.

— Вроде революций?

— А хотя бы и так.

Хлынов взглянул на него с некоторым даже удивлением. Глаза у Вольфа

были круглые, желтые» злые.

— Вольф, буржуа не станут спасать Европу.

— Знаю.

— Вот как?

— В эту поездку я насмотрелся… Буржуа — французы, немцы, англичане,

итальянцы — преступно, слепо, цинично распродают старый мир. Вот чем

кончилась культура — аукционом… С молотка!

Вольф побагровел:

— Я обращался к властям, намекал на опасность, просил помочь в

розысках Гарина… Я говорил им страшные слова… Мне смеялись в лицо… К

черту!.. Я не из тех, кто отступает…

— Вольф, что вы узнали на Рейне?

— Я узнал… Анилиновая компания получила от германского правительства

крупные военные заказы. Процесс производства на заводах Анилиновой компании

в наиболее сейчас опасной стадии. У них там чуть ли не пятьсот тонн тетрила

в работе.

Хлынов быстро поднялся. Трость, на которую он опирался, согнулась. Он

снова сел.

— В газетах проскользнула заметка о необходимости возможно отдалить

рабочие городки от этих проклятых заводов. В Анилиновой компании занято

свыше пятидесяти тысяч человек… Газета, поместившая заметку, была

оштрафована… Рука Роллинга…

— Вольф, мы не можем терять ни одного дня.

— Я заказал билеты на одиннадцатичасовой, на сегодня.

— Мы едем в Н.?

— Думаю, что только там можно найти следы Гарина.

— Теперь посмотрите, что мне удалось достать. — Хлынов вынул из

кармана газетные вырезки. — Третьего дня я был у Шельги… Он передал мне

ход своих рассуждении: Роллинг и Гарин должны сноситься между собой…

— Разумеется. Ежедневно.

— Почтой? Телеграфно? Как вы думаете, Вольф?

— Ни в коем случае. Никаких письменных следов.

— Тогда — радио?

— Чтобы орать на всю Европу… Нет…

— Через третье лицо?

— Нет… Я понял, — сказал Вольф, — ваш Шельга молодчина. Дайте

вырезки…

Он разложил их на коленях и внимательно стал прочитывать подчеркнутое

красным:

«Все внимание сосредоточьте на анилине». «Приступаю». «Место найдено».

— «Место найдено», — прошептал Вольф, — это газета из К., городок

близ Н. «… Тревожусь, назначьте день».

«Отсчитайте тридцать пять со дня подписания договора…» Это могут быть

только они. Ночь подписания договора в Фонтенебло — двадцать третьего

прошлого месяца. Прибавьте тридцать пять, — будет двадцать восемь, — срок

продажи акций анилина…

— Дальше, дальше, Вольф… «Какие меры вами приняты?» — это из К.,

спрашивает Гарин. На другой день в парижской газете — ответ Роллинга: «Яхта

наготове. Прибывает на третьи сутки. Будет сообщено по радио». А вот —

четыре дня назад — спрашивает Роллинг: «Не будет ли виден свет?» Гарин

отвечает: «Кругом пустынно. Расстояние пять километров».

— Иными словами, аппарат установлен в горах: ударить лучом за пять

километров можно только с высокого места. Слушайте, Хлынов, у нас ужасно

мало времени. Если взять пять километров за радиус, — в центре заводы, —

нам нужно обшарить местность не менее тридцати пяти километров в окружности.

Есть еще какие-нибудь указания?

— Нет. Я только что собирался позвонить Шельге.

У него должны быть вырезки за вчерашний и сегодняшний день.

Вольф поднялся. Было видно, как под одеждой его вздулись мускулы.

Хлынов предложил позвонить из ближайшего кафе на левом берегу. Вольф

пошел через мост так стремительно, что какой-то старичок с цыплячьей шеей в

запачканном пиджачке, пропитанном, быть может, одинокими слезами по тем,

кого унесла война, затряс головой и долго глядел из-под пыльной шляпы вслед

бегущим иностранцам:

— О-о! Иностранцы… Когда деньги в кармане, то и толкаются и бегают,

как будто бы они дома… О-о… дикари!..

В кафе, стоя у цинкового прилавка, Вольф пил содовую. Ему была видна

сквозь стекло телефонной будки спина разговаривающего Хлынова, — вот у него

поднялись плечи, он весь налез на трубку; выпрямился, вышел из будки; лицо

его было спокойно, но белое, как маска.

— Из больницы ответили, что сегодня ночью Шельга исчез. Приняты все

меры к его разысканию… Думаю, что он убит.

Трещал хворост в очаге, прокопченном за два столетия, с огромными

ржавыми крючьями для колбас и окороков, с двумя каменными святыми по бокам,

— на одном висела светлая шляпа Гарина, на другом засаленный офицерский

картуз. У стола, освещенные только огнем очага, сидели четверо. Перед ними

— оплетенная бутыль и полные стаканы вина.

Двое мужчин были одеты по-городскому, — один скуластый, крепкий, с

низким ежиком волос, у другого — длинное, злое лицо. Третий, хозяин фермы,

где на кухне сейчас происходило совещание, — генерал Субботин, — сидел в

одной холщовой грязной рубашке с закатанными рукавами. Начисто обритая кожа

на голове его двигалась, толстое лицо с взъерошенными усами побагровело от

вина.

Четвертый, Гарин, в туристском костюме, небрежно водя пальцем по краю

стакана, говорил:

— Все это очень хорошо… Но я настаиваю, чтобы моему пленнику, хотя

он и большевик, не было причинено ни малейшего ущерба. Еда — три раза в

день, вино, овощи, фрукты… Через неделю я его забираю от вас…

Бельгийская граница?..

— Три четверти часа на автомобиле, — торопливо подавшись вперед,

сказал человек с длинным лицом.

— Все будет шито-крыто… Я понимаю, господин генерал и господа

офицеры (Гарин усмехнулся), что вы, как дворяне, как беззаветно преданные

памяти замученного императора, действуете сейчас исключительно из высших,

чисто идейных соображений… Иначе бы я и не обратился к вам за помощью…

— Мы здесь все люди общества, — о чем говорить? — прохрипел генерал,

двинув кожей на черепе.

— Условия, повторяю, таковы: за полный пансион пленника я вам плачу

тысячу франков в день. Согласны?

Генерал перекатил налитые глаза в сторону товарищей. Скуластый показал

белые зубы, длиннолицый опустил глаза.

— Ах, вот что, — сказал Гарин, — виноват, господа, — задаточек…

Он вынул из револьверного кармана пачку тысячефранковых билетов и

бросил ее на стол в лужу вина.

— Пожалуйста…

Генерал крякнул, подвинул к себе пачку, осмотрел, вытер ее о живот и

стал считать, сопя волосатыми ноздрями. Товарищи его понемногу стали

придвигаться, глаза их поблескивали.

Гарин сказал, вставая:

— Введите пленника.

Глаза Шельги были завязаны платком. На плечах накинуто автомобильное

кожаное пальто. Он почувствовал тепло, идущее от очага, — ноги его

задрожали. Гарин подставил табурет. Шельга сейчас же сел, уронив на колени

гипсовую руку.

Генерал и оба офицера глядели на него так, что, казалось, дай знак,

мигни, — от человека рожки да ножки останутся. Но Гарин не подал знака.

Потрепав Шельгу по колену, сказал весело:

— Здесь у вас ни в чем не будет недостатка. Вы у порядочных людей, —

им хорошо заплачено. Через несколько дней я вас освобожу. Товарищ Шельга,

дайте честное слово, что вы не будете пытаться бежать, скандалить,

привлекать внимание полиции.

Шельга отрицательно мотнул опущенной головой Гарин нагнулся к нему:

— Иначе трудно будет поручиться за удобство вашего пребывания… Ну,

даете?

Шельга проговорил медленно, негромко:

— Даю слово коммуниста… (Сейчас же у генерала бритая голова на

черепе поползла к ушам, офицеры быстро переглянулись, нехорошо усмехнулись.)

Даю слово коммуниста, — убить вас при первой возможности, Гарин… Даю

слово отнять у вас аппарат и привезти его в Москву… Даю слово, что

двадцать восьмого…

Гарин не дал ему договорить. Схватил за горло…

— Замолчи… Идиот!.. Сумасшедший!..

Обернулся и — повелительно:

— Господа офицеры, предупреждаю вас, этот человек очень опасен, у него

навязчивая идея…

— Я и говорю, — самое лучшее держать его в винном погребе, —

пробасил генерал. — Увести пленника…

Гарин взмахнул бородкой. Офицеры подхватили Шельгу, втолкнули в боковую

дверь и поволокли в погреб. Гарин стал натягивать автомобильные перчатки.

— В ночь на двадцать девятое я буду здесь. Тридцатого вы можете, ваше

превосходительство, прекратить опыты над разведением кроликов, купить себе

каюту первого класса на трансатлантическом пароходе и жить барином хоть на

Пятом авеню в Нью-Йорке.

— Нужно оставить какие-нибудь документы для этого сукиного кота, —

сказал генерал.

— Пожалуйста, любой паспорт на выбор.

Гарин вынул из кармана сверток, перевязанный бечевкой. Это были

документы, похищенные им у Шельги в Фонтенебло. Он еще не заглядывал в них

за недосугом.

— Здесь, видимо, паспорта, приготовленные для меня.

Предусмотрительно… Вот, получайте, ваше превосходительство…

Гарин швырнул на стол паспортную книжку и, продолжая рыться в

бумажнике, — чем-то заинтересовался, — придвинулся к лампе. Брови его

сдвинулись.

— Черт! — И он кинулся к боковой двери, куда утащили Шельгу.

Шельга лежал на каменном полу на матраце. Керосиновая коптилка освещала

сводчатый погреб, пустые бочки, заросли паутины. Гарин некоторое время искал

глазами Шельгу. Стоя перед ним, покусывал губы.

— Я погорячился, не сердитесь, Шельга. Думаю, что все-таки мы найдем с

вами общий язык. Договоримся. Хотите?

— Попытайтесь.

Гарин говорил вкрадчиво, совсем по-другому, чем десять минут назад.

Шельга насторожился. Но пережитое за эту ночь волнение, еще гудящие во всем

теле остатки усыпительного газа и боль в руке ослабляли его внимание. Гарин

присел на матрац. Закурил. Лицо его казалось задумчивым, и весь он —

благожелательный, изящный…

«К чему, подлец, гнет? К чему гнет?» — думал Шельга, морщась от

головной боли.

Гарин обхватил колено, закурил папиросу, поднял глаза к сводчатому

потолку.

— Видите ли, Шельга, прежде всего вам нужно усвоить, что я никогда не

лгу… Может быть, из презрения к людям, но это неважно. Итак: Роллинг с его

миллиардами нужен мне до поры до времени, только… Так же, как и я нужен

Роллингу… Это он, кажется, уже понял, несмотря на тупость… Роллинг

приехал сюда, чтобы колонизировать Европу. Если он этого не сделает, он

лопнет у себя в Америке со своими миллиардами. Роллинг — животное, вся его

задача — переть вперед, бодать, топтать. У него ни на грош фантазии…

Единственная стена, о которую он может расшибить башку, — это Советская

Россия. Он это понимает, и вся его ярость направлена на ваше дорогое

отечество… Русским я себя не считаю (добавил он торопливо), я

интернационалист…

— Разумеется, — с презрительной усмешкой сказал Шельга.

— Наши взаимоотношения таковы: до некоторого времени мы работаем

вместе…

— До двадцать восьмого…

Гарин быстро, с блестящими глазами, с юмором взглянул на Шельгу.

— Вы это высчитали? По газетам?

— Может быть…

— Хорошо… Пусть до двадцать восьмого. Затем неминуемо мы должны

вгрызться друг другу в печенку… Если одолеет Роллинг — Советской России

это будет вдвойне ужасно: мой аппарат окажется у него в руках и тогда с ним

бороться будет вам чрезвычайно трудно… Так вот, тем самым, товарищ Шельга,

что вы пробудете здесь с недельку в соседстве с пауками, вы страшно,

неизмеримо увеличиваете возможность моей победы.

Шельга закрыл глаза. Гарин сидел у него в ногах и курил короткими

затяжками. Шельга проговорил:

— На какой черт вам мое согласие, вы и без согласия продержите меня

здесь, сколько влезет. Говорите уж прямо, что вам нужно…

— Давно бы так… А то-слово коммуниста… Ейбогу, давеча вы мне так

больно сделали, так досадно… Сейчас, кажется, вы уже начинаете

разбираться. Мы с вами враги, правда… Но мы должны работать вместе… С

вашей точки зрения я — выродок, величайший индивидуалист… Я, Петр

Петрович Гарин, милостью сил, меня создавших, с моим мозгом, — не

улыбайтесь, Шельга, — гениальным, да, да, с неизжитыми страстями, от

которых мне и самому тяжело и страшно, с моей жадностью и беспринципностью,

противопоставляю себя, буквально — противопоставляю себя человечеству.

— Ух ты, — сказал Шельга, — ну и сволочь…

— Именно: «Ух ты, сволочь», вы меня поняли. Я — сластолюбец, все

секунды моей жизни я стремлюсь отдать наслаждению. Я бешено тороплюсь

покончить с Роллингом, потому что теряю эти драгоценные секунды. Вы — там,

в России, — воинствующая, материализированная идея. У меня нет никакой

идеи, — сознательно, религиозно ненавижу всякую идею. Я поставил себе цель:

создать такую обстановку (подробно рассказывать не буду, вы утомитесь),

окружить себя таким излишеством, — сады Семирамиды и прочий восточный вздор

— чахлая фантазишка перед моим раем. Я призову всю науку, всю индустрию,

все искусство служить мне. Шельга, вы понимаете, что я для вас — опасность

отдаленная и весьма фантастичная. Роллинг — опасность конкретная, близкая,

страшная. Поэтому до известной точки мы с вами должны идти вместе, до тех

пор, покуда Роллинг не будет растоптан. Большего я не прошу.

— В чем вы хотите, чтобы выразилась моя помощь? — сквозь зубы

проговорил Шельга.

— Нужно, чтобы вы совершили небольшую прогулку по морю.

— Иными словами, вы хотите продолжать мой плен?

— Да.

— Что дадите за то, чтобы я не позвал на помощь первого попавшегося

полицейского, когда вы повезете меня к морю?

— Любую сумму.

— Не хочу никакой суммы!

— Ловко, — сказал Гарин и повертелся на тюфяке. — А за модель моего

аппарата согласитесь? (Шельга засопел.) Не верите? Обману, не отдам? Ну-ка,

подумайте, — обману или нет? (Шельга дернул плечом.) То-то Идея аппарата

проста до глупости… Никакими силами я не смогу долго держать ее в секрете.

Такова судьба гениальных изобретений. После двадцать восьмого во всех

газетах будет описано действие инфракрасных лучей, и немцы, именно немцы,

ровно через полгода построят точно такой же аппарат. Я ничем не рискую.

Берите модель, везите ее в Россию. Да, кстати, у меня ваши паспорта и

бумаги… Пожалуйста, они не нужны больше… Простите, что я в них порылся.

Я страшно любопытен… Что это у вас за снимок татуированного мальчишки?

— Так, один беспризорный, — сейчас же ответил Шельга, понимая сквозь

головную боль, что Гарин подбирается к самому главному, для чего и пришел в

подвал.

— На обороте карточки помечено двенадцатое число прошлого месяца,

значит, вы снимали мальчишку накануне отъезда?.. И фотографию взяли с собой,

чтобы показать мне? В Ленинграде вы ее никому не показывали?

— Нет, — сквозь зубы ответил Шельга.

— А мальчишку куда дели? Так, так, я и не заметил, — тут даже имя

поставлено: Иван Гусев. В гребном клубе, что ли, снимали, на террасе? Узнаю,

места знакомые… Что же вам мальчишка рассказывал? Манцев жив?

— Жив.

— Он нашел то, что они там искали?

— Кажется, нашел.

— Вот видите, я всегда верил в Манцева.

Гарин рассчитал верно. У Шельги так устроена была голова, что врать он

никак не мог — и по брезгливости и потому еще, что лганье считал дешевкой в

игре и в борьбе. Через минуту Гарин узнал всю историю появления Ивана в

гребном клубе и все, что он рассказал о работах Манцева.

— Итак, — Гарин поднялся, весело потер руки, — если двадцать

девятого ночью мы поедем на автомобиле, модель аппарата будет с нами, — вы

укажете любое место, где мы аппаратик припрячем до времени… Так вот:

достаточной будет для вас такая гарантия? Согласны?

— Согласен.

— Добиваться моей смерти не будете?

— В ближайшее время — не буду.

— Я прикажу перевести вас наверх, здесь слишком сыро, —

поправляйтесь, пейте, кушайте всласть.

Гарин подмигнул и вышел.

— Ваше имя, фамилия?

— Ротмистр Кульневского полка Александр Иванович Волшин, — ответил

широкоскулый офицер, вытягиваясь перед Гариным.

— На какие средства существуете?

— Поденная работа у генерала Субботина по разведению кроликов,

двадцать су в день, харчи его. Был шофером, неплохо зарабатывал, однополчане

уговорили пойти делегатом на монархический съезд. На первом же заседании

сгоряча въехал в морду полковнику Шерстобитову, кирилловцу. Лишен полномочий

и потерял службу.

— Предлагаю опасную работу. Крупный гонорар. Согласны?

— Так точно.

— Вы поедете в Париж. Получите рекомендацию. Будете зачислены на

службу. С бумагами и мандатом выедете в Ленинград… Там вот по этой

фотографии отыщете одного мальчишку…

Прошло пять дней. Ничто не нарушало покоя прирейнского небольшого

городка К., лежащего в зеленой и влажной долине вблизи знаменитых заводов

Анилиновой компании.

Ни извилистых улицах с узкими тротуарами с утра весело постукивали

деревянные подошвы школьников, раздавались тяжелые шаги рабочих, женщины

катили детские колясочки в тень лип к речке… Из парикмахерской выходил

парикмахер в парусиновом жилете и ставил на тротуар стремянку. Подмастерье

лез на нее чистить и без того сверкающую вывеску на штанге — медный тазик и

белый конский хвост. В кофейне вытирали зеркальные стекла. Громыхала на

огромных колесах телега с пустыми пивными бочками.

Это был старый, весь выметенный, опрятный городок, тихий в дневные

часы, когда солнце греет горбатую плиточную мостовую, оживающий

неторопливыми голосами на закате, когда возвращаются с заводов рабочие и

работницы, загораются огни в кофейнях и старичок фонарщик в коротком плаще,

бог знает какой древности, идет, шаркая деревянными подошвами, зажигать

фонари.

Из ворот рынка выходили жены рабочих и бюргеров с корзинами. Прежде в

корзиночках лежали живность, овощи и фрукты, достойные натюрмортов

Снайдерса. Теперь — несколько картофелин, пучочек луку, брюква и немного

серого хлеба.

Странно. За четыре столетия черт знает как разбогатела Германия. Какую

славу знали ее сыны. Какими надеждами светились голубые германские глаза.

Сколько пива протекло по запрокинутым русым бородам. Сколько биллионов

киловатт освободилось человеческой энергии…

И вот, все это напрасно. В кухоньках — пучочек луку на изразцовой

доске, и у женщин давнишняя тоска в голодных глазах.

Вольф и Хлынов, в пыльной обуви, с пиджаками, перекинутыми через руку,

с мокрыми лбами, — перешли горбатый мостик и стали подниматься по шоссе под

липами в К.

Солнце уходило за невысокие горы. В золотистом вечернем свете еще

дымились трубы Анилиновой компании. Корпуса, трубы, железнодорожные пути,

черепицы амбаров подходили по склонам холмов к самому городу.

— Там, я уверен, — сказал Вольф и указал рукой на красноватые скалы в

закате, — если выбирать лучший пункт для обстрела заводов, я бы выбрал

только там.

— Хорошо, хорошо, но осталось только три дня, Вольф…

— Ну что ж, с южной стороны не может быть никакой опасности, —

слишком отдаленно. Северный и восточный секторы обшарены до последнего

камня. Три дня нам хватит.

Хлынов обернулся к засиневшим на севере лесистым долгам, глубокие тени

лежали между ними. В той стороне Вольф и Хлынов облазили за эти пять дней и

ночей каждую впадину, где могла бы притаиться постройка, — дача или барак,

— с окнами на заводы.

Пять суток они не раздевались, спали в глухие часы ночи, привалившись

где попало. Ноги перестали даже болеть. По каменистым дорогам, тропинкам,

прямиком через овраги и заборы они исколесили кругом города по горам почти

сто километров. Но нигде ни малейшего присутствия Гарина. Встречные

крестьяне, фермеры, прислуга с дач, лесничие, сторожа — только разводили

руками:

— Во всей округе нет никого из приезжих, здешние все нам известны.

Оставался западный сектор, наиболее тяжелый. По карте там находилась

пешеходная дорога к скалистому плато, где лежали знаменитые развалины замка

«Прикованного скелета», рядом с ним, как и полагалось в таких случаях,

находился пивной ресторан «К прикованному скелету».

В развалинах действительно показывали остатки подземелья и за железной

решеткой — огромный скелет в ржавых цепях, в сидячем положении. Изображения

его продавались повсюду на открытках, на разрезных ножах и пивных кружках.

Можно было даже сфотографироваться за двадцать пфеннигов рядом со скелетом и

послать открытку знакомым или любимой девушке. По воскресеньям развалины

пестрели отдыхающими обывателями, ресторан хорошо торговал. Бывали

иностранцы.

Но после войны интерес к знаменитому скелету упал. Обыватели

захудосочели и ленились в праздничные дни лазить на крутую гору, —

предпочитали располагаться с бутербродами и полубутылками пива вне

исторических воспоминаний — на берегу речки, под липами. Хозяин ресторана

«К прикованному скелету» не мог уже со всем тщанием поддерживать порядок в

развалинах. И бывало, что целыми неделями, не обеспокоенный ничьим

присутствием, средневековый скелет глядел пустыми впадинами черепа на

зеленую долину, где некогда в роковой день его сбил с седла владетель замка,

— глядел на кирки с петухами и шпилями, на трубы заводов, где в мировом

масштабе готовили нарывный газ, тетрил и прочие дьявольские фабрикаты,

отбивавшие у населения охоту к историческим воспоминаниям, к открыткам с

изображением скелета и, пожалуй, к самой жизни.

В эти места и направлялись сейчас Вольф и Хлынов. Они зашли

подкрепиться в кофейню на городской площади и долго изучали карту местности,

расспрашивали кельнера. Достопримечательностями в западной части долины

оказалась, кроме развалин и ресторана, еще и вилла разорившегося за

последние годы фабриканта пишущих машин. Вилла стояла на западных склонах, и

со стороны города ее не было видно. Фабрикант жил в ней один, безвыездно.

Полная луна взошла перед рассветом. То, что казалось неясным

нагромождением камней и скал, отчетливо выступало в лунном свете, легли

бархатные тени от уцелевших сводов, потянулись вниз, в овраг, остатки

крепостной стены, поросшей корявыми деревцами и путаницей ежевики, ожила

квадратная башня, старейшая часть замка, построенная норманнами, или, как ее

называли на открытках, — Башня пыток».

С восточной стороны к ней примыкали кирпичные своды, здесь, видимо,

была когда-то галерея, соединявшая древнюю башню с жилым замком. От всего

этого остались фундаменты, щебень да разбросанные капители колонн из

песчаника. У основания башни под крестовым сводом, образующим раковину,

сидел «Прикованный скелет».

Вольф долго смотрел на него, навалившись локтями на решетку, затем

повернулся к Хлынову и сказал:

— Теперь смотрите сюда.

Глубоко внизу под лунным светом лежала долина, подернутая дымкой.

Серебристая чешуя играла на реке в тех местах, где вода сквозила из-под

древесных кущ. Городок казался игрушечным. Ни одного освещенного окна. За

ним налево горели сотни огней Анилиновой компании. Поднимались белые клубы

дыма, розовый огонь вырывался из труб. Доносились свистки паровозов,

какой-то грохот.

— Я прав, — сказал Вольф, — только с этого плато можно ударить

лучом. Смотрите, вот то — склады сырья, там, за земляным валом — склады

полуфабрикатов, они совсем открыты, там длинные корпуса производства серной

кислоты по русскому способу — из серного колчедана. А вон те, в стороне,

круглые крыши — производство анилина и всех этих дьявольских веществ,

которые взрываются иногда по собственному капризу.

— Хорошо, Вольф, если предположить, что Гарин поставит аппарат только

в ночь на двадцать восьмое, все же должны быть какие-то признаки

предварительной установки.

— Нужно осмотреть развалины. Я облазаю башню, вы — стены и своды… В

сущности, лучше места, где сидит эта скелетина, не выдумаешь.

— В семь часов сходимся в ресторане.

— Ладно.

В восьмом часу утра Вольф и Хлынов пили молоко на деревянной веранде

ресторана «К прикованному скелету». Ночные поиски были безуспешны. Сидели

молча, подперев головы. За эти дни они так изучили друг друга, что читали

мысли. Хлынов, более впечатлительный и менее склонный доверять себе, много

раз начинал пересматривать весь ход рассуждении, которые привели его и

Вольфа из Парижа в эти, казалось, совсем безобидные места. На чем основано

было это убеждение? На двух-трех строчках из газет.

— Не окажемся ли мы в дураках, Вольф?

На это Вольф отвечал:

— Человеческий ум ограничен. Но всегда для дела разумнее полагаться на

него, чем сомневаться. К тому же, если мы ничего не найдем и дьявольское

предприятия? Гарина окажется нашей выдумкой, то и слава богу. Мы исполнили

свой долг.

Кельнер принес яичницу и две кружки пива. Появился хозяин,

багрово-румяный толстяк:

— Доброе утро, господа! — И, посвистывая одышкой, он озабоченно ждал,

когда гости утолят аппетит. Затем протянул руку к долине, еще голубоватой и

сверкающей влагой: — Двадцать лет я наблюдаю… Дело идет к концу, — вот

что я скажу, мои дорогие господа… Я видел мобилизацию. Вон по той дороге

шли войска. Это были добрые германские колонны. (Хозяин выкинул, как пружину

над головой, жирный указательный палец.) Это были зигфриды — те самые, о

которых писал Тацит: могучие, наводившие ужас, в шлемах с крылышками. Обер,

еще две кружки пива господам… В четырнадцатом году зигфриды шли покорять

вселенную. Им не хватало только щитов, — вы помните старый германский

обычай: издавать воинственные крики, прикладывая щит ко рту, чтобы голос

казался страшнее. Да, я видел кавалерийские зады, плотно сидевшие на

лошадях… Что случилось, я хочу спросить? Или мы разучились умирать в

кровавом бою? Я видел, как войска проходили обратно. Кавалеристы все еще

плотно, черт возьми, сидели на седлах… Германцы не были разбиты на поле.

Их пронзили мечами в постелях, у их очагов…

Хозяин выпученными глазами обвел гостей, обернулся к развалинам, лицо

его стало кирпичного цвета. Медленно он вытащил из кармана пачку открыток и

хлопнул ею по ладони:

— Вы были в городе, я спрошу: видали вы хотя бы одного немца выше пяти

с половиной футов росту? А когда эти пролетарии возвращаются с заводов, вы

слышали, чтобы один хотя бы имел смелость громко сказать: «Дейчланд»? А вот

о социализме эти пролетарии хрипят за пивными кружками.

Хозяин ловко бросил на стол пачку открыток, рассыпавшихся веером… Это

были изображения скелета — просто скелета и германца с крылышками, скелета

и воина четырнадцатого года в полной амуниции.

— Двадцать пять пфеннигов штука, две марки пятьдесят пфеннигов за

дюжину, — сказал хозяин с презрительной гордостью, — дешевле никто не

продаст, это добрая довоенная работа, — цветная фотография, в глаза

вставлена фольга, это производит неизгладимое впечатление… И вы думаете —

эти трусы-буржуа, эти пяти с половиной футовые пролетарии покупают мои

открытки? Пфуй… Вопрос поставлен так, чтобы я снял Карла Либкнехта рядом

со скелетом…

Он опять надулся кровью и вдруг захохотал:

— Подождут!.. Обер, положите в наши оригинальные конверты по дюжине

открыток господам… Да, да, приходится изворачиваться. Я покажу вам мой

патент… Гостиница «К прикованному скелету» будет продавать это сотнями…

Здесь я иду в ногу с нашим временем и не отступаю от принципов.

Хозяин ушел и сейчас же вернулся с небольшим, в виде коробки от сигар,

ящичком. На крышке его был выжжен по дереву все тот же скелет.

— Желаете испробовать? Действует не хуже, чем на катодных лампах. —

Он живо приладил провод и слуховые трубки, включил радиоприемник в штепсель,

пристроенный под столом. — Стоит три марки семьдесят пять пфеннигов, без

слуховых трубок, разумеется. — Он протянул наушники Хлынову. — Можно

слушать Берлин, Гамбург, Париж, если это доставит вам удовольствие. Я вас

соединю с Кельнским собором, сейчас там обедня, вы услышите орган, это

колоссально… Поверните рычажок налево… В чем дело? Кажется, опять мешает

проклятый Штуфер? Нет?

— Кто мешает? — спросил Вольф, нагибаясь к аппарату.

— Разорившийся фабрикант пишущих машин Штуфер, пьяница и

сумасшедший… Два года тому назад он поставил у себя на вилле радиостанцию.

Потом разорился. И вот недавно станция опять заработала…

Хлынов, странно блестя глазами, опустил трубку:

— Вольф, — платите и идемте.

Когда через несколько минут, отвязавшись от говорливого хозяина, они

вышли за калитку ресторана, Хлынов изо всей силы сжал руку Вольфа:

— Я — слышал, я узнал голос Гарина…

В это утро, часом раньше, на вилле Штуфера, расположенной на западном

склоне тех же холмов, в полутемной столовой за столом сидел Штуфер и

разговаривал с невидимым собеседником Вернее, это были обрывки фраз и

ругательств. На обсыпанном пеплом столе валялись пустые бутылки, окурки

сигар, воротничок и галстук Штуфера. Он был в одном белье, чесал рыхлую

грудь, пялился на электрическую лампочку, единственную горевшую в огромной

железной люстре, и, сдерживая отрыжку, ругал вполголоса последними словами

человеческие образы, выплывавшие в его пьяной памяти.

Торжественно башенным боем столовые часы пробили семь. Почти тотчас же

послышался шум подъехавшего автомобиля. В столовую вошел Гарин, весь

пронизанный утренним ветром, насмешливый, зубы оскалены, кожаный картуз на

затылке:

— Опять всю ночь пьянствовали?

Штуфер покосился налитыми глазами. Гарин ему нравился. Он щедро платил

за все. Не торгуясь, снял на летние месяцы виллу вместе с винным погребом,

предоставив Штуферу расправляться самому со старыми рейнскими, французским

шампанским и ликерами. Чем он занимался, черт его знает, видимо,

спекуляцией, но он ругательски ругал американцев, разоривших Штуфера два

года тому назад, он презирал правительство и называл людей вообще сволочью,

— это тоже было хорошо. Он привозил в автомобиле такую жратву, что даже в

лучшие времена Штуфер не позволял себе и думать намазывать столовой ложкой

драгоценные страсбургские паштеты, русскую икру, любительские камамберы,

кишащие сверху белыми червяками. Могло даже показаться, что в его расчеты

входило непрерывно держать Штуфера мертвецки пьяным.

— Как будто вы-то всю ночь богу молились, — прохрипел Штуфер.

— Премило провел время с девочками в Кельне и, видите, свеж и не сижу

в подштанниках. Вы падаете, Штуфер. Кстати, меня предупредили о не совсем

приятной вещи… Оказывается, ваша вилла стоит слишком близко к химическим

заводам… Как на пороховом погребе…

— Вздор, — заорал Штуфер, — опять какая-то сволочь подкапывается…

На моей вилле вы в полнейшей безопасности…

— Тем лучше. Дайте-ка ключ от сарая.

Крутя за цепочку ключ, Гарин вышел в сад, где стоял небольшой

застекленный сарай под мачтами антенны. Кое-где на запущенных куртинах

стояли керамиковые карлики, загаженные птицами. Гарин отомкнул стеклянную

дверь, вошел, распахнул окна. Облокотился на подоконник и так стоял

некоторое время, вдыхая утреннюю свежесть. Почти двадцать часов он провел в

автомобиле, заканчивая дела с банками и заводами. Теперь все было в порядке

перед двадцать восьмым числом.

Он не помнил, сколько времени так простоял у окна. Потянулся, закурил

сигару, включил динамо, осмотрел и настроил аппараты. Затем встал перед

микрофоном и заговорил громко и раздельно:

— Зоя, Зоя, Зоя, Зоя… Слушайте, слушайте, слушайте… Будет все так,

как ты захочешь. Только умей хотеть. Ты мне нужна. Без тебя мое дело

мертвое. На днях буду в Неаполе. Точно сообщу завтра. Не тревожься ни о чем.

Все благоприятствует…

Он помолчал, затянулся сигарой и снова начал: «Зоя, Зоя, Зоя…» Закрыл

глаза. Мягко гудело динамо, и невидимые молнии срывались одна за другой с

антенны.

Проезжай сейчас артиллерийский обоз — Гарин наверное не расслышал бы

шума. И он не слышал, как в конце лужайки покатились камни под откос. Затем

в пяти шагах от павильона раздвинулись кусты, и в них на уровень

человеческого глаза поднялся вороненый ствол кольта.

Роллинг взял телефонную трубку:

— Да.

— Говорит Семенов. Только что перехвачено радио Гарина. Разрешите

прочесть?..

— Да.

— «Будет все так, как ты хочешь, только умей хотеть», — начал читать

Семенов, кое-как переводя с русского на французский. Роллинг слушал, не

издавая ни звука.

— Все?

— Так точно, все.

— Запишите, — стал диктовать Роллинг: — немедленно настроить

отправную станцию на длину волны четыреста двадцать один. Завтра десятью

минутами раньше того времени, когда вы перехватили сегодняшнюю телеграмму,

начнете отправлять радио: «Зоя, Зоя, Зоя… Случилось неожиданное несчастье.

Необходимо действовать. Если вам дорога жизнь вашего друга, высадитесь в

пятницу в Неаполе, остановитесь в гостинице «Сплендид», ждите известий до

полудня субботы». Это вы будете повторять непрерывно, слышите ли, непрерывно

громким и убедительным голосом. Все.

Роялинг позвонил.

— Немедленно найти и привести ко мне Тыклинского, — сказал он

вскочившему в кабинет секретарю. — Немедленно ступайте на аэродром.

Арендуйте или купите — безразлично — закрытый пассажирский аэроплан.

Наймите пилота и бортмеханика. К двадцать восьмому приготовьте все к

отлету…

Весь остальной день Вольф и Хлынов провели в К. Бродили по улицам,

болтали о разных пустяках с местными жителями, выдавая себя за туристов.

Когда городок затих, Вольф и Хлынов пошли в горы. К полуночи они уже

поднимались по откосу в сад Штуфера. Было решено объявить себя

заблудившимися туристами, если полиция обратит на них внимание. Если их

задержат, — арест был безопасен: их алиби мог установить весь город. После

выстрела из кустов, когда ясно было видно, как у Гарина брызнули осколки

черепа, Вольф и Хлынов меньше чем через сорок минут были уже в городе.

Они перелезли через низкую ограду, осторожно обогнули поляну за кустами

и вышли к дому Штуфера. Остановились, переглянулись, ничего не понимая. В

саду и в доме было спокойно и тихо. Несколько окон освещено. Большая дверь,

ведущая прямо в сад, раскрыта. Мирный свет падал на каменные ступени, на

карликов в густой траве. На крыльце, на верхней ступени, сидел толстый

человек и тихо играл на флейте. Рядом с ним стояла оплетенная бутыль. Это

был тот самый человек, который утром неожиданно появился на тропинке близ

радиопавильона и, услышав выстрел, повернулся и шаткой рысью побежал к дому.

Сейчас он благодушествовал, как будто ничего не случилось.

— Пойдем, — прошептал Хлынов, — нужно узнать.

Вольф проворчал:

— Я не мог промахнуться.

Они пошли к крыльцу. На полдороге Хлынов проговорил негромко:

— Простите за беспокойство… Здесь нет собак?

Штуфер опустил флейту, повернулся на ступеньке, вытянул шею,

вглядываясь в две неясные фигуры.

— Ну, нет, — протянул он, — собаки здесь злые.

Хлынов объяснил:

— Мы заблудились, хотели посетить развалины «Прикованного скелета»…

Разрешите отдохнуть.

Штуфер ответил неопределенным мычанием. Вольф и Хлынов поклонились,

сели на нижние ступени, — оба настороженные, взволнованные. Штуфер

поглядывал на них сверху.

— Между прочим, — сказал он, — когда я был богат, в сад спускались

цепные кобели. Я не любил нахалов и ночных посетителей. (Хлынов быстро пожал

Вольфу руку, — молчите, мол.) Американцы меня разорили, и мой сад сделался

проезжей дорогой для бездельников, хотя повсюду прибиты доски с

предупреждением о тысяче марок штрафа. Но Германия перестала быть страной,

где уважают закон и собственность. Я говорил человеку, арендовавшему у меня

виллу: обнесите сад колючей проволокой и наймите сторожа. Он не послушался

меня и сам виноват…

Подняв камешек и бросив его в темноту, Вольф спросил:

— Что-нибудь случилось неприятное у вас из-за этих посетителей?

— Сказать «неприятное» — слишком сильно, но — смешное. Не далее, как

сегодня утром. Во всяком случае, мои экономические интересы не затронуты, и

я буду предаваться моим развлечениям.

Он приложил флейту к губам и издал несколько пронзительных звуков.

— В конце концов, какое мне дело, живет он здесь или пьянствует с

девочками в Кельне? Он заплатил все до последнего пфеннига… Никто не смеет

бросить ему упрека. Но, видите ли, он оказался нервным господином. За время

войны можно было привыкнуть к револьверным выстрелам, черт возьми. Уложил

все имущество, до свиданья, до свиданья… Что ж — скатертью дорога.

— Он уехал совсем? — внезапно громко спросил Хлынов.

Штуфер приподнялся, но снова сел. Видно было, как щека его, на которую

падал свет из комнаты, расплылась, — маслянистая, ухмыляющаяся. Заколыхался

толстый живот.

— Так и есть, он меня предупредил: непременно об его отъезде будут у

меня спрашивать двое джентльменов. Уехал, уехал, дорогие джентльмены. Не

верите, пойдемте, покажу его комнаты. Если вы его друзья, — пожалуйста,

убедитесь… Это ваше право, — за комнаты заплачено…

Штуфер опять хотел встать, — ноги его никак не держали. Больше от,

него ничего нельзя было добиться путного. Вольф и Хлынов вернулись в город.

За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Только на мосту, над

черной водой, где отражался фонарь, Вольф вдруг остановился, стиснул кулаки:

— Что за чертовщина! Я же видел, как у него разлетелся череп…

Небольшой и плотный человек с полуседыми волосами, приглаженными на

гладкий пробор, в голубых очках, прикрывающих больные глаза, стоял у

изразцовой печи и, опустив голову, слушал Хлынова.

Сначала Хлынов сидел на диване, затем пересел на подоконник, затем

начал бегать по небольшой приемной комнате советского посольства.

Он рассказывал о Гарине и Роллинге. Рассказ был точен и последователен,

но Хлынов и сам чувствовал невероятность всех нагромоздившихся событий.

— Предположим, мы с Вольфом ошибаемся… Прекрасно, — мы счастливы,

если ошибаемся в выводах. Но все же пятьдесят процентов за то, что

катастрофа будет. Нас должны интересовать только эти пятьдесят процентов.

Вы, как посол, можете убедить, повлиять, раскрыть глаза… Все это ужасно

серьезно. Аппарат существует. Шельга дотрагивался до него рукой. Действовать

нужно немедленно, сию минуту. В вашем распоряжении не больше суток. Завтра в

ночь все это должно разразиться. Вольф остался в К Он делает, что может,

чтобы предупредить рабочих, профсоюзы, городское население, администрацию

заводов. Разумеется, ну, разумеется, — никто не верит… Вот даже вы…

Посол, не поднимая глаз, промолчал.

— В редакции местной газеты над нами смеялись до слез… В лучшем

случае нас считают сумасшедшими.

Хлынов сжал голову, — нечесаные клочья волос торчали между грязными

пальцами. Лицо его было осунувшееся, пыльное. Побелевшие глаза остановились,

как перед видением ужаса. Посол осторожно, из-за края очков, взглянул на

него:

— Почему вы раньше не обратились ко мне?

— У нас не было фактов… Предположения, выводы — все на грани

фантастики, безумия… Мне и сейчас минутами сдается, — проснусь — и

вздохну облегченно… Но уверяю вас — я в здравом уме. Восемь суток мы с

Вольфом не раздевались, не ложились спать.

После молчания посол сказал серьезно:

— Я уверен, что вы не мистификатор, товарищ Хлынов. Скорее всего вы

поддались навязчивой идее, — он быстро поднял руку, останавливая отчаянное

движение Хлынова, — но для меня убедительно прозвучали ваши пятьдесят

процентов. Я поеду и сделаю все, что в моих силах…

Двадцать восьмого с утра на городской площади в К. собирались кучками

обыватели и, одни с недоумением, другие с некоторым страхом, обсуждали

странные прокламации, прилепленные жеваным хлебом к стенам домов на

перекрестках.

«Ни власть, ни заводская администрация, ни рабочие союзы, — никто не

пожелал внять нашему отчаянному призыву. Сегодня, — мы в этом уверены, —

заводам, городу, всему населению грозит гибель. Мы старались предотвратить

ее, но негодяи, подкупленные американскими банкирами, оказались неуловимы.

Спасайтесь, бегите из города на равнину. Верьте нам во имя вашей жизни, во

имя ваших детей, во имя бога».

Полиция догадывалась, кто писал прокламации, и разыскивала Вольфа. Но

он исчез. К середине дня городские власти выпустили афиши, предупреждения —

ни в каком случае не покидать города и не устраиватать паники, так как,

видимо, шайка мошенников намерена похозяйничать этой ночью в покинутых

домах.

«Граждане, вас дурачат. Обратитесь к здравому смыслу. Мошенники сегодня

же будут обнаружены, схвачены, и с ними поступят по закону»

Власти попали в точку, пугающая тайна оказалась простой, как репа.

Обыватели сразу успокоились и уже посмеивались: «А ловко было придумано, —

похозяйничали бы эти ловкачи по магазинам, по квартирам, — хаха. А мы-то,

дураки, всю бы ночь тряслись от страха на равнине».

Настал вечер, такой же, как тысячи вечеров, озаривший городские окна

закатным светом. Успокоились птицы по деревьям. На реке, на сырых берегах,

заквакали лягушки. Часы на кирпичной кирке проиграли «Вахт ам Рейн», на

страх паршивым французам, и прозвонили восемь. Из окон кабачков мирно

струился свет, завсегдатаи не спеша мочили усы в пивной пене. Успокоился и

хозяин загородного ресторана «К прикованному скелету», — походил по пустой

террасе, проклял правительство, социалистов и евреев, приказал закрыть

ставни и поехал на велосипеде в город к любовнице.

В этот час по западному склону холмов, по малопроезжей дороге, почти

бесшумно и без огней, промчался автомобиль. Заря уже погасла, звезды были

еще не яркие, за горами разливалось холодноватое сияние, — всходила луна.

На равнине кое-где желтели огоньки. И только в стороне заводов не утихала

жизнь.

Над обрывом, там, где кончались развалины замка, сидели Вольф и Хлынов.

Они еще раз облазили все закоулки, поднялись на квадратную башню, — нигде

ни малейшего намека на приготовления Гарина. Одно время им показалось, что

вдалеке промчался автомобиль. Они прислушивались, вглядывались. Вечер был

тих, пахло древним покоем земли. Иногда движения воздушных струй доносили

снизу сырость цветов.

— Смотрел по карте, — сказал Хлынов, — если мы спустимся в западном

направлении, то пересечем железную дорогу на полустанке, где останавливается

почтовый, в пять тридцать. Не думаю, чтобы там тоже дежурила полиция.

Вольф ответил:

— Смешно и глупо все это кончилось. Человек еще слишком недавно

поднялся с четверенек на задние конечности, слишком еще тяготеют над ним

миллионы веков непросветленного зверства. Страшная вещь — человеческая

масса, не руководимая большой идеей. Людей нельзя оставлять без вожаков. Их

тянет стать на четвереньки.

— Ну что это уж вы так, Вольф?..

— Я устал. — Вольф сидел на куче камней, подперев кулаками крепкий

подбородок. — Разве хоть на секунду вам приходило в голову, что двадцать

восьмого нас будут ловить, как мошенников и грабителей? Если бы вы видели,

как эти представители власти переглядывались, когда я распинался перед

ними… Ах, какой же я дурак! И они правы, — вот в чем дело. Они никогда не

узнают, что им грозило…

— Если бы не ваш выстрел, Вольф…

— Черт! Если бы я не промахнулся… Я готов десять лет просидеть в

каторжной тюрьме, только бы доказать этим идиотам…

Голос Вольфа теперь гулко отдавался в развалинах. В тридцати шагах от

разговаривающих, — совершенно так же, как охотник крадется под глухариное

токанье, — в тени полуобвалившейся стены пробирался Гарин. Ему были ясно

видны очертания двух людей над обрывом, слышно каждое слово. Открытое место

между концом стены и башней он прополз. В том месте, где к подножью башни

примыкала сводчатая пещера «Прикованного скелета», лежал осколок колонны из

песчаника. Гарин скрылся за ним. Раздался хруст камня и скрип заржавленного

железа. Вольф вскочил:

— Вы слышали?

Хлынов глядел на кучу камней, где под землей исчез Гарин. Они побежали

туда. Обошли кругом башни.

— Здесь водятся лисы, — сказал Вольф.

— Нет, скорее всего это крикнула ночная птица.

— Нужно уходить. Мы с вами начинаем галлюцинировать…

Когда они подошли к обрывистой тропинке, уводящей из развалин на горную

дорогу, раздался второй шум, — будто что-то упало и покатилось. Вольф весь

затрясся. Они долго слушали, не дыша. Сама тишина, казалось, звенела в ушах.

«Сплю-сплю, сплю-сплю» — кротко и нежно то там, то вот — совсем низко —

покрикивал, летая, невидимый козодой.

— Идем.

— Да, глупо.

На этот раз они решительно и не оборачиваясь зашагали вниз. Это спасло

одному из них жизнь.

Вольф не совсем был неправ, когда уверял, что у Гарина брызнули осколки

черепа. Когда Гарин, на секунду замолчав перед микрофоном, потянулся за

сигарой, дымившейся на краю стола, слуховая чашечка из эбонита, которую он

прижимал к уху, чтобы контролировать свой голос при передаче, внезапно

разлетелась вдребезги. Одновременно с этим он услышал резкий выстрел и

почувствовал короткую боль удара в левую сторону черепа. Он сейчас же упал

на бок, перевалился ничком и замер. Он слышал, как завыл Штуфер, как

зашуршали шаги убегающих людей.

«Кто — Роллинг или Шельга?» Эту загадку он решал, когда часа через два

мчался на автомобиле в Кельн. Но только сейчас, услышав разговор двух людей

на краю обрыва, разгадал. Молодчина Шельга… Но все-таки, ай-ай, —

прибегать к недозволенным приемам…

Он отсунул осколок колонны, прикрывавшей ржавую крышку люка,

проскользнул под землей и с электрическим фонариком поднялся по разрушенным

ступеням в «каменный мешок» — одиночку, сделанную в толще стены нормандской

башни. Это была глухая камера, шага по два с половиной в длину и ширину. В

стене еще сохранились бронзовые кольца и цепи. У противоположной стены на

грубо сколоченных козлах стоял аппарат. Под ним лежали четыре жестянки с

динамитом. Против дула аппарата стена была продолблена и отверстие с

наружной стороны прикрыто костяком «Прикованного скелета».

Гарин погасил фонарь, отодвинул в сторону дуло и, просунув руку в

отверстие, сбросил костяк. Череп отскочил и покатился. В отверстие были

видны огни заводов. У Гарина были зоркие глаза. Он различал даже крошечные

человеческие фигуры, двигающиеся между постройками. Все тело его дрожало.

Зубы стиснуты. Он не предполагал, что так трудно будет подойти к этой

минуте. Он снова направил аппарат дулом в отверстие, приладил. Откинул

заднюю крышку, осмотрел пирамидки. Все это было приготовлено еще неделю тому

назад. Второй аппарат и старая модель лежали у него внизу, в роще, в

автомобиле.

Он захлопнул крышку и положил руку на рычажок магнето, которым

автоматически зажигались пирамидки. Он дрожал с головы до ног. Не совесть

(какая уж там совесть после мировой войны!), не страх (он был слишком

легкомыслен), не жалость к обреченным (они были слишком далеко) обдавали его

ознобом и жаром. Он с ужасающей ясностью понял, что вот от одного этого

оборота рукоятки он становится врагом человечества. Это было чисто

эстетическое переживание важности минуты.

Он даже снял было руку с рычажка и полез в карман за папиросами. И

тогда его взволнованный мозг ответил на движение руки: «Ты медлишь, ты

наслаждаешься, это — сумасшествие…»

Гарин закрутил магнето. В аппарате вспыхнуло и зашипело пламя. Он

медленно стал поворачивать микрометрический винт.

Хлынов первый обратил внимание на странный клубочек света высоко в

небе.

— А вот еще один, — сказал он тихо. Они остановились на половине

дороги над обрывом и глядели, подняв головы. Пониже первого, над очертаниями

деревьев, возник второй огненный клубок и, роняя искры, как догоревшая

ракета, стал падать…

— Это горят птицы, — прошептал Вольф, — смотрите.

Над лесом на светлой полосе неба летел торопливо, неровным полетом,

должно быть, козодой, кричавший давеча: «Сплю-сплю». Он вспыхнул,

перевертываясь, и упал.

— Они задевают за проволоку.

— Какую проволоку?

— Разве не видите, Вольф?

Хлынов указал на светящуюся, прямую, как игла нить. Она шла сверху, от

развалин по направлению заводов Анилиновой компании. Путь ее обозначался

вспыхивающими листочками, горящими клубками птиц. Теперь она светилась ярко,

— большой отрезок ее перерезывал черную стену сосен.

— Она опускается! — крикнул Вольф. И не окончил. Оба поняли, что это

была за нить. В оцепенении они могли следить только за ее направлением.

Первый удар луча пришелся по заводской трубе, — она заколебалась,

надломилась посредине и упала. Но это было очень далеко, и звук падения не

был слышен.

Почти сейчас же влево от трубы поднялся столб пара над крышей длинного

здания, порозовел, перемешался с черным дымом. Еще левее стоял пятиэтажный

корпус. Внезапно все окна его погасли. Сверху вниз, по всему фасаду, побежал

огненный зигзаг, еще и еще…

Хлынов закричал, как заяц… Здание осело, рухнуло, его костяк

закутался облаками дыма.

Тогда только Вольф и Хлынов кинулись обратно в гору, к развалинам

замка. Пересекая извивающуюся дорогу, лезли на крутизны по орешнику и

мелколесью. Падали, соскальзывая вниз. Рычали, ругались, — один по-русски,

другой по-немецки. И вот до них долетел глухой звук, точно вздохнула земля.

Они обернулись. Теперь был виден весь завод, раскинувшийся на много

километров. Половина зданий его пылала, как картонные домики. Внизу, у

самого города, грибом поднимался серо-желтый дым. Луч гиперболоида бешено

плясал среди этого разрушения, нащупывая самое главное — склады взрывчатых

полуфабрикатов. Зарево разливалось на полнеба. Тучи дыма, желтые, бурые,

серебряно-белые снопы искр взвивались выше гор.

— Ах, поздно! — закричал Вольф.

Было видно, как по меловым лентам дорог ползет из города какая-то живая

каша. Полоса реки, отражающая весь огромный пожар, казалась рябой от черных

точек. Это спасалось население, — люди бежали на равнину.

— Поздно, поздно! — кричал Вольф. Пена и кровь текли по его

подбородку.

Спасаться было поздно. Травянистое поле между городом и заводом,

покрытое длинными рядами черепичных кровель, вдруг поднялось. Земля

вспучилась. Это первое, что увидели глаза. Сейчас же из-под земли сквозь

щели вырвались бешеные языки пламени. И сейчас же из пламени взвился

ослепительный, никогда никем не виданной яркости столб огня и раскаленного

газа. Небо точно улетело вверх над всей равниной. Пространства заполнились

зелено-розовым светом. Выступили в нем, точно при солнечном затмении, каждый

сучок, каждый клок травы, камень и два окаменевших белых человеческих лица.

Ударило. Загрохотало. Поднялся рев разверзшейся земли. Сотряслись горы.

Ураган потряс и пригнул деревья. Полетели камни, головни. Тучи дыма застлали

и равнину.

Стало темно, и в темноте раздался второй, еще более страшный взрыв.

Весь дымный воздух насытился мрачно-ржавым, гнойным светом.

Ветер, осколки камней, сучьев опрокинули и увлекли под кручу Хлынова и

Вольфа.

— Капитан Янсен, я хочу высадиться на берег.

— Есть.

— Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Янсен покраснел от удовольствия. Через минуту шестивесельная

лакированная шлюпка легко упала с борта «Аризоны» в прозрачную воду. Три

смуглокрасных матроса соскользнули по канату на банки, Подняли весла,

замерли.

Продолжение романа

Целительная сила природы
Добавить комментарий