Гиперболоид инженера Гарина_продолжение_4. Алексей Толстой

Толстой а.н.

Предыдущая часть романа

— Живой, живой, только застыл маленько, — проговорил высокий человек,

раздвигая широкой улыбкой набитую снегом бороду. — Отойдет. Наверх его, что

ли? — И, не дожидаясь ответа, понес Ивана в гондолу.

— Ну, что? — крикнул сверху капитан — Летим?

Артур Леви нерешительно взглянул на него.

— Вы готовы к отлету?

— Есть, — ответил капитан.

Леви еще раз обернулся в сторону Шайтан-камня, где сплошной завесой из

помрачневших облаков летел, крутился снег. В конце концов главное — формулы

были бы на борту.

— Летим! — сказал он, вскакивая на алюминиевую лесенку. — Ребята,

отдавай концы…

Он отворил горбатую дверцу и влез в гондолу. Наверху причальной мачты

начали перерезать пеньковый трос, удерживающий корабль. Застучали, стреляя,

моторы. Закрутились винты.

В это время, гонимый метелью, из снежных вихрей выскочил Манцев. Ветер

дыбом вздымал его волосы. Протянутые руки хватали улетающие очертания

корабля…

— Стойте!.. Стойте!.. — хрипло вскрикивал он. Когда алюминиевая

лесенка гондолы поднялась уже на метр над землей, он схватился за нижнюю

ступеньку. Несколько человек поймали его за доху, чтобы отодрать. Он

отпихнул их ногами. Металлическое днище корабля раскачивалось. Стреляли

моторы. Сердито ревели винты. Корабль шел вверх — в крутящиеся снежные

облака.

Манцев вцепился, как клещ, в нижнюю ступеньку. Его быстро поднимало…

Снизу было видно, как растопыренные ноги его, развевающиеся полы дохи

понеслись в небо.

Далеко ли он улетел, на какой высоте сорвался и упал, — этого уже не

видели стоявшие внизу люди.

Перегнувшись через окно алюминиевой гондолы, мадам Ламоль глядела в

бинокль. Дирижабль еле двигался, описывая круг в лучезарном небе. Под ним,

на глубине тысячи метров, расстилался на необъятную ширину прозрачный

сине-зеленый океан. В центре его лежал остров неправильной формы. Сверху он

походил на очертания Африки в крошечном масштабе. С юга, востока и

северо-востока, как брызги около него, темнели окаймленные пеной каменистые

островки и мели. С запада океан был чист.

Здесь в глубоком заливе, невдалеке от прибрежной полосы песка, лежали

грузовые корабли. Зоя насчитала их двадцать четыре, — они походили на

жуков, спящих на воде.

Остров был прорезан ниточками дорог, — они сходились у

северо-восточной скалистой части его, где сверкали стеклянные крыши. Это

достраивался дворец, опускавшийся тремя террасами к волнам маленькой

песчаной бухты.

С южной стороны острова виднелись сооружения, похожие сверху на

путаницу детского меккано: фермы, крепления, решетчатые краны, рельсы,

бегающие вагонетки. Крутились десятки ветряных двигателей. Попыхивали трубы

электростанций и водокачек.

В центре этих сооружений чернело круглое отверстие шахты. От нее к

берегу двигались широкие железные транспортеры, относящие вынутую породу, и

дальше в море уходили червяками красные понтоны землечерпалок. Облачко пара,

не переставая, курилось над отверстием шахты.

День и ночь — в шесть смен — шли работы в шахте: Гарин пробивал

гранитную броню земной коры. Дерзость этого человека граничила с безумием.

Мадам Ламоль глядела на облачко над шахтой, бинокль дрожал в ее руке,

золотистой от загара.

По низкому берегу залива тянулись правильными рядами крыши складов и

жилых строений. Муравьиные фигурки людей двигались по дорогам. Катились

автомобили и мотоциклы. В центре острова синело озеро, из него к югу

вытекала извилистая речка. По ее берегам лежали полосы полей и огородов.

Весь восточный склон зеленел изумрудным покровом, — здесь, за изгородями,

паслись стада. На северо-востоке перед дворцом, среди скал, пестрели

причудливые фигуры цветников и древесных насаждений.

Еще полгода тому назад здесь была пустыня — колючая трава, да камни,

серые от морской соли, да чахлый кустарник. Корабли выбросили на остров

тысячи тонн химических удобрений, были вырыты артезианские колодцы,

привезены растения, целые деревья.

С высоты гондолы Зоя глядела на заброшенный в океане клочок земли,

пышный и сверкающий, омываемый снежной пеной прибоя, любовалась им, как

женщина, держащая в руке драгоценность.

Было семь чудес на свете. Народная память донесла до нас только три:

храм Дианы Эфесской [5], сады Семирамиды [6] и медного колосса [7] в Родосе.

Об остальных воспоминание погружено на дно Атлантического океана.

Восьмым чудом, как это ежедневно повторяла мадамЛамоль, нужно было

считать шахту на Золотом острове. За ужином в только что отделанном зале

дворца, с огромными окнами, раскрытыми дуновению океана, мадам Ламоль

поднимала бокал:

— За чудо, за гений, за дерзость!

Все избранное общество острова вставало и приветствовало мадам Ламоль и

Гарина. Все были охвачены лихорадкой работы и фантастическими замыслами.

Пусть там, на материках, вопят о нарушении прав. Плевать. Здесь день и ночь

гудит подземным гулом шахта, гремят черпаки элеваторов, забираясь все

глубже, глубже к неисчерпаемым запасам золота. Сибирские россыпи, овраги

Калифорнии, снежные пустыни Клондайка — чушь, кустарный промысел. Золото

здесь под ногами, в любом месте, только прорвись сквозь граниты и кипящий

оливин.

В дневниках несчастного Манцева Гарин нашел такую запись:

“В настоящее время, то есть когда закончился четвертый ледниковый

период и с чрезвычайной быстротой начала развиваться одна из пород животных,

лишенных волосяного покрова, способных передвигаться на задних конечностях и

снабженных удачным устройством ротовой полости для произношения

разнообразных звуков, — земной шар представляет следующую картину:

Верхний его покров состоит из застывших гранитов и диоритов, толщиной

от пяти до двадцати пяти километров. Эта корка снаружи покрыта морскими

отложениями и слоями погибшей растительности (уголь) и погибших животных

(нефть). Кора лежит на второй оболочке земного шара, — из расплавленных

металлов, — на Оливиновом поясе.

Расплавленный Оливиновый пояс местами, как, например, в некоторых

районах Тихого океана, подходит близко к поверхности земли, до глубины пяти

километров.

Толщина этой второй расплавленной оболочки достигает в настоящее время

свыше ста километров и увеличивается на километр в каждые сто тысяч лет.

В расплавленном Оливиновом поясе нужно различать три слоя: ближайший к

земной коре — это шлаки, лава, выбрасываемая вулканами; средний слой —

оливин, железо, никель, то есть то, из чего состоят метеориты, падающие в

виде звезд на землю в осенние ночи, и, наконец, третий — нижний слой —

золото, платина, цирконий, свинец, ртуть.

Эти три слоя Оливинового пояса покоятся, как на подушке, на слое

сгущенного, до жидкого состояния, газа гелия, получающегося как продукт

атомного распада.

И, наконец, под оболочкой жидкого газа находится земное ядро. Оно

твердое, металлическое, температура его около двухсот семидесяти трех

градусов ниже нуля, то есть температуры мирового пространства.

Земное ядро состоит из тяжелых радиоактивных металлов. Нам известны два

из них, находящиеся в конце таблицы Менделеева, — это уран и торий. Но они

сами являются продуктом распада основного, неизвестного до сих пор в природе

сверхтяжелого металла.

Я обнаружил его следы в вулканических газах. Это металл М. Он в

одиннадцать раз тяжелее платины Он обладает чудовищной силы

радиоактивностью. Если один килограмм этого металла извлечь на поверхность

земли, — все живое на несколько километров в окружности будет убито, все

предметы, покрытые его эманацией [8], будут светиться.

Так как удельный вес земного ядра составляет всего восемь единиц

(удельный вес железа), что всегда наводило на ошибочную мысль, будто ядро

железное, и так как нельзя предположить, что металл М находится в ядре земли

под давлением в миллион атмосфер, в пористом состоянии, то нужно сделать

единственный вывод:

Ядро земли представляет пустотелый шар, или бомбу, из металла М,

наполненную гелием, находящимся вследствие чудовищного давления в

кристаллическом состоянии.

В разрезе земной шар таков…

Металл М, составляющий ядро земли, непрерывно распадаясь и превращаясь

в другие легкие металлы, освобождает чудовищное количество тепла. Ядро земли

прогревается. Через несколько миллиардов лет земля должна прогреться

насквозь, взорваться, как бомба, вспыхнуть, превратиться в газовый шар,

диаметром с орбиту, которую описывает луна вокруг земли, засиять, как

маленькая звезда, и затем начать охлаждаться и снова сжиматься до размеров

земного шара. Тогда снова возникает на земле жизнь, через миллиарды лет

появится человек, начнется стремительное развитие человечества, борьба за

высшее социальное устройство мира.

Земля снова будет, не переставая, прогреваться атомным распадом, чтобы

снова вспыхнуть маленькой звездой.

Это круговорот земной жизни. Их было бесчисленно много и бесчисленно

много будет впереди. Смерти нет. Есть вечное обновление.

Вот что прочел Гарин в дневнике Манцева Верхние края шахты были одеты

стальной броней. Массивные цилиндры из тугоплавкой стали опускались в нее по

мере ее углубления. Они доходили до того места, где температура в шахте

поднималась до трехсот градусов. Это случилось неожиданно, скачком, на

глубине пяти километров от поверхности. Смена рабочих и два гиперболоида

погибли на дне шахты.

Гарин был недоволен. Опускание и клепка цилиндров тормозили работу.

Теперь, когда стены шахты были раскалены, их охлаждали сжатым воздухом, и

они, застывая, сами образовывали мощную броню. Их распирали по диагоналям

решетчатыми фермами.

Диаметр шахты был невелик — двадцать метров. Внутренность ее

представляла сложную систему воздуходувных и отводных труб, креплений, сети

проводов, дюралюминиевых колодцев, внутри которых двигались черпаки

элеваторов, шкивов, площадок для элеваторной передачи и площадок, где стояли

машины жидкого воздуха и гиперболоиды.

Все приводилось в движение электричеством: подъемные лифты, элеваторы,

машины. С боков шахты пробивались пещеры для склада машин и отдыха рабочих.

Чтобы разгрузить главную шахту, Гарин повел параллельно ей вторую в шесть

метров диаметром, — она соединяла пещеры электрическими лифтами,

двигающимися со скоростью пневматического ядра.

Важнейшая часть работ — бурение — происходила согласованным действием

лучей гиперболоидов, охлаждения жидким воздухом и отчерпывания породы

элеваторами. Двенадцать гиперболоидов особого устройства, берущих энергию от

вольтовых дуг с углями из шамонита, пронизывали и расплавляли породу, струи

жидкого воздуха мгновенно охлаждали ее, и она, распадаясь на мельчайшие

частицы, попадала в черпаки элеваторов. Продукты горения и пары уносились

вентиляторами.

Дворец с северо-восточной части Золотого острова был построен по

фантастическим планам мадам Ламоль.

Это было огромное сооружение из стекла, стали, темно-красного камня и

мрамора. В нем помещалось пятьсот зал и комнат. Главный фасад с двумя

широкими мраморными лестницами вырастал из моря. Волны разбивались о ступени

и цоколи по сторонам лестниц, где вместо обычных статуй или ваз стояли

четыре бронзовые решетчатые башенки, поддерживающие золоченые шары, — в них

находились заряженные гиперболоиды, угрожающие подступам с океана.

Лестницы поднимались до открытой террасы, — с нее два глубоких входа,

укрепленных квадратными колоннами, вели внутрь дома. Весь каменный фасад,

слегка наклоненный, как на египетских постройках, скупо украшенный, с

высокими, узкими окнами и плоской крышей, казался суровым и мрачным. Зато

фасады, выходившие во внутренний двор, в цветники ползучих роз, вербены,

орхидей, цветущей сирени, миндаля и лилиевых деревьев, были построены пышно,

даже кокетливо.

Двое бронзовых ворот вели внутрь острова. Это был дом-крепость. Сбоку

его на скале возвышалась на сто пятьдесят метров решетчатая башня,

соединенная подземным ходом со спальней Гарина. На верхней площадке ее

стояли мощные гиперболоиды. Бронированный лифт взлетал к ним от земли в

несколько секунд. Всем, даже мадам Ламоль, было запрещено под страхом смерти

подходить к основанию башни. Это был первый закон Золотого острова.

В левом крыле дома помещались комнаты мадам Ламоль, в правом — Гарина

и Роллинга. Больше здесь никто не жил. Дом предназначался для того времени,

когда величайшим счастьем для смертного будет получить приглашение на

Золотой остров и увидеть ослепительное лицо властительницы мира.

Мадам Ламоль готовилась к этой роли. Дела у нее было по горло.

Создавался этикет утреннего вставания, выходов, малых и больших приемов,

обедов, ужинов, маскарадов и развлечений. Широко развернулся ее актерский

темперамент. Она любила повторять, что рождена для мировой сцены. Хранителем

этикета был намечен знаменитый балетный постановщик — русский эмигрант. С

ним заключили контракт в Европе, пожаловали золотой, с бриллиантами на белой

ленте, орден “Божественной Зои” и возвели в древнерусское звание

постельничего.

Кроме этих внутренних — дворцовых — законов, ею создавались,

совместно с Гариным, “Заповеди Золотого века” — законы будущего

человечества. Но это были скорее общие проекты и основные идеи, подлежащие

впоследствии обработке юристов. Гарин был бешено занят, — ей приходилось

выкраивать время. День и ночь в ее кабинете дежурили две стенографистки.

Гарин приходил прямо из шахты, измученный, грязный, пропахший землей и

машинным маслом. Он торопливо ел, валился с ногами на атласный диван и

закутывался дымом трубки (он был объявлен выше этикета, его привычки —

священны и вне подражания). Зоя ходила по ковру, перебирая в худых пальцах

огромные жемчужины ожерелья, и вызывала Гарина на беседу. Ему нужно было

несколько минут мертвого покоя, чтобы мозг снова мог начать лихорадочную

работу. В своих планах он не был ни зол, ни добр, ни жесток, ни милосерд.

Его забавляло только остроумие в разрешении вопроса. Эта “прохладность”

возмущала Зою. Большие ее глаза темнели, по нервной спине пробегала дрожь,

низким, ненавидящим голосом она говорила (по-русски, чтобы не поняли

стенографистки):

— Вы фат. Вы страшный человек, Гарин. Я понимаю, как можно хотеть

содрать с вас с живого кожу, — посмотреть, как вы в первый раз в жизни

станете мучиться. Неужели вы никого не ненавидите, никого не любите?

— Кроме вас, — скаля зубы, отвечал Гарин, — но ваша головка набита

сумасшедшим вздором… А у меня считаны секунды. Я подожду, когда ваше

честолюбие насытится до отвала. Но вы все же правы в одном, любовь моя: я

слишком академичен. Идеи, не насыщенные влагой жизни, рассеиваются в

пространстве. Влага жизни — это страсть. У вас ее переизбыток.

Он покосился на Зою, — она стояла перед ним бледная, неподвижная.

— Страсть и кровь. Старый рецепт. Только зачем же именно с меня драть

кожу? Можно с кого-нибудь другого. А вам, видимо, очень нужно для здоровья

омочить платочек в этой жидкости.

— Я многого не могу простить людям.

— Например, коротеньких молодчиков с волосаты ми пальцами?

— Да. Зачем вы вспоминаете об этом?

— Не можете простить самой себе… За пятьсот франков небось вызывали

вас по телефону. Было. Чулочки шелковые штопали поспешно, откусывали нитки

вот этими божественными зубками, когда торопились в ресторан. А бессонные

ночки, когда в сумочке — два су, и ужас, что будет завтра, и ужас — пасть

еще ниже… А собачий нос Роллинга — чего-нибудь да стоит.

С длинной усмешкой глядя ему в глаза, Зоя сказала:

— Этого разговора я тоже не забуду до смерти…

— Боже мой, только что вы меня упрекали в академичности…

— Будет моя власть, повешу вас на башне гиперболоида…

Гарин быстро поднялся, схватил Зою за локти, силой привлек к себе на

колени и целовал ее закинутое лицо, стиснутые губы. Обе стенографистки,

светловолосые, завитые, равнодушные, как куклы, отвернулись.

— Глупая, смешная женщина, пойми, — такой только тебя люблю…

Единственное существо на земле… Если бы ты двадцать раз не умирала во

вшивых вагонах, если бы тебя не покупали как девку, — разве бы ты постигла

всю остроту дерзости человеческой… Разве бы ты ходила по коврам такой

повелительницей… Разве бы я положил к твоим ногам самого себя…

Зоя молча освободилась, движением плеч оправила платье, отошла на

середину комнаты и оттуда все еще дико глядела на Гарина. Он сказал:

— Итак, на чем же мы остановились?

Стенографистки записывали мысли. За ночь отпечатывали их и подавали

поутру в постель мадам Ламоль.

Для экспертизы по некоторым вопросам приглашали Роллинга. Он жил в

великолепных, не совсем еще законченных апартаментах. Выходил из них только

к столу. Его воля и гордость были сломлены. Он сильно сдал за эти полгода.

Гарина он боялся. С Зоей избегал оставаться с глазу на глаз. Никто не знал

(и не интересовался), что он делает целыми днями. Книг он отроду не читал.

Записок, кажется, не вел. Говорили, что будто бы он пристрастился

коллекционировать курительные трубки. Однажды вечером Зоя видела из окна,

как на предпоследней ступени мраморной лестницы у воды сидел Роллинг и,

пригорюнясь, глядел на океан, откуда сто миллионов лет тому назад вышел его

предок в виде человекообразной ящерицы. Это было все, что осталось от

великого химического короля.

Ни потеря трехсот миллионов долларов, ни плен на Золотом острове, ни

даже измена Зои не сломили бы его. Двадцать пять лет тому назад он торговал

ваксой на улице. Он умел, он любил бороться. Сколько приложено было усилий,

таланта и воли, чтобы заставить людей платить ему, Роллингу, золотые

кружочки. Европейская война, разорение Европы — вот какие силы были подняты

для того, чтобы золото потекло в кассы “Анилин Роллинг”.

И вдруг это золото, эквивалент силы и счастья, будут черпать из шахты,

как глину, как грязь, элеваторными черпаками в любом количестве. Вот тут-то

подошвы Роллинга повисли в пустоте, он перестал ощущать себя царем природы

— “гомо сапиенсом”. Оставалось только — коллекционировать трубки.

Но он все еще, по настоянию Гарина, ежедневно диктовал по радио свою

волю директорам “Анилин Роллинг”. Ответы их были неопределенны. Становилось

ясным, что директора не верят в добровольное уединение Роллинга на Золотом

острове. Его спрашивали:

“Что предпринять для вашего возвращения на континент?”

Роллинг отвечал:

“Курс нервного лечения проходит благоприятно”.

По его приказу были получены еще пять миллионов фунтов стерлингов.

Когда же через две недели он вновь приказал выдать такую же сумму, агенты

Гарина, предъявившие чек Роллинга, были арестованы. Это было первым сигналом

атаки континента на Золотой остров. Флот из восьми линейных судов,

крейсировавший в Тихом океане, близ двадцать второго градуса южной широты и

сто тридцатого градуса западной долготы, ожидал только боевого приказа

атаковать остров Негодяев.

Шесть тысяч рабочих и служащих Золотого острова были набраны со всех

концов света. Первый помощник Гарина, инженер Чермак, носивший звание

губернатора, разместил рабочую силу по национальностям на пятнадцати

участках, отгороженных друг от друга колючей проволокой.

На каждом участке были построены бараки и молельни по возможности в

национальном вкусе. Консервы, бисквиты, мармелад, бочонки с капустой, рисом,

маринованными медузами, сельдями, сосисками, и прочее, и прочее заказывались

(американским заводам) также с национальными этикетками.

Два раза в месяц выдавалась прозодежда, выдержанная в национальном

духе, и раз в полгода — праздничные национальные костюмы: славянам —

поддевки и свитки, китайцам — сырцовые кофты, немцам — сюртуки и цилиндры,

итальянцам — шелковое белье и лакированные ботинки, неграм — набедренники,

украшенные крокодильими зубами и бусами, и т.д.

Чтобы оправдать в глазах населения эти колючие границы, инженер Чермак

организовал штат провокаторов. Их было пятнадцать человек. Они раздували

национальную вражду: в будни умеренно, по праздникам вплоть до кулачной

потасовки.

Полиция острова из бывших врангелевских офицеров, носивших мундир

ордена Зои — белого сукна короткую куртку с золотым шитьем и канареечные

штаны в обтяжку, — поддерживала порядок, не допуская национальности до

взаимного истребления.

Рабочие получали огромное в сравнении с континентом жалование. Иные

посылали его на родину с ближайшим пароходом, иные сдавали на хранение

Расходовать было негде, так как только по праздникам в уединенном ущелье на

юго-восточном берегу острова бывали открыты кабаки и Луна-парк. Там же

функционировали пятнадцать домов терпимости, выдержанные также в

национальном вкусе.

Рабочим было известно, для какой цели пробивается в глубь земли

гигантская шахта. Гарин объявил всем, что при расчете он разрешит каждому

взять с собой столько золота, сколько можно унести на спине. И не было

человека на острове, кто бы без волнения не смотрел на стальные ленты,

уносящие породу из земных недр в океан, кого бы не опьянял желтоватый дымок

над жерлом шахты.

— Господа, наступил наиболее тревожный момент в нашей работе. Я ждал

его и приготовился, но это, разумеется, не уменьшает опасности. Мы

блокированы. Только что получено радио: два наших корабля, груженные

фигурным железом для крепления шахты, консервами и мороженой бараниной,

захвачены американским крейсером и объявлены призом. Это значит — война

началась. С часу на час нужно ждать ее официального объявления. Одна из

ближайших моих целей — война. Но она начинается раньше, чем мне нужно На

континенте слишком нервничают. Я предвижу их план: они боятся нас, они будут

стараться уморить нас голодом. Справка: продовольствия на острове хватит на

две недели, не считая живого скота. В эти четырнадцать дней мы должны будем

прорвать блокаду и подвезти консервы. Задача трудная, но выполнимая. Кроме

того, мои агенты, предъявившие чеки Роллинга, арестованы. Денег у нас в

кассе нет. Триста пятьдесят миллионов долларов израсходованы до последнего

цента. Через неделю мы должны платить жалованье, и, если расплатимся чеками,

рабочие взбунтуются и остановят гиперболоид. Стало быть, в продолжение семи

дней мы обязаны достать деньги.

Заседание происходило в сумерки в еще не оконченном кабинете Гарина.

Присутствовали Чермак, инженер Шефер, Зоя, Шельга и Роллинг. Гарин, как

всегда в минуты опасности и умственного напряжения, разговаривал, с

усмешечкой покачиваясь на каблуках, засунув руки в карманы. Зоя

председательствовала, держа в руке молоточек. Чермак, маленький, нервный, с

воспаленными глазами, покашляв, сказал:

— Второй закон Золотого острова гласит: никто не должен пытаться

проникнуть в тайну конструкции гиперболоида. Всякий, прикоснувшийся хотя бы

к верхнему кожуху гиперболоида, подлежит смертной казни.

— Так, — подтвердил Гарин, — таков закон.

— Для успешного завершения указанных вами предприятий понадобится, по

крайней мере, одновременная работа трех гиперболоидов: один для добычи

денег, другой для прорыва блокады, третий для обороны острова. Вам придется

сделать исключение из закона для двух помощников.

Наступило молчание. Мужчины следили за дымом сигар. Роллинг

сосредоточенно нюхал трубку. Зоя повернула голову к Гарину. Он сказал:

— Хорошо. (Легкомысленный жест). Опубликуйте. Исключение из второго

закона делается для двух людей на острове: для мадам Ламоль и…

Он весело перегнулся через стол и хлопнул Шельгу по плечу:

— Ему, Шельге, второму человеку доверяю тайну аппарата…

— Ошиблись, товарищ, — ответил Шельга, снимая с плеча руку, —

отказываюсь.

— Основание?

— Не обязан объяснять. Подумайте, — сами догадаетесь.

— Я поручаю вам уничтожить американский флот.

— Дело милое, что и говорить. Не могу.

— Почему, черт возьми?

— Как почему?.. Потому что путь скользкий…

— Смотрите, Шельга…

— Смотрю…

У Гарина торчком встала бородка, блеснули зубы. Он сдержался. Спросил

тихо:

— Вы что-нибудь задумали?

— Моя линия, Петр Петрович, открытая. Я ничего не скрываю.

Короткий этот разговор был веден по-русски. Никто, кроме Зои, его не

понял. Шельга снова принялся чертить завитушки на бумаге. Гарин сказал:

— Итак, помощником при гиперболоидах назначаю одного человека — мадам

Ламоль. Если вы согласны, сударыня, — “Аризона” стоит под парами, — утром

вы выходите в океан…

— Что я должна делать в океане? — спросила Зоя.

— Грабить все суда, которые попадутся на линиях Транспасифик. Через

неделю мы должны заплатить рабочим.

В двадцать третьем часу с флагманского линейного корабля эскадры

североамериканского флота было замечено постороннее тело над созвездием

Южного Креста.

Голубоватые, как хвосты кометы, лучи прожекторов, смахивающие звездный

небосвод, заметались и уперлись в постороннее тело. Оно засветилось. Сотни

подзорных труб рассмотрели металлическую гондолу, прозрачные круги винтов и

на борту дирижабля буквы П. и Г.

Защелкали огненные сигналы на судах. С флагманского корабля снялись

четыре гидроплана и, рыча, стали круто забирать к звездам. Эскадра,

увеличивая скорость, шла в кильватерном строе.

Гул самолетов становился все прозрачнее, все слабее. И вдруг воздушный

корабль, к которому взвивались они, исчез из поля зрения. Много подзорных

труб было протерто носовыми платками. Корабль пропал в ночном небе, сколько

ни щупали прожекторы.

Но вот слабо донеслось туканье пулемета: нащупали. Туканье оборвалось.

В небе, перевертываясь, понеслась отвесно вниз блестящая мушка. Смотревшие в

трубы ахнули, — это падал гидроплан и где-то рухнул в черные волны. Что

случилось?

И снова, — так-так-так-так, — застучали в небе пулеметы, и так же

оборвался их стук, и, один за другим, все три самолета пролетели сквозь лучи

прожекторов, кубарем, штопорами бухнулись в океан. Заплясали огненные

сигналы с флагманского судна. Замигали до самого горизонта огни: что

случилось?

Потом все увидели совсем близко бегущее против ветра — поперек

кильватерной линии — черное рваное облако. Это снижался воздушный корабль,

окутанный дымовой завесой. На флагмане дали сигнал: “Берегись, газ.

Берегись, газ”. Рявкнули зенитные орудия. И сейчас же на палубу, на мостики,

на бронебойные башни упали, разорвались газовые бомбы.

Первым погиб адмирал, двадцативосьмилетний красавец, из гордости не

надевший маски, схватился за горло и опрокинулся со вздутым, посиневшим

лицом. В несколько секунд отравлены были все, кто находился на палубе, —

противогазы оказались малодействительны. Флагманский корабль был атакован

неизвестным газом.

Командование перешло к вице-адмиралу. Крейсера легли на правый галс и

открыли зенитный огонь. Три залпа потрясли ночь. — Три зарницы, вырвавшись

из орудий, окровавили океан. Три роя стальных дьяволов, визжа слепыми

головками, пронеслись черт знает куда и, лопнув, озарили звездное небо.

Вслед за залпами с крейсеров снялись шесть гидропланов, — все экипажи

в масках. Было очевидно, что первые четыре аппарата погибли, налетев на

отравленную дымовую завесу воздушного корабля. Вопрос теперь касался чести

американского флота. На судах погасли огни. Остались только звезды. В

темноте слышно было, как бились волны о стальные борта да пели в вышине

самолеты.

Наконец-то!.. Так-так-так-так — из серебристого тумана Млечного Пути

долетело таканье пулеметов… Затем — будто там откупоривали бутылки. Это

началась атака гранатами. В зените засветилось бурочерным светом клубящееся

облачко: из него выскользнула, наклонив тупой нос, металлическая сигара. По

верхнему гребню ее плясали огненные язычки. Она неслась наклонно вниз,

оставляя за собой светящийся хвост, и, вся охваченная пламенем, упала за

горизонтом.

Через полчаса один из гидропланов донес, что снизился около горевшего

дирижабля и расстрелял из пулемета все, что на нем и около него оставалось

живого.

Победа дорого обошлась американской эскадре: погибли четыре самолета со

всем экипажем. Отравлено газами насмерть двадцать восемь офицеров, в том

числе адмирал эскадры, и сто тридцать два матроса. Обиднее всего при таких

потерях было то, что великолепные линейные крейсера с могучей артиллерией

оказались на положении бескрылых пингвинов: противник бил их сверху каким-то

неизвестным газом, как хотел. Необходимо было взять реванш, показать

действительную мощь морской артиллерии.

В этом духе контр-адмирал в ту же ночь послал в Вашингтон донесение о

всех происшествиях морского боя. Он настаивал на бомбардировке острова

Негодяев.

Ответ морского министра пришел через сутки: идти к указанному острову и

сровнять его с волнами океана.

— Ну, что? — вызывающе спросил Гарин, кладя на письменный стол

наушники радиоприемника. (Заседание происходило в том же составе, кроме

мадам Ламоль.) — Ну что, милостивые государи?.. Могу поздравить… Блокады

больше не существует… Американскому флоту отдан приказ о бомбардировке

острова.

Роллинг сотрясся, поднялся с кресла, трубка вывалилась у него изо рта,

лиловые губы искривились, точно он хотел и не мог произнести какое-то слово.

— Что с вами, старина? — спросил Гарин. — Вас так волнует

приближение родного флота? Не терпится повесить меня на мачте? Или струсили

бомбардировки?.. Глупо вам, разумеется, разлететься на мокрые кусочки от

американского снаряда. Или совесть, черт возьми, у вас зашевелилась… Ведь

как-никак воюем на ваши денежки.

Гарин коротко засмеялся, отвернулся от старика. Роллинг, так и не

сказав ничего, опустился на место, прикрыл землистое лицо дрожащими руками.

— Нет, господа… Без риска можно наживать только три цента на доллар.

Мы идем сейчас на огромный риск. Наш разведочный дирижабль отлично выполнил

задачу… Прошу почтить вставанием двенадцать погибших, в том числе

командира дирижабля Александра Ивановича Волшина. Дирижабль успел

протелефонировать подробно состав эскадры. Восемь линейных крейсеров

новейшего типа, вооруженных четырьмя броневыми башнями, по три орудия в

каждой. После боя у них должно остаться не менее двенадцати гидропланов.

Кроме того, легкие крейсера, эсминцы и подводные лодки. Если считать удар

каждого снаряда в семьдесят пять миллионов килограммов живой силы, залп всей

эскадры по острову, в круглых цифрах, будет равен миллиарду килограммов

живой силы.

— Тем лучше, тем лучше, — прошептал наконец Роллинг.

— Перестаньте хныкать, дедуля, стыдно… Я и забыл, господа, — мы

должны поблагодарить мистера Роллинга за любезно предоставленное нам

новейшее и пока еще секретнейшее изобретение: газ, под названием “Черный

крест”. Посредством его наши пилоты опрокинули в воду четыре гидроплана и

вывели из строя флагманский корабль…

— Нет, я не предоставлял вам любезно “Черный крест”, мистер Гарин! —

хрипло крикнул Роллинг. — Под дулом револьвера вы у меня вырвали приказание

послать на остров баллоны с “Черным крестом”.

Он задохнулся и, шатаясь, вышел. Гарин стал развивать план защиты

острова. Нападения эскадры нужно было ожидать на третьи сутки.

“Аризона” подняла пиратский флаг.

Это совсем не означало, что на ней взвилось черное с черепом и

берцовыми костями романтическое знамя морских разбойников. Теперь разве

только на бутылочках с сулемой изображались подобные ужасы.

Флага, собственно, на “Аризоне” не было поднято никакого. Две

решетчатые башни с гиперболоидами слишком отличали ее профиль от всех судов

на свете. Командовал судном Янсен, подчиненный мадам Ламоль.

Великолепное помещение Зои — спальня, ванная, туалетная, салон —

заперто было на ключ. Зоя помещалась наверху, в капитанской рубке, вместе с

Янсеном. Прежняя роскошь — синие шелковые тенты, ковры, подушки, кресла —

все было убрано. Команда, взятая еще в Марселе, была вооружена кольтами и

короткими винтовками. Команде объявлена цель выхода в море и призы с каждого

захваченного судна.

Все свободное помещение на яхте было заполнено бидонами с бензином и

пресной водой. При боковом ветре, под всеми парусами, с полной нагрузкой

изумительных моторов рольс-ройс, “Аризона” летела, как альбатрос, — с

гребня на гребень по взволнованному океану.

— Ветер подходит к семи баллам, капитан.

— Убрать марселя.

— Есть, капитан.

— Сменять каждый час вахты. Дозорного в бочку на грот.

— Есть, капитан.

— Будут замечены огни, — немедленно будить меня.

Янсен прищурился на непроглядную пустыню океана. Луна еще не всходила.

Звезды были затянуты пеленой. За все эти пять суток пути на северо-запад у

него не проходило ощущение восторженной легкой дрожи во всем теле. Что ж —

пиратством жили прадеды. Он кивком простился с помощником и вошел в каюту.

Когда он вошел, мускулы его тела испытали знакомое сотрясение,

обессиливающую отраву. Он неподвижно стоял под матовым полушарием потолочной

лампы. Низкая комфортабельная, отделанная кожей и лакированным деревом

капитанская каюта — строгое жилище одинокого моряка — была насыщена

присутствием молодой женщины.

Прежде всего здесь пахло духами. Тысяча дьяволов… Предводительница

пиратов душилась так, что у мертвого бы заходила селезенка. На спинку стула

небрежно кинула фланелевую юбку и золотистый свитер. На пол, прямо на

коврик, сброшены чулки вместе с подвязками, — один чулок как будто еще

хранил форму ноги.

Мадам Ламоль спала на его койке. (Янсен все эти пять дней, не

раздеваясь, ложился на кожаный диванчик.) Она лежала на боку. Губы ее были

приоткрыты. Лицо, осмугленное морским ветром, казалось спокойным, невинным.

Голая рука закинута за голову. Пиратка!

Тяжелым испытанием было для Янсена это воинственное решение мадам

Ламоль поселиться вместе с ним в капитанской каюте. С боевой точки зрения —

правильно. Шли на разбой, быть может, — на смерть. Во всяком случае, если

бы их поймали, обоих повесили бы рядом на мачте. Это его не смущало, это его

даже вдохновляло. Он был подданным мадам Ламоль, королевы Золотого острова.

Он любил ее.

Сколько там ни объясняй, любовь — темная история. Янсен видывал и

девчонок из портовых кабаков, и великолепных леди на пароходах, от скуки и

любопытства падавших в его морские объятия. Иных он забыл, как пустую

страницу пустой книжонки, иных приятно было вспоминать в часы спокойной

вахты, похаживая на мостике под теплыми звездами.

Так и в Неаполе, когда Янсен дожидался в курительной звонка мадам

Ламоль, было еще что-то похожее на его прежние похождения. Но то, что должно

было случиться тогда — после ужина и танцев, не случилось. Прошло полгода,

и Янсену теперь дико было даже вспоминать, — неужели вот этой рукой он

когда-то в здравой памяти держал спину танцующей мадам Ламоль? Неужели

какие-то несколько минут, половина выкуренной папиросы, отделяли его от

немыслимого счастья. Теперь, услышав с другого конца яхты ее голос, он

медленно вздрагивал, точно в нем разражалась тихая гроза. Когда он видел на

палубе в плетеном кресле королеву Золотого острова, с глазами, блуждающими

по краю неба и воды, у него где-то — за границей разумного — все пело и

тосковало от преданности, от влюбленности.

Может быть, причиной всему были викинги, морские разбойники, предки

Янсена, — те, которые плавали далеко от родной земли по морям в красных

ладьях с поднятой кормой и носом в виде петушиного гребня, с повешенными по

бортам щитами, с прямым парусом на ясеневой мачте. У такой мачты

Янсен-пращур и пел о синих волнах, о грозовых тучах, о светловолосой деве, о

той далекой, что ждет у берега моря и глядит вдаль, — проходят годы, и

глаза ее как синее море, как грозовые тучи. Вот из какой давности налетала

мечтательность на бедного Янсена.

Стоя в каюте, пахнущей кожей и духами, он с отчаянием и восторгом

глядел на милое лицо, на свою любовь. Он боялся, что она проснется. Неслышно

подошел к дивану, лег. Закрыл глаза. Шумели волны за бортом. Шумел океан.

Пращур пел древнюю песню о прекрасной деве. Янсен закинул руки за голову, и

сон и счастье прикрыли его.

— Капитан!.. (Стук в дверь.) Капитан!

— Янсен! — встревоженный голос мадам Ламоль иглой прошел через мозг.

Капитан Янсен вскочил, — вынырнул с одичавшими глазами из сновидений. Мадам

Ламоль торопливо натягивала чулки. Рубашка ее спустилась, оголив плечо.

— Тревога, — сказала мадам Ламоль, — а вы спите…

В дверь опять стукнули, и — голос помощника:

— Капитан, огни с левого борта.

Янсен растворил дверь. Сырой ветер рванулся ему в легкие. Он

закашлялся, вышел на мостик. Ночь была непроглядная. С левого борта, вдали,

над волнами покачивались два огня.

Не сводя глаз с огней, Янсен пошарил на груди свисток. Свистнул.

Ответили боцмана. Янсен скомандовал отчетливо:

— Аврал! Свистать всех наверх! Убрать паруса!

Раздались свистки, крики команды. С бака, с юта повысыпали матросы.

Они, как кошки, полезли на мачты, закачались на реях. Заскрипели блоки.

Задрав голову, боцман проклял все святое, что есть на свете. Паруса упали.

Янсен командовал:

— Право руля! Вперед — полный! Гаси огни!

Идя теперь на одних моторах, “Аризона” сделала крутой поворот. С

правого борта взвился гребень волны и покатился по палубе. Огни погасли. В

полной темноте корпус яхты задрожал, развивая предельную скорость.

Замеченные огни быстро вырастали из-за горизонта. Скоро темным

очертанием показалось сильно дымившее судно — двухтрубный пакетбот.

Мадам Ламоль вышла на капитанский мостик. На голову она надвинула

вязаный колпачок с помпончиком, на шее — мохнатый шарф, вьющийся за спиной.

Янсен подал ей бинокль. Она поднесла его к глазам, но так как сильно качало,

пришлось положить руку с биноклем на плечо Янсену. Он слушал, как бьется ее

сердце под теплым свитером.

— Нападем! — сказала она и близко, твердо посмотрела ему в глаза.

Метрах в пятистах “Аризона” была замечена с пакетбота. На нем со

штурвального мостика замахали фонарем, затем низко завыла сирена. “Аризона”

без огней, не отвечая на сигналы, мчалась под прямым углом к освещенному

кораблю. Он замедлил ход, начал поворачивать, стараясь избежать

столкновения…

Вот как описывал неделю спустя корреспондент “Нью-Йорк-Геральд” это

неслыханное дело:

“… Было без четверти пять, когда нас разбудил тревожный рев сирены.

Пассажиры высыпали на палубу. После света кают ночь казалась похожей на

чернила. Мы заметили тревогу на капитанском мостике и шарили биноклями в

темноте. Никто толком не знал, что случилось. Наше судно замедлило ход. И

вдруг мы увидели это… на нас мчался какой-то невиданный корабль. Узкий и

длинный, с тремя высокими мачтами, похожий очертаниями на быстроходный

клипер, на корме и носу его возвышались странные решетчатые башни. Кто-то в

шутку крикнул, что это — “Летучий голландец”… На минуту всех охватила

паника. В ста метрах от нас таинственный корабль остановился, и резкий голос

оттуда прокричал в мегафон по-английски:

“Остановить машины. Погасить топки”.

Наш капитан ответил:

“Раньше чем исполнить приказание, нужно знать, кто приказывает”.

С корабля крикнули:

“Приказывает королева Золотого острова”.

Мы были ошеломлены, — что это — шутка? Новая наглость Пьера Гарри?

Капитан ответил:

“Предлагаю королеве свободную каюту и сытный завтрак, если она

голодна”.

Это были слова из фокстрота “Бедный Гарри”. На палубе раздался дружный

хохот. И сейчас же на таинственном корабле, на носовой башне, появился луч.

Он был тонок, как вязальная игла, ослепительно белый, и шел из купола башни,

не расширяясь. Никому в ту минуту не приходило в голову, что перед нами

самое страшное оружие, когда-либо выдуманное человечеством. Мы были весело

настроены.

Луч описал петлю в воздухе и упал на носовую часть нашего пакетбота.

Послышалось ужасающее шипение, вспыхнуло зеленоватое пламя разрезаемой

стали. Дико закричал матрос, стоявший на юте. Носовая надводная часть

пакетбота обрушилась в море. Луч поднялся, задрожал в вышине и, снова

опустившись, прошел параллельно над нами. С грохотом на палубу повалились

верхушки обеих мачт. В панике пассажиры кинулись к трапам. Капитан был ранен

обломком.

Остальное известно. Пираты подъехали на шлюпке, вооруженные короткими

карабинами, поднялись на борт пакетбота и потребовали денег. Они взяли

десять миллионов долларов, — все, что находилось в почтовых переводах и в

карманах у пассажиров.

Когда шлюпка с награбленным вернулась к пиратскому кораблю, на нем ярко

осветилась палуба. Мы видели, как с решетчатой башни спустилась высокая

худощавая женщина в вязаном колпачке, стремительно взошла на капитанский

мостик и приложила ко рту мегафон. Откинувшись, она крикнула нам:

“Можете свободно продолжать путь”.

Пиратский корабль сделал поворот и с необычайной быстротой скрылся за

горизонтом”.

События последних дней — нападение на американскую эскадру дирижабля

“П. Г.” и приказ по флоту о бомбардировке — взбудоражили все население

Золотого острова.

В контору посыпались заявления о расчете. Из сберегательной кассы брали

вклады. Рабочие совещались за проволоками, не обращая внимания на желтобелых

гвардейцев, с мрачными и решительными лицами шагавших по полицейским

тропинкам. Поселок был похож на потревоженный улей. Напрасно завывали медные

трубы и бухали турецкие барабаны в овраге перед публичными домами. Луна-парк

и бары были пусты. Напрасно пятнадцать провокаторов прилагали нечеловеческие

усилия, чтобы разрядить дурное настроение в национальную потасовку. Никто

никому в эти дни не хотел сворачивать скул за то только, что он живет за

другой проволокой.

Инженер Чермак расклеил по острову правительственное сообщение.

Объявлялось военное положение, запрещались сборища и митинги, до особого

распоряжения никто не имел права требовать расчета. Население

предостерегалось от критики правительства. Работы в шахте должны

продолжаться без перебоя день и ночь. “Тех, кто грудью поддержит в эти дни

Гарина, — говорилось в сообщении, — тех ожидает сказочное богатство.

Малодушных мы сами вышвырнем с острова. Помните, мы боремся против тех, кто

мешает нам разбогатеть”.

Несмотря на решительный дух этого сообщения, утром, накануне дня, в

который ожидалось нападение флота, шахтовые рабочие заявили, что они

остановят гиперболоиды и машины жидкого воздуха, если сегодня до полудня не

будет выплачено жалованье (это был день получки) и до полудня же не будет

послано американскому правительству заявление о миролюбии и о прекращении

всяких военных действий.

Остановить машины жидкого воздуха — значило взорвать шахту, быть может

вызвать извержение расплавленной магмы. Угроза была сильна. Инженер Чермак

сгоряча пригрозил расстрелом. У шахты стали сосредоточиваться бело-желтые.

Тогда сто человек рабочих спустились в шахту, в боковые пещеры и по телефону

сообщили в контору:

“Нам не оставляют иного выхода, кроме смерти, к четырем часам

взрываемся вместе с островом”.

Все же это была отсрочка на четыре часа. Инженер Чермак убрал из района

шахты гвардию и на мотоциклетке помчался во дворец. Он застал за беседой

Гарина и Шельгу. Обоих — красных и встрепанных. Гарин вскочил, как бешеный,

увидев Чермака.

— У кого вы учились административной глупости?

— Но…

— Молчать… Вы отставлены. Отправляйтесь в лабораторию, к черту или

куда хотите… Вы — осел…

Гарин распахнул дверь и вытолкнул Чермака. Вернулся к столу, на углу

которого сидел Шельга с сигарой в зубах.

— Шельга, настал час, я его предвидел, — один вы можете овладеть

движением, спасти дело… То, что началось на острове, опаснее десяти

американских флотов.

— Н-да, — сказал Шельга, — давно бы пора понять…

— К черту с вашей политграмотой… Я назначаю вас губернатором острова

с чрезвычайными полномочиями… Попробуйте отказаться, — торопливо забирая

на самые верхи, закричал Гарин, кинулся к столу, вытащил револьвер. —

Коротко: если нет — я стреляю… Да или нет?

— Нет, — сказал Шельга, косясь на револьвер.

Гарин выстрелил. Шельга поднес руку, державшую сигару, к виску:

— Дерьмо собачье, сволочь…

— Ага, значит, согласны?

— Положите эту штуку.

— Хорошо. (Гарин швырнул револьвер в ящик.)

— Что вам нужно? Чтобы рабочие не взорвали шахты? Ладно. Не взорвут.

Но — условие…

— Заранее согласен.

— Как я был частным лицом на острове, так я и остаюсь. Я вам не слуга

и не наемник. Это первое. Все национальные границы сегодня же уничтожить,

чтобы ни одной проволоки. Это второе…

— Согласен.

— Шайку ваших провокаторов.

— У меня нет провокаторов, — быстро сказал Гарин.

— Врете…

— Ладно, — вру. Что с ними? Утопить?

— Сегодня же ночью.

— Сделаю. Считайте их утопленными. (Гарин быстро помечал карандашом на

блокноте.)

— Последнее, — сказал Шельга, — полное невмешательство в мои

отношения с рабочими.

— Ой ли? (Шельга сморщился, стал слезать со стола. Гарин схватил его

за руку.) Согласен. Придет время, — я вам все равно обломаю бока. Что еще?

Шельга, сощурясь, раскуривал сигару, так что за дымом не стало видно

его лукавого обветренного лица с короткими светлыми усиками, с приподнятым

носом. В это время зазвонил телефон. Гарин взял трубку.

— Я. Что? Радио?

Гарин швырнул трубку и надел наушники. Слушал, кусал ноготь. Рот его

пополз вкось усмешкой.

— Можете успокоить рабочих. Завтра мы платим. Мадам Ламоль достала

десять миллионов долларов. Сейчас посылаю за деньгами прогулочный дирижабль.

“Аризона” всего в четырехстах милях на северо-западе.

— Ну что же, это упрощает, — сказал Шельга. Засунув руки в карманы,

он вышел.

Повиснув на потолочных ремнях так, чтобы ноги не касались пола,

зажмурившись и на секунду задержав дыхание, Шельга рухнул вниз в стальной

коробке лифта.

Охлаждение параллельной шахты было неравномерным, и от пещеры к пещере

приходилось пролетать горячие пояса, — спасала только скорость падения.

На глубине восьми километров, глядя на красную стрелку указателя,

Шельга включил реостаты и остановил лифт. Это была пещера номер тридцать

семь. В трехстах метрах глубже нее на дне шахты гудели гиперболоиды и

раздавались короткие, непрерывные взрывы раскаленной почвы, охлаждаемой

сжатым воздухом. Позвякивали, шуршали черпаки элеваторов, уносящие породу на

поверхность земли.

Пещера номер тридцать семь, как и все пещеры сбоку главной шахты,

представляла собой внутренность железного клепаного куба. За стенками его

испарялся жидкий воздух, охлаждая гранитную толщу. Пояс кипящей магмы,

видимо, был неглубоко, ближе, чем это предполагалось по данным

электромагнитных и сейсмографических разведок. Гранит был накален до пятисот

градусов. Остановись хотя бы на несколько минут охлаждающие приборы жидкого

воздуха, все живое мгновенно превратилось бы в пепел.

Внутри железного куба стояли койки, лавки, ведра с водой. На

четырехчасовой смене рабочие приходили в такое состояние, что их полуживыми

укладывали на койки, прежде чем поднять на поверхность земли.

Шумели вентиляторы и воздуходувные трубы. Лампочка под клепаным

потолком резко освещала мрачные, нездоровые, отечные лица двадцати пяти

человек. Семьдесят пять рабочих находились в пещерах выше, соединенные

телефонами.

Шельга вышел из лифта. Кое-кто обернулся к нему, но не поздоровались,

— молчали. Очевидно, решение взорвать шахту было твердое.

— Переводчика. Я буду говорить по-русски, — сказал Шельга, садясь к

столу и отодвигая локтем банки с мармеладом, с английской солью, недопитые

стаканы вина. (Всем этим правительство острова щедро снабжало шахтеров.)

К столу подошел синевато-бледный, под щетиной бороды, сутулый,

костлявый еврей.

— Я переводчик.

Шельга начал говорить:

— Гарин и его предприятие — не что иное, как крайняя точка

капиталистического сознания. Дальше Гарина идти некуда: насильственное

превращение трудящейся части человечества в животных путем мозговой

операции, отбор избранных — “царей жизни”, остановка хода цивилизации.

Буржуа пока еще не понимают Гарина, — да он и сам не торопится, чтобы его

поняли. Его считают бандитом и захватчиком. Но они в конце концов поймут,

что империализм упирается в систему Гарина… Товарищи, мы должны

предупредить самый опасный момент: чтобы Гарин с ними не сговорился. Тогда

вам придется туго, товарищи. А вы в этой коробке решили умереть за то, чтобы

Гарин не ссорился с американским правительством. Как же теперь быть,

подумайте? Одолеет Гарин — плохо, одолеют капиталисты — плохо. Гарин с

ними сговорится — тогда уже хуже некуда. Вы еще не знаете себе цены,

товарищи, — сила на вашей стороне. И через месяц, когда черпаки погонят

золото на поверхность земли, это будет на руку не Гарину, а вам, тому делу,

которое мы должны совершить на земле. Если вы мне верите, но как верите, —

до конца, свирепо, — тогда я — ваш вождь… Выбирайте единогласно… А

если не верите…

Шельга приостановился, оглянул угрюмые лица рабочих, устремленные на

него немигающие глаза, — сильно почесал в затылке…

— Если не верите, — еще буду разговаривать.

К столу подошел голый по пояс, весь в саже, плечистый юноша.

Нагнувшись, посмотрел на Шельгу синими глазами. Поддернул штаны, повернулся

к товарищам:

— Я верю.

— Верим, — сказали остальные. Через многоверстную гранитную толщину

долетело по телефонам: “Верим, верим”.

— Ну, верите, так ладно, — сказал Шельга, — теперь по пунктам:

национальные границы к вечеру уберут. Зарплату получите завтра. Гвардейцы

пусть охраняют дворец, — мы без них обойдемся. Пятнадцать душ провокаторов

утопим, — это я первым условием поставил. Теперь задача — как можно скорее

пробиться к золоту. Правильно, товарищи?

Ночью на северо-западе появился блуждающий свет прожекторов. В гавани

тревожно завыли сирены. На рассвете, когда море еще лежало в тени, появились

первые вестники приближающейся эскадры: высоко над островом закружились

самолеты, поблескивая в розовой заре.

Гвардейцы открыли было по ним стрельбу из карабинов, но скоро

перестали. Кучками собирались жители острова. Над шахтой продолжал куриться

дымок. Били склянки на судах. На большом транспорте шла разгрузка —

береговой кран выбрасывал на берег накрест перевязанные тюки.

Океан был спокоен в туманном мареве. В небе пели воздушные винты.

Поднялось солнце туманным шаром. И тогда все увидели на горизонте дымы.

Они ложились длинной и плоской тучей, тянувшейся на юго-восток. Это

приближалась смерть.

На острове все затихло, как будто перестали даже петь птицы,

привезенные с континента. В одном месте кучка людей побежала к лодкам в

гавани, и лодки, нагруженные до бортов, торопливо пошли в открытое море. Но

лодок было мало, остров — как на ладони, укрыться негде. И жители стояли в

столбняке, молча. Иные ложились лицом в песок.

Во дворце не было заметно движения. Бронзовые ворота заперты. Вдоль

красноватых наклонных стен шагали, с карабинами за спиной, гвардейцы в

широкополых высоких шляпах, в белых куртках, расшитых золотом. В стороне

возвышалась прозрачная, как кружево, башня большого гиперболоида. Восходящая

пелена тумана скрывала от глаз ее верхушку. Но мало кто надеялся на эту

защиту: буро-черное облако на горизонте было слишком вещественно и

угрожающе.

Многие с испугом обернулись в сторону шахты. Там заревел гудок третьей

смены. Нашли время работать! Будь проклято золото! Затем часы на крыше замка

пробили восемь. И тогда по океану покатился грохот — тяжелые, возрастающие

громовые раскаты. Первый залп эскадры. Секунды ожидания, казалось,

растянулись в пространстве, в звуках налетающих снарядов.

Когда раздался залп эскадры, Роллинг стоял на террасе, наверху

лестницы, спускающейся к воде. Он вынул изо рта трубку и слушал рев

налетающих снарядов: не менее девяноста стальных дьяволов, начиненных

меленитом и нарывным газом, мчались к острову прямо в мозг Роллингу. Они

победоносно ревели. Сердце, казалось, не выдержит этих звуков. Роллинг

попятился к двери в гранитной стене. (Он давно приготовил себе убежище в

подвале на случай бомбардировки.) Снаряды разорвались в море, взлетев

водяными столбами. Громыхнули. Недолет.

Тогда Роллинг стал смотреть на вершину сквозной башни. Там со

вчерашнего вечера сидел Гарин. Круглый купол на башне вращался, — это было

заметно по движениям меридиональных щелей. Роллинг надел пенсне и

всматривался, задрав голову. Купол вращался очень быстро — направо и

налево. При движении направо видно было, как по меридиональной щели ходит

вверх и вниз блестящий ствол гиперболоида.

Самым страшным была та торопливость, с которой Гарин работал аппаратом.

И — тишина. Ни звука на острове.

Но вот с океана долетел широкий и глухой звук, будто в небе лопнул

пузырь. Роллинг поправил пенсне на взмокшем носу и глядел теперь в сторону

эскадры. Там расплывались грибами три кучи бело-желтого дыма. Левее их

вспучивались лохматые клубы, озарились кроваво, поднялись, и вырос,

расплылся четвертый гриб. Докатился четвертый раскат грома.

Пенсне все сваливалось с носа Роллинга. Но он мужественно стоял и

смотрел, как за горизонтом вырастали дымные грибы, как все восемь линейных

кораблей американской эскадры взлетели на воздух.

Снова стало тихо на острове, на море и в небе. В сквозной башне сверху

вниз мелькнул лифт. Хлопнули двери в доме, послышалось фальшивое

насвистывание фокстрота, на террасу выбежал Гарин. Лицо у него было

измученное, измятое, волосы — торчком.

Не замечая Роллинга, он стал раздеваться. Сошел по лестнице к самой

воде, стащил подштанники цвета семги, шелковую рубашку. Глядя на море, где

еще таял дым над местом погибшей эскадры, Гарин скреб себя под мышками. Он

был, как женщина, белый телом, сытенький, в его наготе было что-то постыдное

и отвратительное.

Он попробовал ногой воду, присел по-бабьи навстречу волне, поплыл, но

сейчас же вылез и только тогда увидел Роллинга.

— А, — протянул он, — а вы что, тоже купаться собрались? Холодно,

черт его дери.

Он вдруг рассмеялся дребезжащим смешком, захватил одежду и, помахивая

подштанниками и не прикрываясь, во всей срамоте пошел в дом. Такого унижения

Роллинг еще не переживал. От ненависти, от омерзения сердце его оледенело.

Он был безоружен, беззащитен. В эту минуту слабости он почувствовал, как на

него легло прошлое, — вся тяжесть истраченных сил, бычьей борьбы за первое

место в жизни… И все для того, чтобы мимо него торжествующе прошествовал

этот его победитель — голый бесстыдник.

Открывая огромные бронзовые двери, Гарин обернулся:

— Дядя, идем завтракать. Раздавим бутылочку шампанского.

Самое странное в дальнейшем поведении Роллинга было то, что он покорно

поплелся завтракать. За столом, кроме них, сидела только мадам Ламоль,

бледная и молчаливая от пережитого волнения. Когда она подносила ко рту

стакан, — стекло дребезжало об ее ровные ослепительные зубы.

Роллинг, точно боясь потерять равновесие, напряженно глядел в одну

точку — на золотую бутылочную пробку, сделанную в форме того самого

проклятого аппарата, которым в несколько минут были уничтожены все прежние

понятия Роллинга о мощи и могуществе.

Гарин, с мокрыми непричесанными волосами, без воротничка, в помятом и

прожженном пиджаке, болтал какой-то вздор, жуя устрицы, — залпом выпил

несколько стаканов вина:

— Вот теперь только понимаю, до чего проголодался.

— Вы хорошо поработали, мой друг, — тихо сказала Зоя.

— Да. Признаться, одну минуту было страшновато, когда горизонт

окутался пушечным дымом… Они меня, все-таки опередили… Черти… Возьми

они на один кабельтов дальше — от этого дома, чего там — от всего острова

остались бы пух и перья…

Он выпил еще стакан вина и, хотя сказал, что голоден, локтем оттолкнул

ливрейного лакея, поднесшего блюдо.

— Ну как, дядя? — он неожиданно повернулся к Роллингу и уже без смеха

впился в него глазами — Пора бы нам поговорить серьезно. Или будете ждать

еще более потрясающих эффектов?

Роллинг без стука положил на тарелку вилку и серебряный крючок для

омаров, опустил глаза:

— Говорите, я вас слушаю.

— Давно бы так… Я вам уже два раза предлагал сотрудничество. Надеюсь

— помните? Впрочем, я вас не виню: вы не мыслитель, вы из породы буйволов.

Сейчас еще раз предлагаю. Удивляетесь? Объясню. Я — организатор. Я

перестраиваю всю вашу тяжеловесную, набитую глупейшими предрассудками

капиталистическую систему. Понятно? Если я не сделаю этого — коммунисты вас

съедят с маслицем и еще сплюнут не без удовольствия. Коммунизм — это то

единственное в жизни, что я ненавижу… Почему? Он уничтожает меня, Петра

Гарина, целую вселенную замыслов в моем мозгу… Вы вправе спросить, для

чего же мне нужны вы, Роллинг, когда у меня под ногами неисчерпаемое золото?

— Да, спрошу, — хрипло проговорил Роллинг.

— Дядя, выпейте стакан джину с кайенским перцем, это оживит ваше

воображение. Неужели вы хотя на минуту могли подумать, что я намерен

превратить золото в навоз? Действительно, я устрою несколько горячих

денечков человечеству. Я подведу людей к самому краю страшной пропасти,

когда они будут держать в руках килограмм золота, стоящий пять центов [9].

Роллинг вдруг поднял голову, тусклые глаза молодо блеснули, рот

раздвинулся кривой усмешкой…

— Ага! — каркнул он.

— То-то — ага. Поняли наконец?.. И тогда, в эти дни величайшей

паники, мы, то есть я, вы и еще триста таких же буйволов, или мировых

негодяев, или финансовых королей, — выбирайте название по-своему вкусу, —

возьмем мир за глотку… Мы покупаем все предприятия, все заводы, все

железные дороги, весь воздушный и морской флот… Все, что нам нужно и что

пригодится, — будет наше. Тогда мы взрываем этот остров вместе с шахтой и

объявляем, что мировой запас золота ограничен, золото в наших руках и золоту

возвращено его прежнее значение — быть единой мерой стоимости

Роллинг слушал, откинувшись на спинку стула, рот его с золотыми зубами

раздвинулся, как у акулы, лицо побагровело.

Так он сидел неподвижно, посверкивая маленькими глазами. Мадам Ламоль

на минуту даже подумала: не хватит ли старика удар.

— Ага! — снова каркнул он. — Идея смела… Вы можете рассчитывать на

успех… Но вы не учитываете опасности всяких забастовок, бунтов…

— Это учитываю в первую голову, — резко сказал Гарин. — Для начала

мы построим громадные концентрационные лагеря. Всех недовольных нашим

режимом — за проволоку. Затем — проведем закон о мозговой кастрации…

Так, дорогой друг, вы избираете меня вождем?.. Ха! (Он неожиданно подмигнул,

и это было почти страшно.)

Роллинг опустил лоб, насупился. Его спрашивали, он обязан был подумать.

— Вы принуждаете меня к этому, мистер Гарин?

— А вы как думали, дядя? На коленях, что ли, прошу? Принуждаю, если вы

сами еще не поняли, что уже давно ждете меня как спасителя.

— Очень хорошо, — сквозь зубы сказал Роллинг и через стол протянул

Гарину лиловую шершавую руку.

— Очень хорошо, — повторил Гарин. — События развиваются

стремительно. Нужно, чтобы на континенте было подготовлено мнение трехсот

королей. Вы напишете им письмо о всем безумии правительства, посылающего

флот расстреливать мой остров. Вы постараетесь приготовить их к “золотой

панике”. (Он щелкнул пальцами; подскочил ливрейный лакей.) Налей-ка еще

шампанского. Итак, Роллинг, выпьем за великий исторический переворот… Ну

что, брат, а Муссолини какой-нибудь — щенок…

Петр Гарин договорился с мистером Роллингом… История была пришпорена,

история понеслась вскачь, звеня золотыми подковами по черепам дураков.

Впечатление, произведенное в Америке и Европе гибелью тихоокеанской

эскадры, было потрясающее, небывалое. Североамериканские Соединенные Штаты

получили удар, отдавшийся по всей земле. Правительства Германии, Франции,

Англии, Италии неожиданно с нездоровой нервностью воспрянули духом:

показалось, — а вдруг в нынешнем году (а вдруг и совсем) не нужно будет

платить процентов распухшей от золота Америке? “Колосс оказался на глиняных

ногах, — писали в газетах, — не так-то просто завоевывать мир…”

Кроме того, сообщения о пиратских похождениях “Аризоны” внесли перебой

в морскую торговлю. Владельцы пароходов отказывались от погрузки, капитаны

боялись идти через океан, страховые общества подняли цены, в банковских

переводах произошел хаос, начались протесты векселей, лопнуло несколько

торговых домов, Япония поспешила просунуть на американские колониальные

рынки свои дешевые и скверные товары.

Плачевный морской бой обошелся Америке в большие деньги. Пострадал

престиж, или, как его называли, “национальная гордость”. Промышленники

требовали мобилизации всего морского и воздушного флотов, — войны до

победного конца, чего бы это ни стоило. Американские газеты грозились, что

“не снимут траура” (названия газет были обведены траурной рамкой, — это на

многих производило впечатление, хотя типографски стоило недорого), покуда

Пьер Гарри не будет привезен в железной клетке в Нью-Йорк и казнен на

электрическом стуле. В города, в обывательскую толщу, проникали жуткие слухи

об агентах Гарина, снабженных будто бы карманным инфракрасным лучом. Были

случаи избиения неизвестных личностей и мгновенных паник на улицах, в кино,

в ресторанах. Вашингтонское правительство гремело словами, но по существу

показывало ужасную растерянность. Единственное из всей эскадры судно,

миноносец, уцелевший от гибели под Золотым островом, привез военному

министру донесение о бое, — подробности настолько страшные, что их

побоялись опубликовать. Семнадцатидюймовые орудия были бессильны против

световой башни острова Негодяев.

Все эти неприятности заставили правительство Соединенных Штатов созвать

в Вашингтоне конференцию. Ее лозунгом было: “Все люди суть дети одного бога,

подумаем о мирном процветании человечества”.

Когда был опубликован день конференции, редакции газет, радиостанции

всего мира получили извещение о том, что инженер Гарин лично будет

присутствовать на открытии.

Гарин, Чермак и инженер Шефер опускались в лифте в глубину главной

шахты. За слюдяными окошками проходили бесконечные ряды труб, проводов,

креплений, элеваторных колодцев, площадок, железных дверей.

Миновали восемнадцать поясов земной коры — восемнадцать слоев, по

которым, как по слоям дерева, отмечались эпохи жизни планеты. Органическая

жизнь начиналась с четвертого “от огня” слоя, образованного палеозойским

океаном. Девственные воды его были насыщены неведомой нам жизненной силой.

Они содержали радиоактивные соли и большое количество углекислоты. Это была

“вода жизни”.

На заре последующей — мезозойской — эры из вод его вышли гигантские

чудовища. Миллионы лет они потрясали землю криками жадности и похоти. Еще

выше, в слоях шахты, находили остатки птиц, еще выше — млекопитающих. А там

уже близился ледниковый период — суровое снежное утро человечества.

Лифт опускался через последний, девятнадцатый, слой, произошедший из

пламени и хаоса извержений. Это была земля архейской эры — сплошной

чернобагровый, мелкозернистый гранит.

Гарин кусал ноготь от нетерпения. Все трое молчали. Было тяжело дышать.

На спине у каждого висел кислородный аппарат. Слышался рев гиперболоидов и

взрывы.

Лифт вошел в полосу яркого света электрических ламп и остановился над

огромной воронкой, собирающей газы. Гарин и Шефер надели резиновые круглые,

как у водолазов, шлемы и проникли через один из люков воронки на узкую

железную лестницу, которая вела отвесно вниз на глубину пятиэтажного дома.

Они начали спускаться. Лестница окончилась кольцевой площадкой. На ней

несколько голых по пояс рабочих, в круглых шлемах, с кислородными аппаратами

за спиной, сидели на корточках над кожухами гиперболоидов. Глядя вниз, в

гудящую пропасть, рабочие контролировали и направляли лучи.

Такие же отвесные, с круглыми прутьями-ступенями лестницы соединяли эту

площадку с нижним кольцом Там стояли охладители с жидким воздухом. Рабочие

одетые с ног до головы в прорезиненный войлок, в кислородных шлемах,

руководили с нижней площадки охладителями и черпаками элеваторов. Это было

наиболее опасное место работ. Неловкое движение, и человек попадал под

режущий луч гиперболоида. Внизу раскаленная порода лопалась и взрывалась в

струях жидкого воздуха. Снизу летели осколки породы и клубы газов.

Элеваторы вынимали в час до пятидесяти тонн. Работа шла споро. Вместе с

углублением черпаков опускалась вся система — “железный крот”, —

построенная по чертежам Манцева, верхнее кольцо с гиперболоидами и наверху

газовая воронка. Крепления шахты начинались уже выше “кротовой” системы.

Шефер взял с пролетающего черпака горсть серой пыли. Гарин растер ее

между пальцами. Нетерпеливым движением потребовал карандаш. Написал на

коробке от папирос:

“Тяжелые шлаки. Лава”.

Шефер закивал круглым очкастым шлемом. Осторожно передвигаясь по Краю

кольцевой площадки, они остановились перед приборами, висящими на монолитной

стене шахты на стальных тросах и опускающимися по мере опускания всей

системы “железного крота”. Это были барометры, сейсмографы, компасы,

маятники, записывающие величину ускорения силы тяжести на данной глубине,

электромагнитные измерители.

Шефер указал на маятник, взял у Гарина коробку от папирос и написал на

ней не спеша аккуратным немецким почерком:

“Ускорение силы тяжести поднялось на девять сотых со вчерашнего утра.

На этой глубине ускорение должно было упасть до 0,98, вместо этого мы

получаем увеличение ускорения на 1,07…”

“Магниты?” — написал Гарин.

Шефер ответил:

“Сегодня с утра магнитные приборы стоят на нуле. Мы опустились ниже

магнитного поля”.

Уперев руки в колени, Гарин долго глядел вниз, в суживающийся до едва

видимой точки черный колодец, где ворчал, вгрызаясь все глубже в землю,

“железный крот”. Сегодня с утра шахта начала проходить сквозь Оливиновый

пояс.

— Ну, как, Иван, здоровьишко?

Шельга погладил мальчика по голове. Иван сидел у него в маленьком

прибрежном домике, у окна, глядел на океан. Домик был сложен из прибрежных

камней, обмазан светло-желтой глиной. За окном по синему океану шли волны,

белея пеной, разбивались о рифы, о прибрежный песок уединенной бухточки, где

жил Шельга.

Ивана привезли полумертвым на воздушном корабле. Шельга отходил его с

большим трудом. Если бы не свой человек на острове, Иван навряд бы остался

жить. Весь он был обморожен, застужен, и, ко всему, душа его была угнетена:

поверил людям, старался из последних сил, а что вышло?

— Мне теперь, товарищ Шельга, в Советскую Россию въезда нет, засудят.

— Брось, дурачок. Ты ни в чем не виноват.

Сидел ли Иван на берегу, на камешке, ловил ли крабов, или бродил по

острову среди чудес, кипучей работы, суетливых чужих людей, — глаза его с

тоской нет-нет да и оборачивались на запад, где садился в океан пышный шар

солнца, где еще дальше солнца лежала советская родина.

— На дворе ночь, — говорил он тихим голосом, — у нас в Ленинграде —

утро. Товарищ Тарашкин чаю с ситником напился, пошел на работу. В клубе на

Крестовке лодки конопатят, через две недели поднятие флага.

Когда мальчик поправился, Шельга начал осторожно объяснять ему

положение вещей и увидел, так же как и Тарашкин в свое время, что Иван боек

понимать с полуслова и настроен непримиримо, по-советски. Если бы только не

скулил он по Ленинграду — золотой был бы мальчишка.

— Ну, Иван, — однажды весело сказал Шельга, — ну, Ванюшка, скоро

отправлю тебя домой.

— Спасибо, Василий Витальевич.

— Только надо будет сначала одну штуку отгвоздить.

— Готов.

— Ты лазить ловок?

— В Сибири, Василий Витальевич, на пятидесятиметровые кедры лазил за

шишками, влезешь, — земли оттуда не видно.

— Когда нужно будет, скажу тебе, что делать. Да зря не шатайся по

острову. Возьми лучше удочку, лови морских ежей.

Гарин теперь уверенно двигался в своих работах по плану, найденному в

записках и дневниках Манцева.

Черпаки прошли мощный слой магмы. На дне шахты слышался гул кипящего

подземного океана. Стены шахты, замороженные в толщину на тридцать метров,

образовывали несокрушимый цилиндр, — все же шахта получала такие

вздрагивания и колебания, что пришлось бросить все силы на дальнейшее

замораживание. Элеваторы выкидывали теперь на поверхность кристаллическое

железо, никель и оливин.

Начались странные явления. В море, куда уносилась по стальным лентам и

понтонам поднятая на поверхность порода, появилось свечение. Оно усиливалось

в продолжение нескольких суток. Наконец огромные массы воды, камней, песку

вместе с частью понтонов взлетели на воздух. Взрыв настолько был силен, что

ураганом снесло рабочие бараки и большая волна, хлынув на остров, едва не

залила шахты.

Пришлось перегружать породу прямо на баржи и топить ее далеко в океане,

где не прекращались свечение и взрывы. Объяснялось это еще неизвестными

явлениями атомного распада элемента М.

Не менее странное происходило и на дне шахты. Началось с того, что

магнитные приборы, показывавшие еще недавно нулевые деления, внезапно

обнаружили магнитное поле чудовищного напряжения. Стрелки поднялись до

отказа. Со дна шахты стал исходить лиловатый дрожащий свет. Самый воздух как

будто перерождался. Азот и кислород воздуха, бомбардируемые мириадами

альфа-частиц, распадались на гелий и водород.

Часть свободного водорода сгорала в лучах гиперболоидов, — по шахте

пролетали огненные языки, раздавались точно пистолетные выстрелы. На рабочих

загоралась одежда. Шахты потрясали какие-то приливы и отливы в океане магмы.

Было замечено, что стальные черпаки и железные части покрываются

землистокрасным налетом. В железных частях машин началось бурное распадение

атомов. Многие из рабочих были обожжены невидимыми лучами. Все же с прежним

упорством “железный крот” продолжал прогрызаться сквозь Оливиновый пояс.

Гарин почти не выходил из шахты Только теперь он начал понимать все

безумие своего предприятия. Никто не мог сказать, на какую глубину залегает

слой кипящего подземного океана. Сколько еще километров придется проходить

сквозь расплавленный оливин. Одно только было несомненно, — приборы

указывали на присутствие в центре земли магнитного твердого ядра чрезвычайно

низкой температуры.

Опасность была, что замороженный цилиндр шахты, более плотный, чем

расплавленная среда вокруг него, оторвется силой земного тяготения и

увлечется к центру. Действительно, в стенках шахты начали появляться опасные

трещины, через них с шипением пробивались газы. Пришлось уменьшить вдвое

диаметр шахты и ставить мощные вертикальные крепления.

Много времени заняла установка нового, вдвое меньшего диаметром,

“железного крота”. Утешительными были только известия с “Аризоны”. Ночью

яхта, снова начавшая крейсировать под пиратским флагом, ворвалась в гавань

Мельбурна, зажгла склады копры, чтобы известить о своем прибытии, и

потребовала пять миллионов фунтов. (Для острастки был сбит движением луча

бульвар на берегу моря.) В несколько часов город опустел, деньги были

уплачены банками. При выходе из гавани “Аризона” была встречена английским

стационаром, открывшим огонь. Яхта получила сквозную пробоину шестидюймовым

снарядом выше ватерлинии и, в свою очередь, атаковала и искромсала военное

судно. Боем командовала мадам Ламоль с верхушки башни гиперболоида.

Это сообщение развеселило Гарина. За последнее время на него нападали

мрачные мысли. А вдруг Манцев ошибся в своих расчетах? Так же, как год тому

назад в уединенном доме на Петроградской стороне, утомленный мозг его

нащупывал возможности спасения, если постигнет неудача с шахтой.

Двадцать пятого апреля, стоя внутри кротовой системы на кольцевой

площадке, Гарин наблюдал необычайное явление. Сверху, с воронки, собирающей

газы, пошел ртутный дождь. Пришлось прекратить действие гиперболоидов.

Ослабили замораживание на дне шахты. Черпаки прошли оливин и брали теперь

чистую ртуть. Следующим номером, восемьдесят первым, по таблице Менделеева,

за ртутью следовал металл талий. Золото (по атомному весу — 197,2 и номеру

— 79) лежало выше ртути по таблице.

То, что произошла катастрофа и золота не оказалось при прохождении

сквозь слои металлов, расположенных по удельному весу, понимали только Гарин

и инженер Шефер. Это была катастрофа! Проклятый Манцев ошибся!

Гарин опустил голову. Он ожидал чего угодно, но не такого жалкого

конца… Шефер рассеянно протянул перед собой руку, ладонью вверх, ловя

падающие из-под воронки капельки ртути. Вдруг он схватил Гарина за локоть и

увлек к отвесной лестнице. Когда они взобрались наверх, сели в лифт и сняли

резиновые шлемы, Шефер затопал тяжелыми башмаками. Костлявое,

детски-простоватое лицо его светилось радостью.

— Это же золото! — крикнул он, хохоча. — Мы просто бараньи головы…

Золото и ртуть кипят рядом. Что получается? Ртутное золото!.. Глядите же! —

Он разжал ладонь, на которой лежали жидкие дробинки. — В ртути золотистый

оттенок. Здесь девяносто процентов червонного золота!

Золото, как нефть, само шло из земли. Работы по углублению шахты

приостановились. “Железный крот” был разобран и вынут. Временные фермовые

крепления шахты снимались. Вместо них опускали во всю глубину массивные

стальные цилиндры, в толще которых пролегала система охладительных труб.

Нужно было только регулировать температуру, чтобы получить выпираемое

снизу раскаленными парами ртутное золото на любой высоте в шахте. Гарин

вычислил, что после того, как стальные цилиндры будут опущены до самого дна,

ртутное золото можно заставить подняться на всю высоту и черпать его прямо с

поверхности земли.

От шахты на северо-восток спешно строился ртутопровод. В левом крыле

замка, примыкающем к подножию башни большого гиперболоида, ставили печи и

вмазывали фаянсовые тигли, где должно было выпариваться золото.

Гарин предполагал довести на первое время суточную продукцию золота до

десяти тысяч пудов, то есть до ста миллионов долларов в сутки.

“Аризоне” был послан приказ вернуться на остров Мадам Ламоль ответила

поздравлением и по радио объявила всем, всем, всем, что прекращает пиратские

нападения в Тихом океане.

Незадолго до открытия Вашингтонской конференции в гавань Сан-Франциско

вошли пять океанских кораблей. Они мирно подняли голландский флаг и

ошвартовались у набережной среди тысячи таких же торговых судов в широком и

дымном заливе, залитом летним солнцем.

Капитаны съехали на берег. Все было в порядке На кораблях сушились

матросские подштанники. Мыли палубу. Некоторое изумление у таможенных

чиновников вызвал груз на судах под голландским флагом. Но им объяснили, что

литые, по пяти килограммов, бруски желтого металла не что иное, как золото,

привезенное для продажи.

Чиновники посмеялись над такой забавной шуткой.

— Почем же вы продаете золото? Хе!

— По себестоимости, — ответили помощники капитанов. (На всех пяти

кораблях происходил слово в слово один и тот же разговор.)

— А именно?

— По два с половиной доллара за килограмм.

— Недорого цените ваше золото.

— Продаем дешево, товару много, — ответили помощники капитанов,

посасывая трубки.

Так чиновники и записали в журналах: “Груз — бруски желтого металла,

под названием золото”. Посмеялись и ушли. А смеяться совсем было нечему.

Через два дня в Сан-Франциско в утренних газетах, в отделе объявлений,

на бело-желтых афишах, расклеенных по рекламным столбам, и просто на

тротуарах мелом появилось сообщение:

“Инженер Петр Гарин, считая войну за независимость Золотого острова

оконченной и глубоко сожалея о жертвах, понесенных противником, с почтением

предлагает жителям Соединенных Штатов, в виде начала мирных торговых

сношений, пять кораблей, груженных червонным золотом. Пятикилограммовые

бруски золота продаются по цене два с половиной доллара за килограмм.

Желающие могут получить их в табачных, москательных, мелочных лавках, в

газетных киосках, у чистильщиков сапог и так далее. Прошу убедиться в

подлинности золота, имеющегося у — меня в неограниченном количестве. С

почтением. Гарин”.

Разумеется, ни один человек не поверил этим дурацким рекламам.

Большинство контрагентов припрятали золотые слитки. Все же город заговорил о

Петре Гарине, пирате и легендарном негодяе, снова тревожащем спокойствие

честных людей… Вечерние газеты потребовали линчевания Пьера Гарри. В

шестом часу вечера праздные толпы устремились в гавань и на летучих митингах

выносили резолюцию — потопить гаринские пароходы и повесить команды на

фонарных столбах. Полисмены едва сдерживали толпы.

В то же время портовые власти производили расследование. Все бумаги на

пяти кораблях оказались в порядке, сами суда не подлежали секвестру, так как

владельцем их была известная голландская транспортная компания. Все же

власти требовали запрещения торговли брусками, возбуждающими население. Но

ни один из чиновников не устоял, когда в карманы брюк ему опустили по два

бруска. На зуб, на цвет, на вес — это было самое настоящее золото, хоть

тресни. Вопрос “о торговле оставили открытым, временно замяли.

В тридцать две редакции ежедневных газет какие-то неразговорчивые

моряки втащили по мешку с загадочными брусками. Сказали только: “В подарок”.

Редакторы возмутились. В тридцати двух редакциях стоял страшный крик…

Вызвали ювелиров. Предлагались кровавые меры против наглости Пьера Гарри. Но

бруски неизвестно куда исчезли из редакций тридцати двух газет.

За ночь по городу были разбросаны золотые бруски прямо на тротуарах. К

девяти часам в парикмахерских и табачных лавках вывесили объявление: “Здесь

продается червонное золото по два с половиной доллара за кило”.

Население дрогнуло Хуже всего было то, что никто не понимал, для чего

продают золото по два с половиной доллара за килограмм. Но не купить —

значило остаться в дураках. В городе началась давка и безобразие.

Многотысячная толпа стояла в гавани перед кораблями и кричала: “Бруски,

бруски, бруски!..” Золото продавали прямо на сходнях. В этот день

остановились трамваи и подземная дорога. В конторах и казенных учреждениях

стоял хаос: чиновники, вместо того чтобы заниматься делами, бегали по

табачным лавкам, прося продать брусочек. Склады и магазины не торговали,

приказчики разбегались, воры и взломщики хозяйничали по городу.

Прошел слух, будто золото привезено для продажи в ограниченном

количестве и больше кораблей с брусками не будет.

На третий день во всех концах Америки началась золотая лихорадка.

Тихоокеанские линии железных дорог повезли на запад взволнованных,

недоумевающих, сомневающихся, взбудораженных искателей счастья. Поезда

брались с бою. Была величайшая растерянность в этой волне человеческой

глупости.

С опозданием, как всегда это бывает, из Вашингтона пришло

правительственное распоряжение: “Заградить полицейскими войсками доступ к

судам, груженным так называемым золотом, командиров и команды арестовать,

суда опечатать”. Приказ был исполнен.

Разъяренные толпы людей, прибывшие за счастьем с других концов страны,

побросавшие дела, службу, чтобы заполнить раскаленные солнцем набережные

Сан-Франциско, где все съестное было уничтожено, как саранчой, — одичавшие

люди эти прорвали цепи полисменов, дрались, как бешеные, револьверами,

ножами, зубами, побросали большое количество полисменов в залив, освободили

команды гаринских пароходов и установили вооруженную очередь за золотом.

Пришли еще три парохода с Золотого острова. Они стали выгружать связки

брусков кранами прямо на набережную, валили их в штабеля. В этом был

какой-то нестерпимый ужас. Люди дрожали, глядя из очередей на сокровища,

сверкающие прямо на мостовой.

В это время агенты Гарина окончили установку в больших городах уличных

громкоговорителей В субботний день, когда население городов, окончив службу

и работу, наполнило улицы, раздался по всей Америке громкий, с варварским

акцентом, но необычайно уверенный голос:

“Американцы! С вами говорит инженер Гарин, тот, кто объявлен вне

закона, кем пугают детей. Американцы, я совершил много преступлений, но все

они вели меня к одной цели: счастью человечества. Я присвоил клочок земли,

ничтожный островок, чтобы на нем довести до конца грандиозное и небывалое

предприятие. Я решил проникнуть в недра земли к девственным залежам золота.

На глубине восьми километров шахта вошла в мощный слой кипящего золота.

Американцы, каждый торгует тем, что у него есть. Я предлагаю вам свой товар

— золото. Я наживаю на нем десять центов на доллар, при цене два с

половиной доллара за килограмм. Это скромно. Но почему мне запрещают

продавать мой товар? Где ваша свобода торговли? Ваше правительство попирает

священные основы свободы и прогресса. Я готов возместить военные издержки. Я

возвращаю государству, компаниям и частным людям все деньги, которые

“Аризона” реквизировала на судах и банках в порядке обычаев военного

времени. Я прошу только одного — дайте мне свободу торговать золотом. Ваше

правительство запрещает мне это, накладывает арест на мои корабли. Я отдаюсь

под защиту всего населения Соединенных Штатов”.

Громкоговорители были уничтожены полисменами в ту же ночь.

Правительство обратилось к благоразумию населения:

“… Пусть верно то, о чем сообщил пресловутый бандит, выходец из

Советской России, инженер Гарин. Но тем скорее нужно засыпать шахту на

Золотом острове, уничтожить самую возможность иметь неисчерпаемые запасы

золота. Что будет с эквивалентом труда, счастья, жизни, если золото начнут

копать, как глину? Человечество неминуемо вернется к первобытным временам, к

меновой торговле, к дикости и хаосу. Погибнет вся экономическая система,

умрут промышленность и торговля. Людям незачем будет напрягать высшие силы

своего духа. Умрут большие города. Зарастут травой железнодорожные пути.

Погаснет свет в кинематографах и луна-парках. Человек снова кремневым копьем

будет добывать себе пропитание. Инженер Гарин — величайший провокатор,

слуга дьявола. Его задача — девальвировать доллар. Но этого он не

добьется…”

Правительство нарисовало жалкую картину уничтожения золотого паритета.

Но благоразумных нашлось мало. Безумие охватило всю страну. По примеру

СанФранциско в городах останавливалась жизнь. Поезда и миллионы автомобилей

мчались на запад. Чем ближе к Тихому океану, тем дороже становились продукты

питания. Их не на чем было подвозить. Голодные искатели счастья разбивали

съестные лавки. Фунт ветчины поднялся до ста долларов. В Сан-Франциско люди

умирали на улицах. От голода, жажды, палящего зноя сходили с ума.

На узловых станциях, на путях валялись трупы убитых при штурме поездов.

По дорогам, проселкам, через горы, леса, равнины брели — обратно на восток

— кучки счастливцев, таща на спинах мешки с золотыми брусками. Отставших

убивали местные жители и шайки бандитов.

Начиналась охота за золотоношами, на них нападали даже с аэропланов.

Правительство пошло наконец на крайние меры. Палата вотировала закон о

всеобщей мобилизации возрастов от семнадцати до сорока пяти лет,

уклоняющиеся подлежали военно-полевому суду. В Нью-Йорке в кварталах бедноты

расстреляли несколько сот человек. На вокзалах появились вооруженные

солдаты. Коекого хватали, стаскивали с площадок вагонов, стреляли в воздух и

в людей. Но поезда отходили переполненными. Железные дороги, принадлежавшие

частным компаниям, находили более выгодным не обращать внимания на

распоряжение правительства.

В Сан-Франциско прибыли еще пять пароходов Гарина, и на открытом рейде,

в виду всего залива, стала на якорь красавица “Аризона — “гроза морей”. Под

защитой ее двух гиперболоидов корабли разгружали золото.

Вот при каких условиях наступил день открытия Вашингтонской

конференции. Месяц тому назад Америка владела половиной всего золота на

земном шаре. Теперь, что ни говори, золотой фонд Америки расценивался

дешевле ровно в двести пятьдесят раз. С трудом, с чудовищными потерями,

пролив много крови, это еще можно было как-нибудь пережить. Но вдруг

сумасшедшему негодяю, Гарину, вздумается продавать золото по доллару за

килограмм или по десяти центов. Старые сенаторы и члены палаты ходили с

белыми от ужаса глазами по кулуарам. Промышленные и финансовые короли

разводили руками:

“Это мировая катастрофа, — хуже, чем столкновение с кометой”.

“Кто такой инженер Гарин? — спрашивали. — Что ему в сущности нужно?

Разорить страну? Глупо. Непонятно… Чего он добивается? Хочет быть

диктатором? Пожалуйста, если ты самый богатый человек на свете. В конце

концов, нам и самим этот демократический строй надоел хуже маргарина… В

стране безобразие, разбой, беспорядок, чепуха, — право, уж лучше пусть

правит страной диктатор, вождь с волчьей хваткой”.

Когда стало известно, что на заседании будет сам Гарин, публики в

конференц-зале набралось столько, что висели на колоннах, на окнах. Появился

президиум. Сели. Молчали. Ждали. Наконец председатель открыл рот, и все, кто

был в зале, повернулись к высокой белой с золотом двери. Она раскрылась.

Вошел небольшого роста человек, необычайно бледный, с острой темной

бородкой, с темными глазами, обведенными тенью. Он был в сером обыкновенном

пиджаке, красный галстук — бабочкой, башмаки коричневые, на толстой

подошве, в левой руке новые перчатки.

Он остановился, глубоко втянул воздух сквозь ноздри. Коротко кивнул

головой и уже бойко взошел по ступенькам трибуны. Вытянулся. Бородка его

стала торчком. Отодвинул к краю графин с водой. (Во всей зале было слышно,

как булькнула вода, — так было тихо.) Высоким голосом, с варварским

произношением он сказал:

— Джентльмены… Я — Гарин… Я принес миру золото…

Весь зал обрушился аплодисментами. Все, как один человек, поднялись и

одной глоткой крикнули:

— Да здравствует мистер Гарин!.. Да здравствует диктатор!..

За окнами миллионная толпа ревела, топая в такт подошвами:

— Бруски!.. Бруски!.. Бруски!..

“Аризона” только что вернулась в гавань Золотого острова. Янсен

докладывал мадам Ламоль о положении вещей на континенте. Зоя была еще в

постели, среди кружевных подушек (малый утренний прием). Полутемную спальню

наполнял острый запах цветов, идущий из сада. Над правой рукой ее работала

маникюрша. В другой она держала зеркальце и, разговаривая, недовольно

посматривала на себя.

— Но, мой друг, Гарин сходит с ума, — сказала она Янсену, — он

обесценивает золото… Он хочет быть диктатором нищих.

Янсен искоса посматривал на великолепие только что отделанной спальни.

Ответил, держа на коленях фуражку:

— Гарин сказал мне при свидании, чтобы вы не тревожились, мадам

Ламоль. Он ни на шаг не отступает от задуманной программы. Повалив золото,

он выиграл сражение. На будущей неделе сенат объявит его диктатором. Тогда

он поднимет цену золота.

— Каким образом? Не понимаю.

— Издаст закон о запрещении ввоза и продажи золота. Через месяц оно

поднимется до прежней цены. Продано не так уж много. Больше было шума.

— А шахта?

— Шахта будет уничтожена.

Мадам Ламоль нахмурилась. Закурила:

— Ничего не понимаю.

— Необходимо, чтобы количество золота было ограничено, иначе оно

потеряет запах человеческого пота. Разумеется, перед тем как уничтожить

шахту, будет извлечен запас с таким расчетом, чтобы за Гариным было

обеспечено свыше пятидесяти процентов мирового количества золота. Таким

образом, паритет если и упадет, то на несколько центов за доллар.

— Превосходно… но сколько же они ассигнуют на мой двор, на мои

фантазии? Мне нужно ужасно много.

— Гарин просил вас составить смету. В порядке законодательства вам

будет отпущено столько, сколько вы потребуете…

— Но разве я знаю, сколько мне нужно?.. Как это все глупо!..

Во-первых, на месте рабочего поселка, мастерских, складов будут построены

театры, отели, цирки. Это будет город чудес… Мосты, как на старинных

китайских рисунках, соединят остров с мелями и рифами. Там я построю

купальни, павильоны для игр, гавани для яхт и воздушных кораблей. На юге

острова будет огромное здание, видное за много миль: “Дом, где почиет

гений”. Я ограблю все музеи Европы. Я соберу все, что было создано

человечеством. Милый мой, у меня голова трещит от всех этих планов. Я и во

сне вижу какие-то мраморные лестницы, уходящие к облакам, праздники,

карнавалы…

Янсен вытянулся на золоченом стульчике:

— Мадам Ламоль…

— Подождите, — нетерпеливо перебила она, — через три недели сюда

приезжает мой двор. Весь это сброд нужно кормить, развлекать и приводить в

порядок. Я хочу пригласить из Европы двух-трех настоящих королей и дюжину

принцев крови. Мы привезем папу из Рима на дирижабле. Я хочу быть помазанной

и коронованной по всем правилам, чтобы перестали сочинять обо мне уличные

фокстроты…

— Мадам Ламоль, — сказал Янсен умоляюще, — я не видал вас целый

месяц. Покуда вы еще свободны. Пойдемте в море. “Аризона” отделана заново.

Мне хотелось бы снова стоять с вами на мостике под звездами.

Зоя взглянула на него, лицо ее стало нежным. Усмехаясь, протянула руку.

Он прижался к ней губами и долго оставался склоненным.

— Не знаю, Янсен, не знаю, — проговорила она, касаясь другой рукой

его затылка, — иногда мне начинает казаться, что счастье — только в погоне

за счастьем… И еще — в воспоминаниях… Но это в минуты усталости…

Когда-нибудь я вернусь к вам, Янсен… Я знаю, вы будете ждать меня

терпеливо… Вспомните… Средиземное море, лазурный день, когда я посвятила

вас в командоры ордена “Божественной Зои”… (Она засмеялась и сжала

пальцами его затылок.) А если не вернусь, Янсен, то мечта и тоска по мне —

разве это не счастье? Ах, друг мой, никто не знает, что Золотой остров —

это сон, приснившийся мне однажды в Средиземном море, — я задремала на

палубе и увидела выходящие из моря лестницы и дворцы, дворцы — один над

другим — уступами, один другого прекраснее… И множество красивых людей,

моих людей, моих, понимаете. Нет, я не успокоюсь, покуда не построю

приснившийся мне город. Знаю, верный друг мой, вы предлагаете мне себя,

капитанский мостик и морскую пустыню взамен моего сумасшедшего бреда. Вы не

знаете женщин, Янсен… Мы легкомысленны, мы расточительны… Я вышвырнула,

как грязные перчатки, миллиарды Роллинга, потому что все равно они не спасли

бы меня от старости, от увядания… Я побежала за нищим Гариным. У меня

закружилась голова от сумасшедшей мечты. Но любила я его одну только ночь…

С той ночи я не могу больше любить, как вы этого хотите. Милый, милый Янсен,

что же мне делать с собой? Я должна лететь в эту головокружительную

фантазию, покуда не остановится сердце… (Он поднялся со стула, она вдруг

ухватилась за его руку.) Я знаю — один человек на свете любит меня. Вы, вы,

Янсен. Разве я могу поручиться, что вдруг не прибегу к вам, скажу: “Янсен,

спасите меня от меня самой…”

В белом домике на берегу уединенной бухты Золотого острова всю ночь шли

горячие споры. Шельга прочел наспех набросанное им воззвание:

“Трудящиеся всего мира! Вам известны размеры и последствия паники,

охватившей Соединенные Штаты, когда в гавань Сан-Франциско вошли корабли

Гарина, груженные золотом.

Капитализм зашатался: золото обесценивается, все валюты летят кувырком,

капиталистам нечем платить своим наемникам — полиции, карательным войскам,

провокаторам и продажным народным трибунам. Во весь рост поднялся призрак

пролетарской революции.

Но инженер Гарин, нанесший такой удар капитализму, меньше всего хочет,

чтобы последствием его авантюр была революция.

Гарин идет к власти. Гарин ломает на своем пути сопротивление

капиталистов, еще недостаточно ясно понявших, что Гарин — новое орудие

борьбы с пролетарской революцией.

Гарин очень скоро договорится с крупнейшими из капиталистов.

Они объявят его диктатором и вождем. Он присвоит себе половину мирового

золота и тогда прикажет засыпать шахту на Золотом острове, чтобы количество

золота было ограничено.

Он вместе с шайкой крупнейших капиталистов ограбит все человечество и

людей превратит в рабов.

Продолжение романа

 

Целительная сила природы
Добавить комментарий