Робинзон Крузо. Часть вторая. Даниэль Дефо

 

Дальнейшие приключения Робинзона Крузо, составляющие вторую и последнюю часть его жизни, и захватывающее изложение его путешествий по трем частям света, написанные им самим

 

     

Для этого я вынул весь свой  запас  инструментов  и  дал  каждому  по
заступу, лопате и граблям (борон и плугов у нас не было) и  каждому  поселку
по кирке, лому, плотничьему топору и пиле, объявив, что, в случае порчи  или
поломки, все эти орудия  должны  быть  без  проволочки  заменены  новыми  из
оставленного мною запаса. Гвозди, скобы, крючки,  долота,  ножи,  ножницы  и
всякого рода инструменты и железные  вещи  должны  быть  выдаваемы  по  мере
надобности без кого ограничения. А для кузнеца я оставил про запас две тонны
недоработанного железа.
     Привезенный мною запас пороха и оружия был  так  велик,  что  поселенцы
могли только придти в восторг. Теперь они имели возможность  разгуливать,  в
случае надобности, с  двумя  ружьями  за  плечами,  как  это  делывал  я,  и
сражаться хоть с тысячью дикарей, лишь бы только им удалось  занять  сколько
нибудь  выгодную  позицию,  что  опять  таки   не   представляло   особенных
затруднений.
     Я взял с собою на  берег  юношу,  мать  которого  умерла  с  голоду,  и
служанку. Это была опрятная, благовоспитанная и благочестивая  девушка;  она
держала себя так мило, что и с нею  все  были  ласковы,  и  каждый  старался
сказать ей ласковое слово. Спустя некоторое время, видя, что на острове  все
устраивается так хорошо и что он находится на пути к процветанию,  и  приняв
во внимание, что у них нет ни дел, ни связей в Ост-Индии и что  для  них  не
имеет никакого  смысла  пускаться  в  столь  дальнее  путешествие,  оба  они
попросили у меня разрешения остаться на острове и войти в мою семью, как они
выражались.
     Я охотно согласился на это.  Им  отвели  небольшой  участок  земли,  на
котором они выстроили три шалаша или хижины, оплетенных вокруг и огороженных
палисадами, на подобие хижин Аткинса, плантация которого  прилегала  к  ним.
Другие два англичанина перенесли свой  поселок  в  то  же  место,  и  остров
разделился на три колонии. Первую составлял поселок испанцев, где жили также
старый Пятница и первые слуги, на месте моего  старого  жилища,  у  подножия
холма. Этот поселок был как бы столицей острова. Не знаю,  найдется  ли  где
нибудь на свете другое селение, так же хорошо запрятанное в лесу.
     Другую колонию представлял поселок  Вилля  Аткинса,  где  жили  четверо
оставленных мною на острове  англичан  с  их  женами  и  детьми,  три  диких
невольника, вдова и дети убитого англичанина, юноша и служанка, которую  еще
до нашего отъезда выдали замуж. Тут же находились оба  плотника  и  портной,
купец и тот человек, которого я прозвал “мастером  на  все  руки”.  Он  один
стоил двадцати человек, ибо он был не только ловким и находчивым, но также и
чрезвычайно веселым малым. Перед моим отъездом мы  женили  его  на  девушке,
которую мы взяли к себе на корабль, вместе с  юношей,  и  о  которой  я  уже
говорил.
     Раз я уже заговорил о свадьбе,  здесь  будет  к  месту  упомянуть  и  о
французском священнике сгоревшего корабля, которого я взял с собой.  Он  был
католик, но нужно отдать ему справедливость – это был  серьезный,  разумный,
благочестивый и глубоко верующий человек. Он был строг к самому себе,  делал
много добра и мог служить во всех отношениях благим примером. Мы условились,
что я свезу его в Ост-Индию, и во время  пути  я  с  чрезвычайным  интересом
беседовал с ним. Он рассказал мне о своей жизни  и  о  приключениях,  и  его
рассказ весьма заинтересовал меня. Особенно любопытно было то, что  он  пять
раз садился на корабль и пять раз должен был пересаживаться и так и не попал
в то место, куда направлялись корабли, на которых он ехал.
     Но я не хочу уклоняться от предмета, рассказывая  истории,  не  имеющие
никакого отношения к моей собственной, и  возвращаюсь  к  положению  дел  на
острове. В один прекрасный день священник пришел ко мне и  сообщил  с  очень
серьезным  видом,  что  он  уже  в  течение  нескольких  дней  искал  случая
переговорить со мной, в надежде, что  его  намерения  до  некоторой  степени
могут  способствовать  осуществлению  главной  цели  и  моих  стремлений   –
благоденствию моей новой колонии, и, может быть, будут способствовать  тому,
чтобы на нее снизошло благословение божье. “Три вещи”, сказал он, “по  моему
препятствуют этому, и мне хотелось бы, чтобы они были устранены. Здесь  есть
четыре англичанина, которые взяли себе в жены дикарок, не вступая, однако, с
ними в законный брак, как этого требуют законы божеские  и  человеческие,  и
живут в прелюбодеянии. Я знаю, вы возразите мне на это, – что здесь не  было
ни священника, ни духовного лица какого либо вероисповедания, которое  могло
бы совершить ” обряд, а  также  не  было  перьев,  чернил  и  бумаги,  чтобы
написать брачный договор и подписать его. Я знаю также, что говорил  вам  об
этом набольший испанец, т. е. какое соглашение состоялось между  ними  перед
выбором жен; я знаю, что они уговорились выбрать каждый одну и только с  нею
жить. Но все таки это не брак, не договор с женами, взятыми с их согласия, а
просто соглашение между мужчинами, во избежание раздоров. Поэтому, когда  им
вздумается или если представится случай,  они  могут  бросить  этих  женщин,
отречься от своих детей, оставить их на произвол судьбы, взять других женщин
и жениться на них при  жизни  первых”.  И  он,  разгорячившись,  воскликнул:
“Неужели вы думаете, сэр, что такое своеволие и беззаконие может быть угодно
богу? И как может благословение божье снизойти на ваши начинания, как бы  ни
были они хороши сами  по  себе  и  как  бы  ни  были  искренни  наши  добрые
намерения,  пока  вы  позволяете  этим  людям  –  в  настоящее  время  вашим
подданным,  находящимся  в  полной  вашей  власти  и  подчинении  –  открыто
совершать прелюбодеяние?”
     Чтоб отделаться от слишком ревностного молодого  священника,  я  оказал
ему, что все эти браки были заключены без меня, что с  тех  пор  прошло  уже
много лет и теперь поправлять дело поздно. “Сэр”, возразил он,  “в  этом  вы
правы – все это произошло в ваше отсутствие, и вы не можете отвечать за них.
Но прошу извинения за вольность – умоляю вас, не льстите себя надеждою,  что
это избавляет вас от обязанности сделать теперь все зависящее от вас,  чтобы
положить конец греху. Кто виноват в прошлом,  тот  за  него  и  ответит,  но
ответственность за будущее всецело падает на вас, ибо положить  этому  конец
бесспорно в вашей власти, и никто не может этого сделать, кроме вас”
     Я понял его в том смысле, что “положить этому конец”  значит  разлучить
англичан с их женами дикарками и не  позволить  им  дольше  жить  вместе,  и
сказал, что этого я ни в коем  случае  не  могу  сделать,  ибо  против  меня
восстанет все население острова. Священник, повидимому, удивился, что я  так
ложно истолковал его мысль.
     – Нет, сэр, – сказал он, – я вовсе не хочу, чтобы вы  разлучали  их;  я
только  хочу,  чтобы  вы  теперь  заставили  их  вступить   в   законный   и
действительный брак. Я мог бы сам их повенчать,  и  совершенный  мною  обряд
венчания был бы действителен в глазах даже и вашего закона, но, может  быть,
их трудно будет убедить согласиться на это. Если же  вы  соедините  их  –  я
говорю  о  письменном  договоре,  подписанном  мужчиной,  женщиной  и  всеми
присутствующими свидетелями – этот брак может быть  также  нерушим  и  перед
богом  и  перед  людьми  и  будет  признан  действительным   законами   всех
европейских государств.
     Я был поражен, видя в нем столько истинного благочестия и неподдельного
рвения, – не  говоря  уже  о  необычном  беспристрастии,  высказанном  им  в
отношении своей собственной церкви, – и такое горячее  желание  удержать  от
нарушения законов  божеских  людей,  не  только  не  близких  ему,  но  даже
совершенно незнакомых. Я  сказал  ему,  что  по  моему  все  высказанное  им
справедливо  и  доказывает  в  нем  большую  доброту,  что  я  повидаюсь   с
англичанами и переговорю с ними,  но  не  вижу  причины,  почему  бы  им  не
повенчаться у него; ведь мне  известно,  что  брак,  заключенный  им,  будет
считаться в Англии таким же  действительным,  как  если  бы  обряд  венчания
совершил один из наших священников.
     Затем я попросил его  изложить  другое  обстоятельство,  препятствующее
благоденствию моей колонии, выразив ему признательность за первое  указание.
На это он сказал мне, что мри  английские  подданные,  как  он  называл  их.
прожив со своими женами семь лет, научили их говорить по  английски  и  даже
читать, из чего он заключает, что они женщины способные и понятливые – но до
сих пор не дали им никакого понятия о христианской религии, ни даже  о  том,
что существует бог и религия, и как надо служить богу –  даже  не  объяснили
им, что идолопоклонство, служение неведомо каким богам –  ложная  религия  и
нелепость.  Это,  по  его  словам,  было  с   их   стороны   непростительною
небрежностью, за которую они, без сомнения,  ответят  перед  богом  и,  быть
может, им и не дано будет совершить дело обращения, ибо  они  показали  себя
недостойными. Он говорил с большой  теплотой  и  сердечностью.  “Я  уверен”,
говорил он, “что, если бы эти люди жили в  дикой  стране,  откуда  родом  их
жены, дикари приложили бы гораздо больше стараний к тому, чтобы обратить  их
в идолопоклонство и научить их служить диаволу, чем кто либо из  них,  –  по
крайней мере, насколько я могу судить, – к тому,  чтобы  научить  своих  жен
познанию истинного бога. А между тем оба мы будем одинаково рады, если слуги
диавола  и  пребывающие  в  царстве  его  постигнут  хотя   главные   основы
христианской религии – если они, наконец, услышат о боге, об  искупителе,  о
воскресении мертвых и будущей жизни – словом, о том, во что мы оба верим; во
всяком случае, они тогда будут ближе к вступлению в  лоно  истинной  церкви,
чем теперь, когда они открыто предаются идолопоклонству и служат диаволу”.
     Я не мог дольше выдержать и, заключив  его  в  свои  объятия,  с  жаром
воскликнул: “Как же я был далек от понимания самых существенных обязанностей
христианина, а именно ставить выше  всего  интересы  христианской  церкви  и
спасение души ближнего! Я почти и не знал, что  значит  быть  христианином”,
“О, сэр, не говорите так; в этом вы  не  виноваты”.  “Нет,  не  виноват,  но
почему же я не принимал этого так близко к сердцу, как вы?” – “И “теперь еще
не поздно: не спешите осуждать себя”. “Но что же можно  сделать  теперь?  Вы
видите, я уезжаю”. “Даете вы мне разрешение переговорить с этими бедняками?”
– “Конечно, от всей души, я заставлю их принять к сведению  то,  что  вы  им
скажете”. “Что касается этого, мы должны предоставить их  милосердию  нашего
спасителя; но наше дело помочь им, ободрить их и научить”.
     Тут он перешел к изложению своего третьего упрека.  “Все  христиане,  к
какой  бы  церкви,  действительной  или  мнящей  себя   церковью,   они   ни
принадлежали, ставят –  должны  были  бы  поставить  себе  за  правило,  что
христианство надо распространять всеми возможными средствами  и  при  всяком
возможном случае. Следуя этому правилу,  наша  церковь  шлет  миссионеров  в
Индию,  Персию  и  Китай,  и  наше  духовенство,  даже  высшее,  добровольно
предпринимает самые рискованные путешествия и  поселяется  в  самых  опасных
местностях, среди варваров и убийц, чтобы учить их познанию истинного бога и
приводить  их  в  христианскую   веру.   В   настоящее   время,   сэр,   вам
предоставляется возможность привести тридцать шесть или даже  тридцать  семь
бедных дикарей-идолопоклонников к  познанию  истинного  бога,  их  творца  и
искупителя, и я удивляюсь, как  вы  можете  упускать  случай  сделать  такое
доброе дело, на которое стоит положить целую жизнь”.  Он  предоставлял  моей
совести решить – разве не стоит рискнуть  всем,  что  мне  еще  осталось  на
свете, ради спасения тридцати семи человеческих душ. Я не принимал этого так
близко к сердцу, как он, и потому возразил: “Видите ли, сэр,  это,  конечно,
почтенное дело  быть  орудием  божьей  воли  и  способствовать  обращению  в
христианство тридцати семи язычников; но ведь вы духовное лицо  и  предались
душой этому делу, так что оно вам кажется входящим  в  состав  обязанностей,
налагаемых на вас вашей профессией; почему вы сами не возьметесь за него,  а
предлагаете это сделать мне?”
     При этих словах он круто  повернулся  ко  мне  на  ходу  и,  неожиданно
остановившись, отвесил мне низкий поклон, говоря: “От всего сердца благодарю
бога и вас, сэр, за такой явный призыв к такому  благому  и  славному  делу;
если вы слагаете его с себя и предоставляете мне, я  принимаю  с  величайшей
готовностью и буду считать это достаточной наградой  за  все  случайности  и
опасности трудного  и  рискованного  путешествия,  которое  мне  не  удалось
довести до конца. Но раз вы оказываете мне честь возложить на меня это дело,
я имею к вам небольшую просьбу”.  “Что  такое?”  спросил  я.  “Оставьте  мне
вашего Пятницу, чтобы он помогал мне и  переводил  им  мои  слова,  ибо  без
посторонней помощи я не могу говорить с ними, и они со мной”.
     Эта просьба задела меня за живое; я не мог  и  подумать  о  том,  чтобы
расстаться с Пятницей, – по многим причинам. Он  сопровождал  меня  во  всех
моих путешествиях; он был не только предан мне, но и  сердечно  привязан  ко
мне, и я решил основательно обеспечить его  на  случай,  если  он  переживет
меня,  что  было  весьма  вероятно.  Далее,  я  воспитывал  Пятницу  в  духе
протестантства, и, если его теперь  заставить  перейти  в  католичество,  он
совсем растеряется; я знал, что он, пока жив, ни за что не поверит, что  его
старый хозяин еретик и будет осужден на вечные  муки;  в  конце  концов  это
может перевернуть вверх дном все его взгляды и принципы, и бедняк,  пожалуй,
опять вернется к поклонению идолам. Поэтому я  сказал  священнику,  что  мне
весьма нежелательно было бы расставаться с Пятницей, тем более, что я обещал
никогда не отпускать его от себя и он, с своей стороны,  обещал  и  обязался
никогда не покидать меня, если я сам не  отошлю  его.  Священник  был  этим,
повидимому, сильно смущен; действительно, при таких условиях у него не  было
доступа к этим беднякам, так как он не понимал ни слова  из  того,  что  они
говорили, а они ни слова из его речей; чтобы устранить  это  затруднение,  я
сказал ему, что отец Пятницы знает по-испански – он тоже понимал этот язык –
и будет служить ему переводчиком. Это его значительно  успокоило,  и  теперь
уже невозможно было разубедить его: он твердо решил остаться  на  острове  и
попытаться обратить дикарей в христианство. Но провидение дало  всему  этому
делу иной и более счастливый оборот.
     Возвращаюсь к первому  предположению  священника.  Когда  мы  пришли  к
англичанам, я собрал их и стал  говорить  им  о  том,  какую  неправедную  и
нехристианскую жизнь они ведут, как на это уже обратил внимание прибывший со
мной священник, и,  первым  делом,  спросил  их,  женаты  они  или  холосты.
Оказалось, что двое из них были вдовы, а остальные  трое  холосты.  Тогда  я
спросил, как они решились взять этих женщин и называть их  своими  женами  и
прижить с ними столько детей, не будучи на них женаты законным порядком. Все
они ответили именно так, как я и ожидал – то  есть,  что  поженить  их  было
некому, что они согласились перед губернатором содержать  этих  женщин,  как
своих жен, и полагали, что  заключенные  ими  таким  образом  брака  так  же
законны, как если бы их  венчал  священник,  с  соблюдением  всех  возможных
формальностей.
     Я сказал им, что, без сомнения, перед богом эти женщины  –  их  жены  v
они, по совести, обязаны обращаться с ними, каяк с женами,  но  человеческие
законы иные и, воспользовавшись этим, они могут  впоследствии  бросить  этих
бедных женщин и детей. Далее, я прибавил, что, пока  я  не  буду  убежден  в
честности их намерений, я не могу ничего сделать для  них,  и  если  они  не
дадут мне какого либо удостоверения в том, что они женятся на этих женщинах,
я не считаю возможным позволить им продолжать жить с ними, как мужья и жены.
     Как я ожидал, так и вышло: Вилль Аткинс, который,  по-видимому,  говорил
от лица остальных, объявил, что они любят своих жен не меньше, чем  если  бы
те были их соотечественницами, и ни в каком случае их не покинут. Священника
не было подле меня, но он был  неподалеку,  и  я,  чтобы  испытать  Аткинса,
сказал ему, что со мной есть священник, и, если он  говорит  искренно,  этот
священник может повенчать его и его товарищей хоть завтра же, и  просил  его
подумать об этом и переговорить с остальными. Аткинс возразил, что ему лично
думать нечего, – он хоть сейчас  готов  венчаться  и  полагает,  что  и  все
остальные скажут то же. На  этом  мы  и  расстались:  я  вернулся  к  своему
священнику, а Вилль Аткинс пошел толковать с земляками. Я не успел еще сойти
с их земли, как англичане все вместе  прошли  ко  мне  и  сказали,  что  они
обсудили мое предложение и очень рады слышать, что при мне  есть  священник,
что они охотно готовы исполнить  мое  желание  венчаться,  когда  мне  будет
угодно, так как они вовсе не хотят расставаться с своими женами и брали их с
самыми честными намерениями. Я назначил им придти ко мне на следующее  утро,
а до тех пор объяснить своим женам  значение  брачного  обряда,  и  что  его
следует выполнить не только ради приличия, но также и  для  того,  чтобы  их
мужья уже ни под каким видом не могли их  покинуть.  Женщины  легко  усвоили
себе все это и остались очень довольны;  на  следующее  утро  все  англичане
явились в отведенное мне помещение, где их уже ожидал священник.
     Подойдя к ним, он сказал им, что я изложил ему все обстоятельства  дела
и их теперешнее  положение;  что  он  охотно  выполнит  свою  обязанность  и
повенчает их, как я того желаю;  но,  прежде  чем  совершить  обряд,  просит
позволения побеседовать с ними. И  он  сказал  им,  что  в  глазах  света  и
общества жизнь, которую они вели до сих пор, неприлична и греховна и что  им
необходимо положить ей конец, либо повенчавшись, либо расставшись со  своими
женами; что он не сомневается в искренности их согласия  венчаться,  но  что
тут представляется затруднение, которое он не знает, как устранить. Закон  о
браках христиан не дозволяет лицам христианского вероисповедания вступать  в
брак с дикарями, идолопоклонниками и язычниками, а между тем теперь остается
слишком мало времени для того, чтобы попытаться убедить их жен креститься  и
принять христианство, тем более, что он сомневается  даже,  слышали  ли  они
когда нибудь о  Христе,  а  без  того  их  крестить  невозможно.  Он  сильно
подозревает, что и сами они плохие христиане, мало усердные к своей  религии
и имеющие весьма слабое представление о боге и путях божиих, и потому нельзя
ожидать, чтобы они много беседовали об этом со своими женами до сих пор;  но
теперь они должны обещать ему приложить все старания к тому,  чтобы  убедить
своих жен принять христианство и, по мере своих сил и  возможности,  научить
их познанию и вере в бога, сотворившего их, и во Христа искупителя; –  иначе
он не может повенчать их.
     Все это они выслушали очень внимательно и сказали  мне,  что  все,  что
говорил джентльмен,  сущая  правда,  что  они,  действительно,  сами  плохие
христиане и никогда не говорили с своими женами о религии. “Да и  подумайте.
сэр”, вставил слово Вилль Аткинс, “как нам учить их религии?  Ведь  мы  сами
ничего не Знаем. И потом, если б мы начали говорить с ними о боге  и  Иисусе
Христе, о небе и аде, они бы нас только высмеяли и спросили бы, верим ли  во
все это мы сами; а скажи мы им, что мы  верим  во  все,  о  чем  говорим,  –
например, в то, что добрые люди идут на небо, а злые к диаволу,  –  они  бы,
конечно, спросили, куда же мы сами намерены попасть – мы, верящие во все это
и все-таки остающиеся злыми; ведь они  же  видят,  какие  мы.  Одного  этого
довольно, чтобы сразу внушить им отвращение к  религии.  Нет,  знаете,  сэр,
надо прежде самому стать религиозным, а потом  уже  браться  учить  других”.
“Что  же,  Аткинс,  я  думаю,  что  твои  слова  справедливы,  даже  слишком
справедливы”, оказал я и передал их священнику,  который  горел  нетерпением
узнать, в чем дело. “О!”  –  воскликнул  он,  “скажите  ему,  что,  если  он
искренно раскаивается во всем, что он сделал  дурного,  его  жене  не  нужно
лучшего учителя, ибо научить других раскаянию может только тот, кто искренно
кается сам. Пусть он только раскается, и тогда  он  сумеет  объяснить  своей
жене, что есть бог и что он не только справедливый  воздаятель  за  добро  и
зло, но также существо милосердное, запрещающее  мстить  за  обиды,  что  он
бесконечно добр, долготерпелив и многомилостив и не хочет  смерти  грешника,
но его покаяния и жизни; что он часто долго терпит и попускает злым  и  даже
откладывает осуждение до последнего дня, когда каждому  воздается  по  делам
его; что если праведники не получают  награды,  а  грешники  кары,  пока  не
перейдут в иной мир, это то и доказывает существование бога и будущей жизни.
А от этого он незаметно перейдет к учению о воскресении мертвых  и  страшном
суде. Пусть он только сам раскается, и он будет  превосходным  учителем  для
своей жены”.
     Все это я повторил Аткинсу, который выслушал меня очень серьезно и, как
легко можно было заметить, был этим сильно взволнован.  “Все  это  мне  было
известно и раньше”, сказал он, “и еще многое другое, но у  меня  не  хватало
бесстыдства проповедывать это своей жене, когда бог и моя совесть знают, что
я жил так, как будто никогда не слыхал о боге и о будущей жизни; да  и  жена
моя сама  была  бы  свидетельницей  против  меня.  Что  уж  тут  говорить  о
раскаянии! (Он глубоко вздохнул, и слезы выступили на его глазах). Для  меня
все кончено!”
     Я перевел его ответ священнику слово в слово. Этот добрый благочестивый
человек тоже не мог удержаться от слез, но, совладав с  собою,  сказал  мне:
“Предложите ему только один вопрос: доволен ли он тем, что  ему  уже  поздно
каяться, или же огорчен этим, и желал бы, чтобы это было иначе?” –  Я  прямо
так и опросил Аткинса, и тот с жаром воскликнул: “Разве может  человек  быть
доволен, зная, что ему предстоит вечная гибель?”
     Когда я передал все это священнику,  он  с  глубокой  грустью  на  лице
покачал головой и, быстро обернувшись ко  мне,  сказал:  “Если  так,  можете
уверить его, что еще не поздно, Христос ниспошлет в его  душу  раскаяние,  а
нам, слугам Христовым, заповедано проповедовать милосердие во все времена от
имени Христа спасителя всем, кто искренно кается; значит, никогда не  поздно
раскаяться”.
     Я все это сказал Аткинсу, и он выслушал меня очень внимательно,  но  не
стал слушать дальнейших речей священника,  обращенных  к  его  товарищам,  а
сказал, что пойдет и поговорит с женой. Говоря с остальными, я заметил,  что
они были поразительно невежественны по части  религии  и  в  этом  отношении
очень напоминали меня в то время, как я убежал из отцовского дома;  однако же
никто из них не уклонялся от беседы, и все торжественно обещали переговорить
с женами и попытаться убедить их перейти в христианство.
     Взяв с них такое обещание, священник тут же повенчал три пары, а  Вилль
Аткинс с женой все  не  являлись.  Священнику  очень  хотелось  знать,  куда
девался Аткинс, и он, повернувшись ко  мне,  сказал:  “Умоляю  вас,  сеньор,
пойдемте, посмотрим, где они; я уверен, что этот бедняк уже сидит где нибудь
с своей женой и учит ее познанию истинного бога”. Мне сдавалось то же, и  мы
пошли вместе. Я повел его никому, кроме меня, неизвестной  тропинкой,  через
самую чащу леса, откуда сквозь густую листву даже трудно  было  рассмотреть,
что делается снаружи; а уж того, кто находится в этой  чаще,  и  подавно  не
было видно; и вот, дойдя по этой тропе до опушки, мы увидали Вилля Аткинса с
его  смуглянкой  женой,  сидевших  под  кустом  и  оживленно   между   собою
беседовавших. Я остановился, подождал священника, который немного отстал,  и
указал ему на эту парочку; мы долго стояли и смотрели на них.  Мы  заметили,
что он что-то с жаром объясняет жене, указывая то на солнце, то на  небо,  в
разные стороны, потом на землю, потом на море, потом на  себя,  на  нее,  на
лес, на деревья. “Вы видите”,  сказал  священник,  “мои  слова  не  остались
втуне; он уже говорит ей о религии – смотрите хорошенько  –  вот  теперь  он
говорит ей, что бог сотворил и его, и  ее,  и  небо,  и  землю,  море,  лес,
деревья и т. д.” – “Кажется, что так”,  подтвердил  я.  В  это  время  Вилль
Аткинс вскочил на ноги, потом упал на колени и поднял обе руки  к  небу;  по
всей вероятности, он при этом говорил что ни будь, но мы не могли  расслышать
– они были слишком далеко, на коленях он оставался не больше  минуты,  потом
опять сел рядом с женой и заговорил с ней. Мы видели,  что  женщина  слушает
очень внимательно, но отвечает ли она что ни будь сама,  этого  мы  не  могли
рассмотреть. Когда бедняк стал на колени, я видел, как слезы  покатились  по
щекам священника, и сам едва удержался от слез; но обоим  нам  было  обидно,
что мы далеко от них и ничего не слышим из их разговора.
     Однако, подойти ближе тоже нельзя было, чтобы не встревожить их,  и  мы
решили досмотреть до конца эту немую беседу, достаточно понятную нам  и  без
слов. Как уже сказано было, Аткинс сел  опять  рядом  с  женой  и  продолжал
говорить с большим жаром; раза два или три он  горячо  обнимал  ее;  раз  он
вынул из кармана платок  и  отер  ей  глаза,  потом  опять  поцеловал  ее  с
необычной для него нежностью. Это повторялось несколько раз, затем он  опять
вскочит на ноги и, подав руку жене, помог ей подняться;  потом  за  руку  же
отвел ее немного в сторону; потом они оба опустились на колени и  оставались
так минуты две.
     Так продолжалось с четверть часа; затем оба они отошли дальше, так  что
нам их уже не было видно. Теперь, когда Вилль Аткинс с  женой  сокрылись  из
виду, нам здесь больше нечего было делать, и мы  тоже  пошли  обратно  своей
дорогой; а вернувшись, застали их возле дома ожидающими, когда  их  позовут.
Мы велели Аткинсу войти и стали его расспрашивать. Тут я узнал,  что  Аткинс
был глубоко потрясен словами священника – кстати тут открылось, что  он  сам
был сыном пастора – и привел свою жену к  готовности  принять  христианство.
При этом молодая женщина выказала такую искреннюю радость  и  веру  и  такое
поразительное понимание, что это трудно даже  представить  себе,  не  только
описать; и, по ее собственной просьбе,  она  была  крещена,  а  вслед  затем
священник и повенчал их. По окончании обряда он обратился к Виллю Аткинсу  и
стал ласково уговаривать его  поддержать  в  себе  это  доброе  расположение
душевное и укрепить его твердой решимостью изменить свою жизнь.
     Но священник не хотел этим удовольствоваться он все мечтал об обращении
тридцати семи дикарей и готов был ради  этого  остаться  на  острове;  но  я
отговорил  его,  доказав  ему,  во  первых,  что  затея  его  сама  по  себе
неосуществима, и, во вторых, что, мажет  быть,  мне  удастся  устроить  так,
чтобы это было сделано в его отсутствии.
     Покончив таким образом все дела на острове, я уже  собирался  вернуться
на корабль, когда ко мне пришел юноша с голодавшего корабля, которого я взял
с собой на берег, и сообщил мне,  что  он  тоже  сосватал  одну  парочку,  и
надеется, что я ничего не буду иметь против этого; а так  как  вступающие  в
брак оба христиане, то он желал бы воспользоваться тем,  что  при  мне  есть
священник, и повенчать их теперь же, до моего отъезда. Мне  очень  любопытно
было узнать, что же это за парочка; оказалось, что  это  мой  Джек  “на  все
руки” и его служанка Сусанна  решили  пожениться.  Узнав  их  имена,  я  был
приятно удивлен: действительно, парочка была, по моему,  вполне  подходящая.
Жениха я уже описывал; что касается невесты,  она  была  честная,  скромная,
рассудительная и религиозная девушка, весьма неглупая, приятной  наружности,
с плавной речью, с уменьем  во  время  и  кстати  ввернуть  словцо,  ловкая,
домовитая, отличная хозяйка, словно созданная  для  того,  чтобы  заправлять
всем хозяйством на острове. Мы повенчали их в тот же день. Я был  посаженным
отцом невесты и отвел ей в приданое кусок земли на острове.  Я  отвел  также
определенные участки остальным колонистам; незанятую же землю объявил  своей
собственностью. Что касается живших на острове дикарей,  то  часть  их  тоже
получила участки, а другие стали слугами белых.
     Тут мне пришло  на  память,  что  я  обещал  своему  другу  священнику,
попытаться устроить так, чтобы в мое отсутствие  наладилось  дело  обращения
дикарей, и сказал ему, что теперь оно,  кажется,  уже  налаживается;  дикари
рассеяны между христианами и, если каждый из этих последних даст  себе  труд
заняться теми дикарями, которые у него под рукой, я надеюсь, что  результаты
получатся весьма хорошие. Наши все обязались приложить к этому все старания.
Придя в дом Вилля Аткинса, я, не теряя времени на расспросы,  сунул  руку  в
карман и вытащил свою библию.  “Вот”,  сказал  я  Аткинсу,  “я  принес  тебе
помощницу, которой у тебя раньше, пожалуй, не было”. Он был так поражен, что
некоторое время даже не мог говорить, но, оправившись,  бережно  взял  книгу
обеими руками и обернулся к жене “Смотри, дорогая, не говорил ли я тебе, что
бог, хоть он и на небе, может слышать все, что  мы  говорим?  Вот  книга,  о
которой я молился, когда мы с  тобой  стояли  на  коленях  под  кустом;  бог
услышал нас и вот – посылает нам эту книгу”. И он так искренно  радовался  и
так горячо благодарил бога, что слезы в три ручья катились по его щекам, как
у плачущего ребенка. Жена его тоже была поражена и вполне поверила тому, что
сам бог послал им эту книгу, по просьбе ее мужа. Правда, в сущности, оно так
и было, но в то время я думаю, не трудно было бы убедить бедняжку и  в  том,
что с неба нарочно был послан ангел, чтобы принести эту книгу.
     Но вернусь к тому, как я устроил дела на острове. Я не счел  за  нужное
сообщать нашим о шлюпе, который я привез с собою в  разобранном  виде,  –  и
рассчитывал было оставить им; ибо если бы я собрал и оставил им  это  судно,
они бы, пожалуй, при первом неудовольствии, разделились между собою, и  одна
часть бы уехала, а  другая  осталась;  или  же,  быть  может,  сделались  бы
пиратами, и мой остров обратился бы в разбойничий притон, вместо того, чтобы
быть колонией скромных и благочестивых людей, как я о том мечтал. Не оставил
я им также двух медных орудий, захваченных мною на всякий случай, – и других
двух пушек со шканцев, – по той же причине. Я  находил,  что  у  них  вполне
достаточно оружия для самообороны и защиты острова против всякого, кто бы ни
вздумал напасть на них, но я вовсе не хотел подстрекать их к  наступательным
действиям и вооружать их  для  того,  чтобы  они  сами  вторгались  в  чужие
владения и нападали на других. А потому я решил использовать шлюп  и  орудия
для их же выгоды, но иным способом.
     Теперь мне больше нечего было делать здесь. Оставив остров  в  цветущем
состоянии и всех наших здоровыми и благополучными, я 5-го мая снова  сел  на
корабль, прогостив у них двадцать пять дней. Так как  все  колонисты  решили
дожидаться моего возвращения, то я обещал  прислать  им  из  Бразилии,  если
представится  случай,  много  полезных   вещей,   например,   по   нескольку
экземпляров окота: баранов, свиней и коров. Взятые мною из Англии две коровы
с телятами были убиты в пути за недостатком сена.
     На следующий день, салютовав на прощанье островитянам  залпом  из  пяти
орудий, мы подняли паруса и через двадцать два дня  подошли  к  заливу  Всех
Святых в Бразилии, не встретив в пути ничего примечательного, за исключением
следующего: на третий день по отбытии, под вечер, в штиль, мы  увидели,  что
море покрыто у берега чем то черным, но не могли рассмотреть, что  это  было
такое. Через некоторое время, однако, наш боцман поднялся немного по  вантам
и, посмотревши в  подзорную  трубу,  крикнул,  что  это  войско.  Я  не  мог
сообразить, что он подразумевал под словом “войско”, и сгоряча  обозвал  его
дураком, или как то в этом роде.
     “Не гневайтесь, сударь”, сказал он, “это действительно войско и в то же
время флот. Там, я думаю, с тысячу лодок. Вы сами можете рассмотреть их; они
идут на веслах я быстро приближаются к нам. В лодках куча народу”.
     Я несколько растерялся. Встревожился и мой племянник, “ибо он слышал  о
туземцах на острове такие ужасы, что не знал теперь, что и думать. Раза  два
или три он пробормотал, что нас всех, вероятно, съедят.  Должен  признаться,
что в виду штиля и сильного течения, увлекавшего нас к берегу, я сам  ожидал
худшего. Но все же я посоветовал ему не робеть и бросить якорь,  как  только
выяснится, что нам придется вступить в бой с дикарями.
     Погода оставалась тихой, и дикари быстро приближались к нам. Поэтому  я
приказал стать на якорь и убрать все паруса, спустить лодки, привязать  одну
к носу, а другую к корме, гребцам сесть по  местам  и  выжидать,  что  будет
дальше. Я это делал для того,  чтобы  люди  находившиеся  на  лодках,  держа
наготове шкоты и ведра с водой, могли затушить  огонь,  в  случае,  если  бы
дикари попытались поджечь корабль. Приняв  эти  предосторожности,  мы  стали
ждать,  и  скоро  они  подошли  к  нам.  Никогда,  наверное,  не  доводилось
христианам видеть столь отвратительное зрелище. Мой боцман сильно  ошибся  в
своих предположениях относительно количества дикарей. Когда  они  подошли  к
нам, мы могли насчитать не более ста двадцати шести лодок; в некоторых  было
по шестнадцати – семнадцати человек, в нескольких  даже  больше,  а  в  иных
меньше – по шести или семи.
     Подойдя к нам, они, по-видимому,  были  изумлены  и  поражены  тем,  что
увидели, однако же, смело подошли очень близко  к  нам  и  хотели,  казалось,
окружить нас, но мы дали приказ людям, посаженным в лодки, не  допускать  их
слишком близко. Этот приказ и послужил поводом к бою, помимо нашего желания.
Пять или шесть больших лодок так близко подошли к нашему баркасу,  что  наши
люди стали делать дикарям знаки руками, чтобы они отошли дальше. Дикари  это
прекрасно поняли и отступили, но, отступая, осыпали нас градом стрел.  Около
пятидесяти стрел попало к нам на  корабль,  и  один  из  наших  матросов  на
баркасе был сильно поранен. Я крикнул нашим,  чтоб  они,  боже  сохрани,  не
стреляли, а на баркас мы передали несколько досок, и плотник тут же  устроил
из них щит для прикрытия сидящих в нем от стрел, на случай, если  бы  дикари
вздумали снова стрелять.
     Спустя полчаса они опять вернулись всей флотилией и  подошли  к  нам  с
кормы. Тут увидел я, что это  были  старые  мои  знакомцы,  такие  же  самые
дикари, как те, с которыми мне столько раз  приходилось  сражаться.  Немного
погодя они отошли дальше в  море,  потом  поравнялись  с  нашим  кораблем  и
подошли с борта так близко, что могли слышать наши голоса. Я приказал  людям
держаться под прикрытием и зарядить все  найти  пушки.  Но  так  как  дикари
подошли так близко, что могли нас услышать, я отправил  Пятницу  на  палубу,
чтобы он спросил у дикарей на своем языке,  что  им  нужно.  Поняли  ли  его
дикари или нет, я не знаю, но немедленно вслед за тем, как Пятница прокричал
им свой вопрос, шестеро из  них,  находившиеся  в  ближайшей  к  нам  лодке,
немного удалились и, повернувшись к нам спиной, показали свои голые задницы.
словно приглашая нас поцеловать их в… Был ли то вызов или оскорбление,  мы
не знали; может быть они просто выражали свое презрение  и  подавали  другим
сигнал к нападению, Во всяком случае. Пятница сейчас  же  крикнул,  что  они
будут стрелять, и в него полетело  около  трехсот  стрел,  –  он  служил  им
единственной мишенью – и к моему неописуемому огорчению бедный  Пятница  был
убит. В бедняка попало целых три стрелы, и еще три  упали  возле  него:  так
метко дикари стреляли!
     Я был так озлоблен утратой моего старого слуги, товарища моих невзгод и
моего одиночества, что приказал  зарядить  шесть  пушек  мелкой  картечью  и
четыре крупной и дать залп из всех из них  разом  –  этакого  угощения  они,
конечно, не видывали во всю свою жизнь.
     В тот момент, когда мы дали залп, они находились  на  расстоянии  менее
пятидесяти сажен от нас. Я не могу  сказать,  сколько  именно  человек  было
убито и ранено, но никогда я не видел такого ужаса  и  смятения.  Тринадцать
или четырнадцать пирог были разбиты и опрокинуты,  а  люди,  находившиеся  в
них, бросились вплавь. Остальные же, обезумев от ужаса,  поспешили  убраться
во свояси, бросив на  произвол  судьбы  тех,  чьи  лодки  были  разбиты  или
повреждены нашими выстрелами. Поэтому а полагаю, что  погибло  много  людей.
Спустя час после ухода дикарей найти люди вытащили из воды одного бедняка, а
остальных мы так и не видели больше. В тот же вечер подул легкий  ветер;  мы
снялись с якоря, подняли паруса и направились в Бразилию.
     Наш пленник был в таком унынии, что не хотел ни есть, ни говорить, и мы
думали, что он уморит себя голодом. Но я нашел способ излечить его. Я  велел
взять его и снести в баркас и дать ему понять, что его опять бросят в море в
том самом месте, где его  вытащили,  если  он  не  заговорит.  Он  продолжал
упорствовать, и матросы действительно бросили его в море, а  сами  отъехали.
Но тогда он поплыл вслед за баркасом – а плавал он как пробка – и  заговорил
с матросами на своем языке, хотя они не понимали ни слова. В  конце  концов,
они снова взяли его в лодку, и  с  тех  пор  он  сделался  податливее.  Наши
матросы скоро выучили его по-английски, и он рассказал, что  дикари  шли  со
своими королями на  большое  сражение.  Когда  он  упомянул  о  королях,  мы
спросили, сколько же их было. Он ответил:
     “Там было пять племя, и все шли биться против два племя”. Мы спросили у
него, чего же ради они подошли к нам? Он ответил: “Смотреть большое чудо”.
     Теперь я должен в последний раз  упомянуть  о  моем  бедном  Пятнице  –
бедный, славный Пятница! Мы устроили ему торжественные похороны  –  положили
его в гроб, опустили в  море  и  сделали  прощальный  салют  из  одиннадцати
орудий. Так кончил свою жизнь самый благородный, верный, честный и преданный
слуга, какой только был на свете.
     Мы пошли с хорошим ветром в Бразилию и дней через  двенадцать  заметили
землю на шестом градусе южной широты; это была северо-восточная  оконечность
этой части Америки. Четыре дня мы шли на юго-восток, в виду берега, обогнули
мыс св. Августина и через три дня стали на якорь в бухте Всех Святых,  месте
моего освобождения из плена у мавров.
     Мне лишь с большим трудом удалось установить сообщение  с  берегом.  Ни
мой компаньон, который пользовался там очень  большим  влиянием,  ни  купцы,
заведовавшие моей плантацией, ни молва о моем чудесном спасении и  жизни  на
острове не могли доставить мне такой милости. Но  мой  компаньон,  вспомнив,
что я вручил  приору  августинского  монастыря  пятьсот  луидоров  в  пользу
обители и пожертвовал двести  семьдесят  два  луидора  бедным,  пользующимся
поддержкой монастыря, отправился в монастырь и уговорил  теперешнего  приора
пойти к губернатору и попросить, чтобы мне было дозволено съехать на  берег,
в сопровождении капитана, еще одного человека, по  моему  выбору,  и  восьми
матросов, под условием, что мы не будем сводить на берег с  корабля  никаких
товаров и не возьмем больше никого из экипажа без особого разрешения.
     Береговая стража  так  строго  смотрела  за  тем,  чтобы  я  ничего  не
выгружал, что мне лишь с величайшим трудом удалось доставить  на  берег  три
тюка английских  товаров:  хорошего  тонкого  сукна,  английских  материй  и
полотна, которые я привез в  подарок  своему  компаньону.  Это  был  истинно
благородный щедрый человек, хотя он, подобно мне, начал с малого. И хотя ему
не было известно, подарю ли я ему что либо, он еще  раньше  прислал  мне  на
корабль в  подарок  свежей  провизии,  вина  и  сластей,  стоимостью  больше
тридцати мойдоров, включая сюда некоторое количество табаку и три или четыре
красивых золотых медали. Но и мои подарки были не менее ценны. Они состояли,
как я говорил выше, из тонких сукон, английских материй,  кружев  и  тонкого
голландского полотна. Кроме того, я вручил ему также тех же товаров  на  сто
фунтов стерлингов для другого  употребления  и  поручил  ему  собрать  шлюп,
привезенный мною для моей колонии из Англии, с тем, чтобы отправить  на  нем
разные припасы на мою плантацию.
     Он нанял  рабочих  и  собрал  шлюп  в  очень  короткое  время;  на  это
понадобилось всего несколько дней,  так  как  все  части  были  уже  готовы.
Капитану я дал такие точные инструкции, что он не мог не  найти  острова.  И
действительно, он нашел его, как сообщил  мне  впоследствии  мой  компаньон.
Скоро мы нагрузили шлюп небольшим количеством товаров, которые я отправлял в
колонию, и один из наших матросов, сопровождавший меня  на  берег,  вызвался
отправиться на шлюпе и поселиться в колонии, если я дам письмо к  набольшему
испанцу с просьбой отрезать ему достаточный  для  плантации  кусок  земли  и
снабжу его одеждой и необходимыми земледельческими орудиями. Он заявил,  что
земледелие ему хорошо знакомо, так как он долго был плантатором в  Мэрилэнде
и сверх того охотником на бизонов. Я снабдил его всем, чего он  желал,  и  в
придачу дал ему в слуги дикаря,  которого  мы  взяли  в  плен,  и  предписал
набольшему испанцу уделить ему соответствующую долю  всех  нужных  для  него
вещей.
     Когда мы снаряжали в путь этого человека, мой старый  компаньон  сказал
мне, что у него есть один знакомый бразильский  плантатор,  очень  почтенный
человек, впавший в немилость у церковных властей и вынужденный скрываться из
страха перед, инквизицией. Этот человек, по его словам, был  бы  рад  случаю
бежать вместе с женой и двумя дочерьми. И если бы я согласился допустить  их
на остров, он вызывался бы снабдить их небольшим капиталом,  ибо  инквизиция
конфисковала все имущество этой семьи  и  все  ее  состояние.  Я  немедленно
согласился на это и присоединил их к своему англичанину. Мы  скрывали  этого
человека с женой и дочерьми на корабле до тех пор, пока шлюп не был готов  к
выходу в море. А когда шлюп вышел из залива, мы пересадили их на него  (вещи
их были свезены на шлюп еще раньше).
     Наш матрос был очень доволен новым товарищем. Они захватили с собой все
орудия  необходимые  для  возделывания  сахарного  тростника,  а   также   и
тростниковые черенки: это дело португалец  знал  хорошо.  Для  колонистов  я
послал между прочим со шлюпкой три дойных коровы, пять телят, около двадцати
двух свиней, в том числе три супоросных, две кобылы и одного жеребца.
     Для моих испанцев я,  согласно  своему  обещанию,  уговорил  поехать  в
колонию португальских женщин и написал испанцам, чтобы они женились на них и
обращались с ними хорошо. Я мог бы уговорить поехать  больше  женщин,  но  я
помнил, что у бедного изгнанника-португальца есть две  дочери,  а  испанцев,
нуждавшихся в женах, было всего пятеро. Остальные уже были женаты, хотя жены
их и находились в других местах.
     Весь отправленный мною на шлюпе груз дошел  до  колонии  в  целости,  и
колонисты, как всякий легко поймет,  были  чрезвычайно  рады  ему.  Их  было
теперь около шестидесяти или семидесяти человек, не считая маленьких  детей,
которых было очень много. Вернувшись в Англию, я нашел в Лондоне  письма  от
всех колонистов; письма эти были посланы со шлюпом, при  его  возвращении  в
Бразилию, а затем пересланы через Лиссабон.
     Мое повествование об острове кончено; я не буду больше говорить о  нем,
и тот, кто намерен  дочитать  мои  записки  до  конца,  должен  будет  также
попрощаться с ним и в дальнейшем найдет только рассказ о безумствах старика,
которого ни его собственные, ни  чужие  невзгоды  не  научили  благоразумию,
которого не могли охладить сорок  лет  нужды  и  разочарований,  который  не
удовлетворился богатством, превзошедшим всякие  ожидания,  и  не  успокоился
после беспримерных напастей и испытаний.
     У меня было столько же  надобности  отправляться  в  Ост-Индию,  как  у
человека, находящегося на свободе и не совершившего  никакого  преступления,
пойти к привратнику Ньюгэтской тюрьмы  и  попросить,  чтобы  его  заперли  в
тюрьму и уморили там. Если бы я нашел в Англии небольшое судно и  отправился
прямо на остров, нагрузив свой корабль всем необходимым для колонистов, если
б я взял патент на управление  островом,  обеспечив  его  таким  образом  за
собой, с подчинением одной только Англии, – а такой патент я несомненно  мог
бы получить, – если б я сделал все это и сам поселился бы на острове,  можно
было бы по крайней мере, сказать, что я действовал как человек благоразумный
и здравомыслящий. Но меня обуял дух скитаний,  и  я,  презирая  все  выгоды,
тешился тем, что отечески заботился о людях, поселенных мною на  острове,  и
щедрою рукой осыпал их благодеяниями, словно  какой  ни будь  монарх  древних
патриархальных времен. Я действовал отнюдь  не  в  интересах  какого  ни будь
отдельного правительства или народа, не признавал ни одного  государя  своим
повелителем или своих людей подданными той или другой нации – я даже не  дал
острову имени и оставил его, как  нашел,  никому  не  принадлежащим,  а  его
население никому не подвластным и не подчиненным, кроме меня самого. Покинув
остров вторично, я уже больше туда не  возвращался;  последние  известия  из
колонии я получил через моего компаньона, который прислал мне  письмо,  хотя
это письмо дошло до меня только пять лет спустя после  того,  как  оно  было
написано. Тут я узнал, что живется колонистам неважно,  что  они  недовольны
слишком долгим пребыванием на острове,  что  Вилль  Аткинс  умер,  а  пятеро
испанцев уехали, остальные же усердно просили его напомнить мне мое обещание
увезти их с острова, чтобы они могли еще раз перед смертью увидать родину.
     Но мне было не до того; я увлекался самыми рискованными  предприятиями,
и тот, кому интересно знать, что было со мною дальше, должен будет  пережить
со мною новый ряд безрассудств, невзгод и опасных приключений.
     Здесь не время распространяться о разумности или нелепости моего образа
действий. Я решил предпринять новое путешествие и предпринял. Прибавлю здесь
только, что мой добрый и искренно  благочестивый  друг,  священник,  покинул
меня здесь, попросив у меня разрешения пересесть на корабль, готовившийся  к
отплытию в Лиссабон, и еще раз  заметив  при  этом,  что  его  судьба  –  не
доводить до конца ни одного путешествия. Если бы я  поехал  с  ним,  мне  не
пришлось бы за многое благодарить бога, а вы так и не прочли бы  продолжения
Путешествий  и  Приключений  Робинзона  Крузо;  –  поэтому   пора   оставить
бесплодные самоукоры и продолжать свой рассказ.
     Из Бразилии мы направились прямым путем  через  Атлантический  океан  к
мысу Доброй Надежды и добрались туда довольно  благополучно,  переведавшись,
впрочем, на пути и с бурями и с противными ветрами. Но все же можно сказать,
что на море судьба перестала меня преследовать; отныне всякие злоключения  и
напасти постигали меня уже на суше. На  мысе  Доброй  Надежды  мы  простояли
ровно столько времени, сколько нужно было для того, чтобы  запастись  свежей
водой, и двинулись дальше, к Коромандельскому берегу,  но  прежде  зашли  на
остров Мадагаскар, где первое время туземцы принимали нас очень радушно.  За
несколько ножей,  ножниц  и  других  безделушек  они  дали  нам  одиннадцать
откормленных быков. Однажды вечером, когда мы съехали на берег, нас окружило
большее количество туземцев, чем обыкновенно, но все было тихо  и  мирно,  и
они относились к нам очень дружественно; мы сплели себе шалаш  из  древесных
ветвей и решили ночевать  на  берегу.  Одному  мне  почему  то  не  хотелось
провести ночь на голой земле, и я  предпочел  расположиться  в  лодке.  Наша
лодка стояла на якоре невдалеке от берега,  и  в  ней  были  оставлены,  для
присмотра за нею, два человека; одного из них я отправил  на  берег  нарвать
ветвей, устроил навес, разостлал на дно лодки парус и лег. Около двух  часов
утра на берегу поднялся страшный шум; кто то из наших людей звал на  помощь,
умоляя скорее привести лодку, ибо иначе их всех перебьют; в то  же  время  я
услыхал пять выстрелов подряд, а так как у  наших  было  всего  только  пять
ружей, значит, стреляли  все,  кто  мог;  –  и  так  повторилось  три  раза.
Проснувшись от шума, я  велел  человеку,  оставшемуся  в  лодке,  немедленно
грести к берегу и решил, захватив из лодки  запасные  три  ружья,  выйти  на
берег и помочь нашим. Наших было на берегу девять  человек,  но  ружья  были
только у пяти; остальные были вооружены пистолетами и саблями, но это и мало
помогало. Мы подобрали семь человек, из которых трое были опасно ранены,  и,
пока их перетаскивали в лодку, мы, стоявшие в  ней,  подвергались  такой  же
опасности, как и те, что оставались на берегу, так как туземцы  осыпали  нас
тучами стрел, а устроенные нами на борту щиты из скамеек и досок были плохою
защитой.
     Хуже всего было то, что мы не могли ни  поднять  якорь,  ни  распустить
паруса, чтобы уйти, так как для этого нужно было стать в лодке во весь рост,
и уж туземцы могли бы бить нас без промаха, как охотник  не  промахнется  по
птице, сидящей  на  дереве  Мы  стали  подавать  тревожные  сигналы,  и  мой
племянник, услышав выстрелы и разглядев в подзорную трубу, где  мы  стоим  и
что мы стреляем по направлению к берегу, понял, в чем дело.
    Снявшись с якоря  со  всей  возможной  поспешностью,  он  подвел  судно
насколько можно было ближе к берегу и выслал нам на помощь  другую  лодку  с
десятью матросами. Один из них, зажав в руке конец бичевы,  бросился  вплавь
и, добравшись до нашей лодки, укрепил на ней конец веревки,  после  чего  мы
решили пожертвовать якорем и перерезали канат, на  котором  он  держался,  а
наши с корабля оттянули нас на такое расстояние, что стрелы уже не достигали
нас. Как только мы отошли в сторону, наши повернули корабль боком к берегу и
угостили островитян основательным залпом свинца  и  железа,  мелких  пуль  и
проч., который произвел среди них страшное опустошение.
     Когда мы взошли на борт, наш торговый агент, не  раз  бывавший  в  этих
местах, стал уверять, что туземцы ни в каком случае не тронули бы нас,  если
бы мы сами не подали  к  тому  повода.  Наконец,  выяснилось,  что  старуха,
обыкновенно носившая нам молоко, принесла его и  вчера  и  привела  с  собой
молодую женщину, у которой тоже было что-то для продажи, коренья или  травы;
пока старуха продавала молоко, один из наших матросов начал  довольно  грубо
любезничать с молодой, при чем старая подняла страшный  шум.  Тем  не  менее
матрос не выпустил своей добычи, а утащил ее на глазах старухи в тес,  благо
было уже почти темно. Старуха ушла домой одна и,  должно  быть,  подняла  на
ноги всю свою деревню;  оттуда  дали  знать  в  другие,  и  в  какие  нибудь
три-четыре часа против нас собралось целое войско, и мы  чуть  было  все  не
погибли.
     Один из наших был убит дротиком в самом начале боя,  как  только  найди
выскочили из шалаша, где спали; – туземцы напали  на  них  врасплох,  ночью;
остальные все уцелели, кроме виновника всей этой  кутерьмы,  который  дорого
поплатился за свою черную возлюбленную.  Мы  не  сразу  узнали,  что  с  ним
сталось – он исчез без следа; несмотря на попутный ветер, мы  простояли  еще
два дня, давали сигналы, потом проехали на лодке несколько миль в одну  и  в
другую сторону – но напрасно.
     Однако я никак не мог успокоиться и  решил  еще  раз  сам  побывать  на
берегу – мне во что бы то ни стало хотелось узнать, каковы  были  результаты
битвы и сильно ли досталось индейцам. Это было на третий день после  боя.  Я
выбрал из команды двадцать молодцов на подбор, взял с  собой  агента,  и  мы
поехали. Причалили мы на том самом месте, где и раньше  выходили  на  берег;
часа за два до полуночи разделились на два  отряда  и  пошли  к  месту,  где
происходила битва. Вначале мы ничего  не  могли  рассмотреть  –  было  очень
темно,  но,  немного  погодя,  наш  боцман,  предводительствовавший   первым
отрядом, споткнулся  о  мертвое  тело  и  упал.  Мы  решили  остановиться  и
дождаться восхода луны, и при ее свете нашли тридцать два трупа, из  которых
два еще не остыли. Узнав, как мне казалось, все, что можно  было  узнать,  я
уже хотел было вернуться на корабль, но боцман со своими людьми прислал  мне
сказать, что они пойдут дальше, в индейский городок, посмотреть,  не  найдут
ли они там Томаса Джеффри – так  звали  пропавшего  матроса.  И  они  пошли.
Попытка была отчаянная, и надо было быть сумасшедшим, чтобы пойти  на  такое
дело, но должен отдать им справедливость  –  они  показали  себя  не  только
отважными, но и предусмотрительными.  Шли  они,  главным  образом,  с  целью
грабежа, но  одно  обстоятельство,  которого  никто  из  них  не  предвидел,
пробудило в них жажду  мести.  Дойдя  до  индейского  селения,  которое  они
принимали за городок, они были очень разочарованы – здесь оказалось не более
двенадцати-тринадцати домов. Они порешили  не  трогать  этих  домов  и  итти
дальше, искать город. Пройдя немного,  они  увидали  корову,  привязанную  к
дереву, отвязали ее, и корова привела их  прямо  к  городу,  состоявшему  из
двухсот  приблизительно  домов  или  хижин.  Все  жители  крепко  спали,  не
подозревая близости врага. Наши порешили разделиться на три отряда и поджечь
городок с трех концов, а когда жители выбегут, хватать и  вязать.  Пока  они
подстрекали друг друга, трое из них, ушедшие  немного  вперед,  стали  звать
остальных, крича, что они  нашли  Томаса  Джеффри;  все  бросились  туда  и,
действительно, увидали бедняка, повешенного за руку  на  дереве,  совершенно
обнаженного и с перерезанным горлом. При виде бедного  замученного  товарища
наши пришли в такую ярость что поклялись друг  другу  отомстить  за  него  и
тотчас приступили к делу. Четверть часа спустя они уже  подожгли  городок  в
четырех  или  пяти  местах  сразу,  как  только  показался   огонь,   бедные
перепуганные жители стали выбегать из домов, ища спасения,  но  вместо  того
находили смерть
     Матросы на корабле, увидав пожар, разбудили моего племянника, капитана,
и тот очень встревожился, не зная в чем дело. Он боялся за меня и за агента;
в конце концов сел в лодку, взяв с собою тринадцать человек, и отправился на
берег. Он очень удивился, увидав в  лодке  только  меня  и  агента  с  двумя
матросами, и не  мог  усидеть  на  месте  от  нетерпения  так  как  шум  все
усиливался и пожар возрастал и он не знал, что  происходит.  Кончилось  тем,
что он не выдержал и сказал, что пойдет на помощь своим – будь что будет – и
пошел, а без него и я не хотел оставаться. Короче говоря, он приказал  двоим
матросам плыть на его катере к кораблю  и  привезти  оттуда  еще  двенадцать
человек, в большом баркасе; велел поставить баркас на якорь и шести матросам
остаться караулить лодки, а остальным итти вслед за нами, так что на корабле
должно было остаться только шестнадцать человек (весь экипаж состоял  из  65
человек).
     Мы бежали так, что не слышали земли под ногами, и прямо  на  огонь,  не
разбирая дороги. Если раньше нас поражал  грохот  выстрелов,  то  теперь  мы
слышали звуки иного рода, наполнившие ужасом наши сердца: то  были  крики  и
вопли бедных  туземцев.  Тем  не  менее,  мы  продолжали  бежать  и  наконец
добрались до города, хотя войти в него было уже невозможно: он  весь  был  в
огне. Первым делом мы наткнулись на развалины хижины или  дома;  перед  нами
лежали на земле семь трупов, четыре мужских и три женских, все эти люди были
убиты и, как нам показалось, еще  двое  лежали  среди  догоравших  развалин.
Одним словом,  перед  нами  были  следы  такой  варварской  расправы,  такой
бесчеловечной свирепости, что нам казалось невозможным, чтобы это было делом
рук наших матросов. Но это  было  еще  не  все:  пожар  разрастался,  и  где
загорался новый дом,  там  слышались  и  новые  вопли,  так  что  мы  совсем
растерялись и ничего не могли сообразить. Мы  прошли  немного  дальше  и,  к
удивлению нашему, увидали трех голых женщин, бегущих с такой быстротой,  как
будто у них за плечами были крылья, испуская отчаянные крики. Вслед за  ними
бежали шестнадцать или семнадцать туземцев, в таком же ужасе и  смятении,  и
позади всех трое англичан – мясников – не  могу  назвать  их  иначе;  нагнав
несчастных, они стали стрелять, и один туземец упал мертвым на наших глазах.
Завидев  нас,  беглецы  вообразили,  что  мы  такие  же  их  враги,  как   и
преследователи, ищущие их смерти, и подняли отчаянный  крик,  в  особенности
женщины, двое из них даже упали на землю от испуга, как мертвые.
     Вся душа моя возмутилась при виде этого зрелища, и кровь застыла в моих
жилах; я думаю если бы  варвары-матросы  в  эту  минуту  подошли  к  нам,  я
приказал бы нашим людям пристрелить их всех троих.  Мы  стали  делать  знаки
беглецам, пытаясь объяснить им, что мы  не  желаем  им  зла,  и  они  тотчас
побежали к нам и, бросившись на колени, жалобно умоляли нас  с  поднятыми  к
небу руками спасти их. Мы дали им понять, что сделаем это, и они, сбившись в
кучу, словно овцы, пошли за нами, в надежде на нашу защиту.  Я  велел  своим
людям никого не обижать, но, если возможно, пробраться к нашим и узнать, что
за дьявол вселился в них и что это они затеяли, а главное подать  им  приказ
прекратить  резню,  или  иначе  с  наступлением  утра  против  них  выступит
стотысячная армия туземцев, – а сам я пошел к беглецам, взяв с собой  только
двух человек. Поистине, они представляли собой жалкое зрелище:  у  некоторых
были страшно обожжены ноги, у других руки; одна женщина упала в огонь и чуть
не сгорела живая, прежде чем ее вытащили; у троих мужчин были на спине и  на
бедрах раны от сабельных ударов, нанесенных преследователями, один был ранен
пулей на вылет и умер при мне.
     Мне очень хотелось узнать, в чем дело, но я не мог  понять  ни  единого
слова из того, что  они  говорили,  и  только  по  знакам  догадывался.  что
некоторые из них и сами не знали этого Я вернулся к моим людям, сообщил им о
своем решении и приказал следовать за мной. Но в эту самую минуту  появились
четверо из наших матросов, с боцманом во главе, все в крови и  в  пыли.  Мои
матросы стали кричать им что было мочи, и, наконец, с большим трудов  одному
из наших удалось добиться того, что его услышали.
     Завидев нас, боцман испустил крик радости и торжества; он подумал,  что
мы пришли к нему на помощь. “Капитан”, воскликнул он, “благородный  капитан,
как я рад, что вы пришли. Мы не сделали и половины дела. Мерзавцы! Проклятые
собаки! Я перебью их столько, сколько было волос на голове у  бедного  Тома.
Мы поклялись не щадить никого. Мы сотрем их с лица земли”.  Возвысив  голос,
чтобы заставить его замолчать, я сказал ему: “Изверг, что ты  натворил  тут?
Под страхом смерти я запрещаю трогать кого бы то ни было. Если ты не  хочешь
немедленно быть убитым, как собака, я приказываю тебе не трогаться с места и
стоять смирно”. “Разве вы не знаете, сэр”, отвечал он,  “что  они  наделали?
Если вы хотите знать, почему мы так поступаем, взгляните сюда!” И он  указал
на бедняка, висевшего на дереве с перерезанным горлом.
     Признаюсь, что это зрелище взволновало и меня, и в другое  время  я  не
оставил бы такой поступок безнаказанным. Но я думал, что они  зашли  слишком
далеко в своем мщении, и мне вспомнились слова Иакова, сказанные им сыновьям
Симеону и Левию: “Да будет проклят их гнев, ибо он был свиреп, и  месть  их,
ибо она была жестока”. Теперь на руках у меня была новая забота,  ибо  когда
люди, бывшие со мною, увидели то, что  видел  я,  мне  было  так  же  трудно
удержать их, как и других. Даже мой племянник и тот отказался на их  стороне
и, выслушав их, громко сказал мне, что он боится только “того, как бы дикари
не одолели их. Восемь моих матросов бросились сейчас же за  боцманом  и  его
шайкой, чтобы довершить их кровавое дело. Поняв свое бессилие остановить их,
я ушел, опечаленный  и  расстроенный,  ибо  для  меня  было  невыносимо  это
Зрелище, особенно же стоны и вопли  несчастных  дикарей,  падавших  от  руки
наших матросов.
     Мне удалось уговорить остаться со мной только агента и двоих  матросов.
С ними я вернулся к лодкам. Немедленно я взял капитанский катер обратно,  на
случай, если он понадобится оставшимся на  берегу.  Когда  катер  подошел  к
берегу, начали возвращаться мало по малу и наши матросы, но возвращались они
не двумя отрядами, как вошли, а отдельными кучками, так что небольшой  отряд
решительных людей легко мог бы их перебить.  Но  они  навели  страх  на  всю
страну. Дикари были так напуганы, что сотня их, пожалуй, разбежалась бы  при
виде пятерых матросов.
     Я был очень недоволен своими людьми и в особенности  моим  племянником,
капитаном, который скорее подстрекал, чем сдерживал людей,  затеявших  такое
кровавое и жестокое дело. На следующий день, когда подняли паруса, я  сказал
своим людям, что бог не пошлет нам удачи в пути, ибо резня, учиненная ими  в
ту ночь, была в моих глазах преступлением. Том  Джеффри  был,  правда,  убит
дикарями, но убит как насильник и нарушитель  мира.  Боцман  доказывал  свою
правоту. По его мнению, только с формальной стороны нарушили перемирие мы  –
в действительности же войну начали сами дикари. Они первые стали стрелять  в
нас и убили одного из наших без всякого законного повода, так что,  если  мы
были вправе сражаться с ними, то мы были вправе и расправиться с ними,  хотя
бы и таким необычайным манером.
     Теперь  путь  корабля  лежал  на  Персидский   залив,   а   оттуда   на
Коромандельский берег, с остановкой  только  в  Сурате.  Но  главным  местом
нашего назначения был Бенгальский залив. Первое несчастье случилось с нами в
Персидском заливе,  где  пятеро  наших  матросов  были  окружены  арабами  и
перебиты ими или отданы в рабство. Я опять  стал  говорить  своим,  что  это
справедливое возмездие неба за их преступление; но  боцман,  разгорячившись,
сказал мне, что я захожу слишком далеко в своих укорах и в  подкрепление  их
не могу даже сослаться на св. писание. Он привел мне  тринадцатую  главу  от
Луки, стих 4-й, где спаситель наш говорит, что те  люди,  на  которых  упала
Силоамская башня, были не грешнее других галилеян.  Мне  пришлось  замолчать
главным образом потому, что ни один из погибших матросов не принимал участия
в резне на Мадагаскаре.
     Но мои рассуждения на этот счет имели более печальные последствия,  чем
я ожидал. Боцман, который был вожаком в этой резне, однажды пришел ко мне  и
дерзко сказал, что, если я не  прекращу  своих  проповедей  и  не  перестану
приставать к нему и мешаться в его дела, он оставит  корабль,  ибо  с  таким
человеком, как я, по его мнению, плыть небезопасно.
     Я ответил ему, что я  действительно  все  время  возмущался  резней  на
Мадагаскаре, –  ибо  не  могу  назвать  этого  иначе,  –  но  что  я  был  в
значительной степени собственником корабля  и,  в  качестве  такового,  имел
право  сказать  даже  больше  того,  что  я  говорил,  и  не   считаю   себя
ответственным ни перед ним, ни перед кем другим. На это он мне почти  ничего
не возразил, и я считал дело поконченным. В это время мы стояли на  рейде  в
Бенгальском заливе, и, желая осмотреть место, я для  развлечения  съехал  на
берег вместе с агентом. Вечером я собирался вернуться на корабль, но тут  ко
мне подошел один из наших матросов и сказал мне, чтобы я не трудился итти на
берег к лодке, потому что им не ведено брать  меня  с  собой.  Я  сейчас  же
разыскал агента, сообщил ему об этом и попросил его отправиться немедленно в
туземной лодке на корабль и рассказать обо всем капитану. Но  это  оказалось
излишним, ибо в то время, когда я разговаривал с ним на берега,  моя  судьба
уже была решена на корабле:  как  только  я  отправился  на  берег,  боцман,
пушкарь и плотник, одним словом, все важнейшие чины команды пришли на шканцы
и пожелали переговорить с капитаном. Боцман произнес при этом длинную речь и
напрямик объявил капитану,  что  своей  добровольной  поездкой  на  берег  я
избавлял их от необходимости учинить надо мной насилие, но что они  прибегли
бы к насилию, чтобы заставить меня покинуть корабль,  если  б  я  не  сделал
этого сам. Поэтому они считают нужным заявить, что они  и  впредь  обязуются
верно служить на корабле под его командой, как они уговаривались, но, если я
не оставлю корабля, тогда они сами сейчас же покинут его. Они поклялись друг
другу в этом, и все были единодушны.
     Когда мой племянник, съехав  ко  мне  на  берег,  сообщил  мне  это,  я
ответил, чтобы он не тревожился из за меня, так как я останусь на берегу.  Я
выразил лишь  пожелание,  чтобы  мне  прислали  все  необходимое  и  вручили
достаточную сумму денег. А там уже я как ни будь проберусь  в  Англию.  Таким
образом, дело было улажено в несколько часов; команда вернулась к исполнению
своих обязанностей, и я стал думать, что мне теперь предпринять.
     Я был теперь один на конце света, почти  на  три  тысячи  морских  миль
дальше от Англии, чем я был на своем острове. Правда, отсюда я мог  проехать
сухим путем через страну Великого Могола до Сурата,  потом  добраться  морем
через Персидский залив до Бассоры и затем, следуя по пути  караванов,  через
Аравийскую пустыню до Алеппо и Александрии, оттуда опять морем  в  Италию  и
сухим путем во Францию. Я мог избрать и другой путь –  дождаться  одного  из
английских судов, которые заходят в Бенгал из Ачина на острове Суматре, и на
нем морем вернуться в Англию; но так как я  прибыл  сюда,  не  имея  никаких
связей с английской Ост-Индской компанией, то мне было бы трудно  уехать  на
одном из ее кораблей, разве только благодаря покровительству кого нибудь  из
капитанов или агентов компании, но ни с кем из них я не был знаком.
     Здесь я имел печального рода удовольствие видеть, как корабль  двинулся
в путь без меня. Думаю, никогда еще с человеком моих лет и в моем  положении
люди не поступали так недостойно – если только это не были пираты,  бежавшие
с чужих судов и высаживающие на берег всякого, кто не захочет потворствовать
их гнусностям. Впрочем, племянник оставил мне  двух  слуг,  или  спутника  и
слугу, первый  был  помощник  нашего  судового  агента,  которого  племянник
упросил остаться со мной, а  другой  –  его  слуга.  Я  нашел  себе  хорошее
помещение в доме одной англичанки, где квартировало много купцов;  там  жили
несколько французов, два итальянца или вернее еврея и один англичанин.
     Со мной было немного ценных английских товаров, а мой племянник оставил
мне значительную сумму денег в золоте  и  чеках.  Товары  я  не  без  выгоды
распродал  и  накупил  бриллиантов  Я  прожил  там  девять  месяцев,   и   с
англичанином мы очень подружились.  Однажды  утром  он  приходит  ко  мне  и
говорит:
     – Знаете, земляк, я хочу поделиться с вами одним планом; мне  он  очень
улыбается, да, насколько я вас знаю, и вам он придется по душе, когда вы его
хорошенько обсудите. Если вы присоедините свою тысячу фонтов к моей  тысяче,
мы можем нанять здесь  корабль,  любой,  какой  нам  понравится;  вы  будете
капитан, я – купец, и мы отправимся торговать в Китай, а то  чего  мы  здесь
дожидаемся? Весь мир в движении; все божьи создания и на  небе  и  на  земле
работают, трудятся; с чего же нам то быть праздными? В целом мире нет  таких
трутней, как люди; но зачем нам быть трутнями?
     Мне его предложение очень понравилось тем более, что тон его бы i такой
дружественный и доброжелательный. Прошло, однако,  довольно  много  времени,
прежде  чем  мы  отыскали  подходящий  корабль,  а  когда  добыли   корабль,
оказалось, что не так то легко добыть английских матросов. Однако, некоторое
время спустя мы нашли штурмана, боцмана  и  пушкаря  –  англичан,  голландца
плотника и трех португальцев-матросов, этими людьми можно было  обойтись,  и
даже довольно сносно, а остальную команду набрать из индусов-моряков,  какие
были под рукою.
     Многие путешественники описывали свои странствования  по  этим  местам,
так что еще одно описание едва  ли  показалось  бы  занимательным  читателю.
Достаточно будет сказать, что прежде всего мы отправились в Ачин, на  остров
Суматру, а оттуда в Сиам, где выменяли часть своих товаров на опиум и  часть
на арак, – первый в большой цене у китайцев, и как раз в то  время  в  Китае
чувствовался в нем большой недостаток. Короче говоря, мы  совершили  далекое
путешествие в Сускан и вернулись в  Бенгалию,  пробыв  в  отсутствии  восемь
месяцев. На этом первом предприятии я  нажил  столько  денег  и  так  хорошо
научился наживать их, что,  будь  я  на  двадцать  лет  моложе,  я  наверное
поддался бы искушению остаться здесь и  не  стал  бы  искать  иного  способа
составить себе состояние. Но могло ли  иметь  силу  подобное  искушение  для
человека за шестьдесят, уже  достаточно  богатого  и  покинувшего  свой  дом
больше из ненасытной потребности видеть свет, чем из за алчности  и  желания
преуспеть в нем? Я попал в такую часть света, где я раньше никогда не бывал,
– а между тем слышал о ней очень много – и решил осмотреть в  ней  все,  что
только мог.
     Но мой новый друг и компаньон был иного мнения. Вообще, мы с  ним  были
разные люди. Он готов был, как почтовая лошадь, вечно бегать взад  и  вперед
по одной и той же дороге, останавливаясь в одной и той же гостинице, лишь бы
только, как он выражался, дело его кормило; я же, наоборот,  хоть  был  стар
годами, напоминал скорее шалого мальчишку бродягу,  которому  не  охота  два
раза видеть одно и то же. Но это еще не все. Мне хотелось быть ближе к дому,
но в то же время я совершенно не мог решить, какой путь избрать,  и  не  мог
остановиться ни на одном. Пока я думал и раздумывал, мой приятель,  искавший
себе нового дела, предложил мне другое путешествие – на Молуккские  острова,
с тем, чтобы привести оттуда груз гвоздики. Мы не долго готовились  к  этому
путешествию; оно вышло весьма удачным: мы заходили на Борнео и еще на другие
острова, названия которых не припоминаю, и  вернулись  домой  месяцев  через
шесть. Свой груз пряностей,  состоявший,  главным  образом,  из  гвоздики  и
мускатного ореха, мы продали с большим барышем персидским купцам,  заработав
почти впятеро больше того, что истратили, так что денег у  нас  была  теперь
целая куча.
     Немного времени спустя из Батавии пришел голландский корабль.  То  было
каботажное судно, вместимостью, приблизительно, в двести тонн;  команда  его
вся расхворалась или притворялась больной, так что капитану не  с  кем  было
выйти в море. Поэтому, став на якорь в Бенгальском  заливе,  он  опубликовал
извещение, что желает продать свой корабль. Я узнал об  этом  раньше  своего
нового компаньона, и мне очень захотелось купить это судно. Я пошел к нему и
рассказал, какой случай представляется. Он ответил, что надо подумать –  он,
вообще, был человек осторожный и  не  торопился  в  своих  решениях,  –  но,
подумав, сказал: “Судно немножко велико, но все таки мы  его  купим”.  И  мы
купили корабль и составили купчую на него, а  матросов  решили,  если  можно
будет, удержать и присоединить к своим; тогда  у  нас  сразу  составился  бы
экипаж, и мы могли бы продолжать наше дело; но совершенно неожиданно для нас
оказалось, что все матросы  исчезли  без  следа,  получив  вместо  жалованья
каждый свою часть из денег, вырученных от продажи судна; мы не  могли  найти
буквально ни одного из них.
     После долгих расспросов я узнал, что они отправились сухим путем  через
земли Великого Могола в Персию, и я очень жалел, что не присоединился к ним.
Мои сожаления, однако, прекратились, когда выяснилось, что это были за люди;
вкратце обстояло так: человек, которого они называли капитаном, был вовсе не
командир судна, а простой пушкарь, их корабль был купеческий;  на  Малайском
берегу на них напали туземцы, убили капитана и трех  матросов;  а  остальные
одиннадцать человек, видя, что капитан убит, завладели судном и привели  его
в Бенгальский залив, еще  раньше  высадив  на  берег  помощника  капитана  и
пятерых матросов, не одобрявших их Поведения.
     Во всяком случае, каким бы путем корабль ни достался им,  мы,  как  нам
казалось, приобрели его вполне законно. Правда, нам следовало  бы  отнестись
осторожнее к этой покупке: мы не задали ни одного вопроса матросам, а  между
тем мы наверное уличили бы их в противоречиях, которые  заронили  бы  в  нас
подозрения. Но мнимый капитан показал нам подложную купчую о продаже корабля
на имя некоего Эмануила Клостерсговена или что то в этом  роде;  он  выдавал
себя за это лицо. Не имея никаких оснований для недоверия, мы живо заключили
сделку.
     Мы  все  таки  подобрали  несколько  англичан  матросов   и   несколько
голландцев и, сформировав таким образом команду, решили вторично отправиться
за корицей и прочими пряностями на Филиппинские и Молуккские острова. Короче
говоря, я прожил в этой стране целых шесть  лет,  разъезжая  с  товарами  из
порта в порт и наживая при этом хорошие деньги. В последний год  мы  с  моим
компаньоном на этом  самом  корабле  предприняли  путешествие  в  Китай,  но
сначала порешили зайти в Сиам, для покупки риса. В этом путешествии  нам  не
повезло, противные ветры принудили нас долгое время лавировать в  Молуккском
проливе и между ближайшими к нему островами, и не успели мы еще выбраться из
этих опасных вод, как заметили, что  наш  корабль  дал  течь,  а  между  тем
трещины мы найти не могли. Приходилось волей  неволей  искать  пристанища  в
какой нибудь гавани,  и  мой  компаньон,  гораздо  лучше  меня  знавший  эту
местность, велел капитану войти  в  устье  Камбоджи;  я  говорю  “капитану”,
потому что я произвел нашего штурмана, некоего мистера Томпсона, в капитаны,
не желая брать на себя управление судном.
     Стоя там, мы часто съезжали на берег для  пополнения  припасов.  И  вот
однажды, когда я был на берегу, подходит ко мне один англичанин  –  если  не
ошибаюсь, он служил помощником главного пушкаря  на  английском  ост-индском
судне, стоявшем на якоре на той же реке – и  говорит:  “Сэр,  я  должен  вам
сообщить нечто для вас весьма важное”. “Если это важно для меня,  а  не  для
вас, что же побуждает вас сообщать мне это?” – “То, что вам грозит неминучая
гибель, а вы, повидимому, не имеете об этом никакого понятия”. “Не  знаю,  о
какой опасности вы говорите; знаю только, что мой корабль дал течь, и мы  не
можем найти трещины, но завтра я рассчитываю вывести его на мель,  и  тогда,
по всей вероятности, трещина будет найдена”. “Ну, знаете ли, сэр, есть в нем
трещина или нет, найдете вы ее, или не найдете, а все таки, выслушав то, что
я имею вам сообщить, вы вряд ли выведете его завтра на  мель;  это  было  бы
совсем не умно. Разве вам неизвестно,  что  город  Камбоджа  лежит  всего  в
пятнадцати лигах отсюда вверх по течению, а в пяти лигах стоят  два  больших
английских корабля да три голландских”. “Ну так что же? Мне то какое  дело?”
– “Как, сударь, – воскликнул он, – человек, пускающийся в такие предприятия,
как вы, заходит в порт, не разузнавши предварительно,  с  какими  судами  он
может столкнуться там? Неужели вы  обольщаете  себя  надеждой  оправиться  с
ними?”
     Слова эти очень позабавили меня, но не внушили  никакого  беспокойства,
потому что я никак не мог понять,  что  он  подразумевает.  Я  попросил  его
объясниться: “Сударь, с какой стати бояться  мне  голландских  кораблей  или
кораблей Ост-индской компании? Я не контрабандист, что им за дело до  меня?”
– Он посмотрел на меня немного  удивленно,  немного  досадливо  и  сказал  с
улыбкой: “Что ж, сударь, если вы считаете себя в  безопасности,  полагайтесь
на свою судьбу. К сожалению, вы  настолько  ослеплены  ею,  что  не  желаете
слушать доброго совета. Но уверяю вас, что если вы сейчас же  не  выйдете  в
открытое море, вас атакуют пять баркасов, полных народу, и, пожалуй, тут  же
и повесят вас, как пирата, а разбирать дело будут уж после. Я  полагаю,  вам
хорошо известно, что этот ваш корабль  стоял  у  берегов  Суматры,  там  ваш
капитан был убит малайцами и с ним еще три матроса, вы же  или  не  вы,  так
другие, бывшие на корабле вместе с вами, порешили бежать, завладев судном, и
сделаться п_и_р_а_т_а_м_и. Вот  вкратце  сущность  дела;  и  все  вы  будете
арестованы, как пираты, и без долгих разговоров  казнены;  ведь  вы  знаете,
купеческие корабли не церемонятся с пиратами, когда те попадают им  в  руки.
Поэтому, если вам дорога ваша жизнь и жизнь ваших людей, выходите в море, не
теряя ни минуты, лишь только начнется прилив; и так как за вами не погонятся
раньше следующего прилива, вы успеете уйти, тем более что лодки  не  посмеют
гнаться за вами в открытом море, особенно во время ветра”.  “Благодарю  вас,
сударь, вы оказали мне большую услугу, чем же мне вознаградить вас?” – “Сэр,
у вас нет доказательств, что я говорю правду. Вот  что  я  предложу  вам:  я
служу на корабле, на котором я и приехал из Англии; мне не плачено жалованье
за девятнадцать месяцев, а моему товарищу, голландцу, надо получить за  семь
месяцев; если вы обещаете заплатить  нам  обоим,  сколько  нам  следует,  мы
поедем с вами; если вы не найдете, что мы  вам  оказали  услугу,  мы  больше
ничего и не спросим; если же вы убедитесь,  что  мы  спасли  ваш  корабль  и
спасли жизнь  вам  и  всему  вашему  экипажу  –  мы  предоставляем  на  ваше
усмотрение, как вам поступить”.
     Я охотно согласился на это и поспешил вернуться на корабль, захватив  с
собою обоих матросов. Не успел я взойти на борт, как мой  компаньон  выбежал
ко мне  навстречу,  на  шканцы,  и  радостно  крикнул  мне;  “Ура,  ура,  мы
остановили течь,  мы  остановили  течь!”  мы  остановили  течь!”  –  “Неужто
правда?” воскликнул я. “Ну, слава богу! В таком случае сейчас же снимемся  с
якоря!” – Он был удивлен, но тем не менее позвал капитана, приказал  сняться
с якоря, и мы вышли в море, несмотря на то, что не было еще полного прилива;
тогда я увел своего компаньона к себе в каюту и рассказал ему все  подробно.
Не успел я окончить, как к двери каюты подбегает матрос и  кричит:  “Капитан
велел вам сказать, что за нами гонятся”. – “Гонятся? Кто  же  гонится  и  на
чем?” – “Пять шлюпок или лодок, полных людей”. Мы приготовились к бою, но  в
то же время уходили все дальше в море, благо ветер был свежий и попутный;  а
за нами на всех парусах гнались пять больших  баркасов.  Два  из  них  –  мы
видели в подзорную трубу, что они были английские  –  шли  впереди  и  почти
нагоняли нас; мы дали холостой выстрел из пушки и подняли белый флаг в  знак
того, что желаем начать переговоры, но  они  не  обратили  на  это  никакого
внимания и продолжали  гнаться  за  нами,  пока  не  подошли  на  расстояние
выстрела. Тут мы убрали свой белый  флаг,  видя,  что  нам  не  отвечают,  и
подняли красный, а затем снова выстрелили в них уже картечью. Но  и  это  не
подействовало; они продолжали теснить нас и даже пытались подойти к нам  под
корму, чтобы взять нас на абордаж. Тут я велел повернуть  корабль,  так  что
они поровнялнсь с нашим бортом, и мы, не теряя времени, выпалили  в  них  из
пяти пушек сразу, при чем одним ядром снесло корму у  заднего  баркаса.  Тем
временем одна из трех отставших лодок подошла ближе и  поспешила  на  помощь
поврежденному  баркасу;  мы  видели,  как  она  подбирала  людей.  Мы  опять
окликнули передний баркас, но он был уже под нашей кормой. Тогда наш пушкарь
выкатил два кормовых орудия и пальнул в него, а затем мы  опять  повернулись
боком и, после нового залпа из трех орудий, баркас оказался разбитым почти в
щепы. Видя это, я немедленно приказал спустить капитанский катер и подобрать
сколько можно будет людей.  Наши  матросы  выполнили  приказ  в  точности  и
подобрали трех человек, из которых один совсем уж  тонул.  Лишь  только  они
вступили на борт, мы распустили все паруса, и лодки должны  были  отказаться
от преследования.
     Избавившись таким образом от опасности, я поспешил изменить курс, чтобы
никто не мог догадаться, куда мы идем, и мы направились в  открытое  море  к
востоку, совершенно в сторону от обычного пути европейских  судов.  Уйдя  на
большое расстояние от берега, мы стали расспрашивать у взятых нами  моряков,
что все это значит. Голландец объяснил нам, что человек, продавший нам судно
и  выдававший  себя  за  капитана,  был  попросту  вором,   укравшим   чужую
собственность; что настоящий капитан был изменнически убит  малайцами,  И  с
ним были убиты три матроса; что он,  голландец,  и  еще  четыре  человека
убежали и долго скитались в лесах,  а  потом  ему  чудом  удалось  добраться
вплавь до голландского корабля. Далее он рассказал нам,  как  он  приехал  в
Батавию и встретил там двух матросов с этого самого корабля; они  отделились
от своих товарищей, покинув их где то  на  пути,  и  сообщили,  что  боцман,
бежавший с кораблем, продал его в Бенгалии  шайке  пиратов,  которые  теперь
разбойничают на нем и  захватили  уже  один  английский  и  два  голландских
корабля с богатым грузом.
     Мой компаньон был того мнения, что нам следует сейчас  же  вернуться  в
Бенгалию, в тот самый порт,  откуда  мы  вышли,  так  как  мы  имеем  полную
возможность доказать, что  нас  не  было  на  корабле,  когда  он  пришел  в
Бенгальский залив, – и где мы купили его, и у кого. Я сначала был  заодно  с
ним,  но,  пораздумав,  сказал,  что,  по  моему,  нам  слишком   рискованно
возвращаться в Бенгалию, потому что нас, наверное, перехватят где ни будь  по
дороге.
     Мой компаньон струсил, и мы решили идти прямо  в  Тонкин,  а  оттуда  в
Китай, пока нам не представится  случай  развязаться  с  нашим  кораблем  ;и
возвратиться на каком нибудь другом судне. Должен признаться, мне было очень
не по себе, и я считал, что нахожусь в опаснейшем  положении,  в  каком  мне
только доводилось бывать. В самом деле, несмотря  на  все  мои  злоключения,
никогда еще меня не преследовали, как вора; никогда еще  я  не  совершил  ни
одного бесчестного поступка, особенно воровства. Я был совершенно невинен  и
однако не мог доказать своей невиновности.
     После долгого и утомительного пути, идя все  время  зигзагами  и  терпя
недостаток в продовольствии, мы подошли,  наконец,  к  берегам  Кохинхины  и
решили войти в устье  маленькой  речки,  которая  была,  однако,  достаточно
глубока. И счастье наше, что мы так сделали; это было  нашим  спасением;  на
следующее же утро в Тонкинский залив вошли два голландских судна, а  третье,
без всякого флага, но которое мы тоже сочли голландским, прошло всего в двух
милях от нас, направляясь к берегам Китая; а под вечер тем же курсом  прошли
два английских корабля. Местность, где мы  теперь  находились,  была  дикая,
варварская; население сплошь занималось воровством, так что  мы  натерпелись
от него не мало, несмотря на то, что старались ограничить  свои  сношения  с
ним добыванием  провизии  в  обмен  за  разные  мелочи.  Народец  этот  имел
обыкновение смотреть на людей, которых к ним  забрасывало  кораблекрушением,
как на своих пленников и  рабов.  Вскоре  нам  представился  случай  узнать,
каково их гостеприимство.
     Я уже заметил выше, что наш корабль, будучи в море, дал течь и что течь
эту  неожиданно  удалось  прекратить   в   сиамской   бухте,   перед   самым
преследованием английских и голландских лодок; но все таки корабль  оказался
не настолько надежным и крепким, как  нам  было  желательно,  и  мы  решили,
воспользовавшись тем, что мы стоим на месте, разгрузить его и вытащить, если
возможно, на берег или  поставить  на  мель,  чтобы  добраться  до  трюма  и
посмотреть, где трещина. А потому, спустив с корабля пушки и другой груз, мы
накренили его на бок. Туземцы, бродившие по берегу,  немало  дивились  этому
зрелищу; им оттуда не видно было наших людей, работавших на плотах и  лодках
у киля, и они вообразили, что корабль  покинут  экипажем.  Придя  к  такому,
заключению- они собрались всей ватагой и через  несколько  часов  на  десяти
больших лодках подъехали к нам, без сомнения с целью грабежа;  если  бы  они
поймали нас врасплох, то наверное захватили бы в плен. Я  скомандовал  нашим
людям, работавшим на плотах, немедля вскарабкаться на  борт  по  обшивке,  а
тем, что были на лодках, обойти кругом и подойти сбоку,  но  не  успели  они
выполнить приказ, как кохинхинцы настигли их и, взяв на абордаж наш  баркас,
стали хватать и забирать в плен наших матросов. Первый, на кого они наложили
руку, был английский матрос, сильный, здоровый парень; в руках  у  него  был
мушкет, но он и не подумал стрелять,  а  положил  его  на  дно  лодки.  “Вот
дурак”, подумал я; но оказалось, что  он  знает  свое  дело  не  хуже  меня;
облапив нападавшего на него дикаря, он перетащил его в  нашу  лодку  и  тут,
схватив его за уши, с такой силой стукнул головой о борт,  что  у  того  дух
вышибло. А тем временем голландец, стоявший рядом, поднял мушкет и принялся,
колотить прикладом направо и налево, да  так  удачно,  что  положил  пятерых
туземцев, пытавшихся взобраться в нашу лодку. Но все таки; им  не  под  силу
было справиться с тридцатью-сорока врагами.
     Однако же довольно забавный случай помог нашим одержать  полную  победу.
Наш плотник как раз перед тем собрался очищать дно корабля и  заливать  пазы
смолою в тех местах, где образовались трещины, и принес в лодку два котла  –
один с кипящею смолою, другой, наполненный камедью,  салом  и  маслом,  тоже
кипящими; а его помощник захватил с собою большой  железный  черпак,  и  как
только два дикаря вскочили в лодку, где он стоял, он  зачерпнул  полон  ковш
кипящей жидкости и плеснул ею в них, и так как дикари были полуголые, их  до
того ошпарило и обожгло, что они заревели, как быки, и,  обезумев  от  боли,
прыгнули оба в море. Плотник, увидев это, закричал: “Здорово,  Джек,  ну  ка
огрей их еще”, и, выступив сам вперед, схватил  швабру,  а  –  его  помощник
другую и, обмакивая швабры в  котел  со  смолою,  они  так  хорошо  угостили
неприятелей, что из всех дикарей, размещенных в трех лодках, не осталось  ни
одного, который не был бы обожжен или обварен; а уж крик и вой  они  подняли
такие, как волки в лесах на границе Лангедока.
     Тем временем мой компаньон и  я,  с  помощью  части  матросов,  искусно
повернули корабль, поставив его почти прямо, и  водворили  на  место  пушки,
после чего наш пушкарь попросил меня приказать нашей  лодке  сойти  прочь  с
дороги, потому что он  сейчас  будет  стрелять.  Я  запретил  ему  стрелять,
заявив, что плотник сделает все дело и один, без него, и приказал вскипятить
еще котел смолы, уже приготовленный поваром; но враг  был  до  того  напуган
отпором, полученным им в первую атаку, что уже не повторял нападения,  а  те
лодки, что поотстали, увидя, что корабль качается на волнах и  стоит  прямо,
должно быть поняли свою ошибку и отказались от своих планов.
     На другой день, окончив чистку и починку корабля  и  залив  смолою  все
трещины, мы распустили паруса. Сначала мы держали путь на северо-восток, как
бы направляясь к Манильским или Филиппинским островам – это  мы  делали  для
того, чтоб не встретиться с каким нибудь европейским судном, – а затем взяли
курс на север и не меняли его, пока не дошли до 22ь и 22′  северной  широты,
став на якорь у берегов острова Формозы с целью  запастись  водою  и  свежею
провизиею; отсюда мы пошли  еще  дальше  на  север,  все  время  держась  на
почтительном  расстоянии  от  китайского  берега,  пока  не  миновали   всех
китайских портов, куда обыкновенно заходят европейские суда.  Дойдя  до  30ь
северной широты, мы решили зайти в ближайший торговый порт, и в то время как
направлялись к берегу, к  нам  подъехал  в  лодке  старый  португалец-лоцман
предложить свои услуги. Мы были очень рады этому и тотчас взяли его на борт.
     – “Можете ли вы провести нас к Нанкину, где мы  желаем  распродать  наш
груз и накупить китайских товаров?” – обратился я  с  вопросом  к  нему.  Он
ответил, что, конечно, может, и  что  большой  голландский  корабль  недавно
пошел туда. Это известие немного встревожило меня: голландские корабли стали
для нас теперь пугалом, и мы охотнее встретились бы с самим чортом, лишь  бы
только он показался не в очень уж страшном виде, так как были  уверены,  что
голландский корабль погубит нас.
     Заметив мое смущение, старик сказал мне: “Сударь,  вам  нечего  бояться
этого корабля. Ведь ваше государство не находится в войне с  Голландией”.  –
“Это верно, – ответил я; – но бог ведает, какие  вольности  могут  позволить
себе люди, когда они недосягаемы для закона”. – “Но ведь вы не пираты;  чего
же вам бояться? Конечно, они не тронут мирных купцов”.
     Если вся моя кровь не прилила к лицу при этих словах, то  лишь  потому,
что ей помешали устроенные природой клапаны в сосудах; ибо португалец поверг
меня в крайнее смущение, которого он не мог не заметить.
     – “Сударь, – сказал он, – мои речи как будто  смутили  вас.  Однако,  я
весь к вашим услугам и готов вести вас, куда вам будет угодно”. – “Сеньор, –
отвечал я. – я действительно нахожусь в некоторой нерешительности, куда  мне
держать курс, и ваше упоминание о  пиратах  еще  увеличило  мое  ‘колебание.
Надеюсь, что в этих морях нет пиратов; мы совсем не подготовлены к встрече с
ними: вы видите, как нас мало и как мы плохо вооружены”.
     – “Пожалуйста не тревожьтесь; пятнадцать лет не было  видно  пиратов  в
этих морях, за исключением одного, который, по слухам, показался месяц  тому
назад в сиамской бухте; но можете быть уверены, что он пошел по  направлению
к югу; к тому же, это корабль небольшой и не приспособленный для разбоя.  Он
был украден мерзавцами матросами после того, как капитан и несколько человек
команды были убиты малайцами на Суматре или где то близко от нее”. – “Как! –
воскликнул я,  притворяясь,  что  ничего  не  знаю  об  этом,  –  они  убили
капитана?”
     – “Нет, я не утверждаю этого; но так как они увели  лотом  корабль,  то
все убеждены, что они выдали капитана  малайцам,  и  те  может  быть  по  их
наущению умертвили его”. – “В таком случае они заслуживают смерти, как  если
бы сами совершили убийство”.
     – “Несомненно, – отвечал старик, – и они наверное будут довешены,  если
встретятся с английским или голландским кораблем, ибо все командиры порешили
между собой не давать пощады негодяям,  когда  те  попадут  в  их  руки”.  –
“Однако, по вашим словам, пират  ушел  из  этих  морей,  как  же  они  могут
встретиться с ним?” – “Да они и не рассчитывают на это; однако, пират, как я
уже сказал вам, был опознан в устье Камбоджи голландскими матросами, которые
служили на нем и были покинуты мятежниками на берегу; несколько английских и
голландских кораблей, стоявших в реке, чуть было не изловили пирата. Если бы
лодки, посланные за ним, получили во-время поддержку,  он  наверное  был  бы
захвачен; но прежде, чем подошла подмога, он  успел  потопить  их  и  удрал.
Однако, всем судам  дано  такое  точное  описание  пирата,  что  его  узнают
повсюду, и уж, конечно, не будет  дано  пощады  ни  капитану,  ни  матросам:
негодяи тут же будут вздернуты на  рее”.  –  “Как!  –  воскликнул  я,  –  не
выслушавши их? Сначала повесят, а затем  будут  судить?”  –  “Э,  сударь,  –
отвечал лоцман, – с такими мерзавцами  не  стоит  церемониться;  связать  их
спинами да и пустить поплавать, вот все, чего они заслуживают”.
     Я знал, что старик в моей  власти  и  не  может  причинить  нам  вреда;
поэтому я без обиняков заявил ему: “Именно по  этой  причине,  сеньор,  я  и
хочу, чтобы вы провели нас в Нанкин, а не в Макао или в какой нибудь  другой
порт,  куда  заходят  английские  или  голландские  корабли;  да  будет  вам
известно, что капитаны этих английских и голландских кораблей  самонадеянные
наглецы, не знающие законов божеских  и  человеческих:  плохо  понимая  свои
обязанности, они сами становятся убийцами в  уверенности,  будто  наказывают
преступников, оскорбляют людей, на  которых  взведено  ложное  обвинение,  и
обсуждают их без всякого расследования  дела.  Может  быть  именно  на  меня
выпала задача призвать их к ответу и показать им,  что  с  человеком  нельзя
обращаться как с преступником, пока совершение им преступления не доказано с
очевидностью”. Тут я рассказал  ему  всю  нашу  историю.  Лоцман  был  очень
удивлен и признал, что мы были правы, взяв курс на  север.  Во  время  этого
разговора мы все время шли по направлению к Нанкину и через тринадцать  дней
стали на якорь в юго-западной  части  большого  Нанкинского  залива;  там  я
случайно узнал, что меня опередили два голландские судна и что я  непременно
попаду в их руки.
     Я опросил старого лоцмана, нет ля тут бухты  или  залива,  куда  бы  мы
могли зайти и завести торговлю с китайцами, не подвергаясь при этом  никакой
опасности. Он ответил, что если я не прочь отойти лиги на сорок две  к  югу,
там   есть   небольшой   порт   Квинчанг,   где   обыкновенно   высаживаются
отцы-миссионеры, направляясь из Макао  в  Китай  проповедовать  христианскую
религию, и куда еще не заходил ни один  европейский  корабль.  Однако,  порт
этот не коммерческий, и лишь во время ярмарки туда заезжают японские купцы.
     Мы все были согласны идти туда и на другой же  день  снялись  с  якоря,
съездив на берег только два раза за свежею водою, но ветер был противный,  и
до Квинчанга мы добрались только через пять дней,  зато  остались  им  очень
довольны, в особенности я. Когда я, наконец, мог, не подвергаясь  опасности,
выйти на берег, я ощутил прилив не только радости, но и благодарности, и  мы
с  моим  компаньоном  оба  решили,  что,  если  только  будет  какая  нибудь
возможность пристроить здесь  сколько  нибудь  выгодно  себя  самих  и  свои
товары, мы никогда больше не вернемся на этот злосчастный корабль.
     В самом деле, на основании собственного опыта могу сказать,  что  ничто
не делает человека таким  жалким,  как  пребывание  в  беспрерывном  страхе.
Действуя на воображение, страх преувеличивает каждую опасность,  и  капитаны
английских  и  голландских  кораблей  рисовались  нам  людьми,  неспособными
внимать доводам разума и  отличать  честных  людей  от  негодяев,  правдивый
рассказ от выдумки. Несомненно у нас была тысяча  средств  убедить  разумное
существо, что мы не пираты: товары, которые мы везли, курс  нашего  корабля,
открытые посещения портов, наконец, слабые наши силы и ничтожное  количество
оружия, амуниции и припасов. Опиум и другие товары  доказывали,  что  судно
наше шло  из  Бенгалии.  Но  страх,  эта  слепая  и  бессмысленная  страсть,
направлял наши мысли в другую  сторону  и  рисовал  нам  тысячи  невероятных
картин. Мы  воображали,  что  английские  и  голландские  корабли  настолько
озлоблены потоплением лодок, что расправятся с нами, не слушая никаких наших
доводов. Ведь у них было столько данных, что мы пираты: то же  самое  судно,
которое потопило лодки на реке Камбоджа; получив  известие,  что  нас  хотят
обыскать, мы обратились в бегство, обстреляв их лодки. К тому же, будь мы на
их месте, мы бы действовали так же беспощадно.
     Как бы то ни было, мы находились в постоянном страхе;  и  мне  и  моему
компаньону по ночам грезились виселица,  веревки,  нападение  на  нас,  наша
отчаянная  защита;  однажды  мне  приснилось,  что  нас  взял   на   абордаж
голландский корабль, и я повалил одного из нападавших  на  нас  матросов;  в
неистовстве я изо всей силы хватил кулаком по стенке каюты, так что расшиб и
поранил себе руку; от боли я проснулся.
     Те же мысли днем и ночью мучили  меня  и  моего  компаньона;  тогда  мы
успокаивали себя, говоря,  что  капитаны  не  имеют  права  поступать  таким
образом:  если  они  умертвят  или  замучат  нас,  то  будут  привлечены   к
ответственности по возвращении на родину. Однако, это утешение было  слабое:
их наказание все равно не могло бы вернуть нас к жизни.
     Когда такие мысли овладевали мной, я весь был как в лихорадке, точно  и
взаправду сражаясь с неприятелем; кровь моя кипела,  глаза  сверкали.  После
такого возбуждения я  всегда  решал,  что  не  стану  просить  пощады,  буду
защищаться до последней крайности и в последнюю минуту взорву корабль,  лишь
бы не дать поживиться неприятелю.
     Чем более мучительными были эти тревоги, пока мы блуждали по морю,  тем
большей была наша радость, когда мы увидели себя в безопасности  на  берегу.
Моему компаньону однажды приснилось, что у него на плечах огромная  тяжесть,
которую ему нужно вытащить на вершину холма, и он  вдруг  почувствовал,  что
силы покидают его; но в этот момент появился португальский лоцман и облегчил
его; холм исчез, почва под ним стала ровная и гладкая.  И  все  мы  испытали
подобное состояние. Когда мы вышли на берег, старый  лоцман,  с  которым  мы
очень подружились, помог нам нанять квартиру  и  склад  для  наших  товаров.
Кроме  того,  он  познакомил  нас  с   тремя   миссионерами,   католическими
священниками,  которые  уже  несколько  времени  проживали  в  этом  городе,
проповедуя христианство. По моему, результаты их  проповеди  были  ничтожны,
китайцы, обращенные ими в христианство, едва ли заслуживали имени  христиан,
но это нас не касалось.
     Один из этих миссионеров был француз,  по  имени  отец  Симон,  веселый
человек,  прекрасного  характера  и  очень  приятный  собеседник,  не  такой
серьезный и важный, как  другие  два,  португалец  и  генуэзец.  Французский
священник собирался ехать, по приказу начальника миссии,  в  Пекин,  столицу
Китайской империи и резиденцию императора, и ждал только другого священника,
который должен был прибыть  из  Макао  и  сопровождать  его.  Не  успели  мы
встретиться и поговорить немного, как он стал приглашать меня ехать вместе с
ним, обещая показать мне все чудеса этой  могущественной  империи  и,  между
прочим, величайший город в мире. “Город, – сказал он, – с которым  не  могут
сравняться ваш Лондон и наш Париж, сложенные вместе”.
     Ему удалось  почти  убедить  нас,  но  нам  предварительно  нужно  было
покончить наши дела, т. е. продать судно и товары, что было нелегко  в  этом
глухом месте. Однако, нам повезло: старик португалец  привел  нам  японского
купца. Тот купил весь наш опиум по хорошей цене, заплатив за него золотом  в
монетах и слитках.  Пока  мы  продавали  опиум,  мне  пришло  в  голову,  не
приобретет ли японец также корабль, и я приказал  переводчику  обратиться  к
нему с этим предложением.  Сперва  купец  только  пожал  плечами,  но  через
несколько дней он пришел ко мне с одним миссионером в качестве переводчика и
предложил мне следующее: он купил у нас большое количество товаров, не зная,
что мы хотим продать также судно, теперь же у него не осталось больше денег,
однако, если я соглашусь предоставив  в  его  распоряжение  экипаж  корабля,
чтобы отправить его на Филиппины с новым грузом, фрахт которого он  оплатит,
то, по возвращении оттуда в Японию, он купит корабль. Я склонен был  принять
его предложение и даже сам отправиться вместе с ним, однако,  мой  компаньон
отговорил меня от этого последнего намерения. Вместо  меня  изъявил  желание
отправиться с кораблем молодой человек, предоставленный в  мое  распоряжение
моим племянником. И я и мой компаньон согласились отдать молодому человеку в
полную собственность половину корабля с  тем,  чтобы  в  будущем,  если  нам
случится встретиться в Англии, он отдал нам отчет о другой половине. Молодой
человек совершил  очень  удачное  путешествие  в  Японию,  на  Филиппины,  в
Маниллу, а оттуда в Акапулько, на западном берегу Мексики. Через восемь  лет
он вернулся в Англию богатым человеком.
     Покидая корабль,  мы  стали  думать,  как  нам  вознаградить,  согласно
уговору, тех двух матросов, которые так своевременно уведомили нас  на  реке
Камбодже о враждебных замыслах  английских  и  голландских  кораблей.  Кроме
недоплаченного им хозяевами жалованья мы дали им еще небольшую сумму золотом
и устроили англичанина канониром, а голландца боцманом на корабле.
     Итак мы были теперь в Китае. Если я чувствовал себя заброшенным на край
света в Бенгале, откуда мог многими способами добраться домой, то каково  же
было мне теперь,  когда  я  оказался  на  тысячу  миль  дальше  и  все  пути
возвращения были для меня отрезаны?
     Все свои надежды возлагали мы на  ярмарку,  открывавшуюся  здесь  через
четыре месяца; там нам мог представиться случай купить  китайскую  джонку  и
отправиться на ней в другой порт. Кроме того, не исключена была  возможность
появления английского или датского корабля, который взял  бы  нас,  так  как
наши личности не внушали никаких подозрений.
     В надежде на это, мы решили остаться пока здесь, а для развлечения раза
два или три предприняли путешествие внутрь страны. Прежде всего мы потратили
десять дней на осмотр Нанкина, но город этот действительно стоит посмотреть;
говорят, что в нем миллион жителей, однако, я этому  не  верю.  Он  построен
геометрически правильно, улицы совершенно прямые и пересекаются под  прямыми
углами, что производит очень приятное  впечатление.  Но  когда  я  сравниваю
жалкое население этой страны с европейцами, то постройки китайцев, их  образ
жизни, их управление, их богатство и их слава (как иные говорят) кажутся мне
почти не стоящими  упоминания.  Я  очень  склонен  думать,  что  мы  дивимся
величию, богатству, пышности, торговле и нравам китайцев не потому, что  все
это действительно достойно удивления, – нет, мы просто не ожидали  встретить
все это в столь варварской, грубой и невежественной стране. Не  будь  этого,
что замечательного  можно  найти  в  китайских  постройках  по  сравнению  с
европейскими  дворцами?  Чего  стоит  китайская  торговля  по  сравнению   с
торговлей Англии, Голландии, Франции и Испании? Что такое  китайские  города
по  сравнению  с  нашими  в  отношении  богатства,  силы,  внешней  красоты,
внутреннего убранства и бесконечного разнообразия? Что такое китайские порты
с немногочисленными джонками и “барками по  сравнению  с  нашей  навигацией,
нашими торговыми флотами, нашими  мощными  военными  кораблями?  Наш  Лондон
ведет более  обширную  торговлю,  чем  необъятная  китайская  империя.  Один
английский,  голландский  или  французский   восьмидесятипушечный   линейный
корабль разбил бы и уничтожил весь китайский флот. Но богатство китайцев, их
торговля, могущество их правительства и сила их армий,  как  я  уже  оказал,
поражают нас, потому что,  считая  китайцев  варварским  языческим  народом,
почти что дикарями, мы ничего этого не ожидаем найти у них. Только благодаря
этому подходу,  их  мощь  и  величие  предстают  нам  в  выгодном  свете;  в
действительности же они не многого стоят; сказанное мною о  китайском  флоте
относится также к китайской армии. Все вооруженные силы  китайской  империи,
хотя бы даже они собрались на поле сражения в числе двух миллионов  человек,
были бы способны только опустошить страну и погибнуть с голоду. Они не могли
бы  взять  самой   маленькой   фламандской   крепости   или   померяться   с
дисциплинированной армией; одна шеренга немецких кирасиров или один эскадрон
французской кавалерии обратили бы в бегство всю китайскую  конницу.  Миллион
китайской пехоты не мог бы справиться  с  одним  нашим  регулярным  пехотным
полком, занявшим позицию, которую невозможно окружить;  больше  того,  скажу
без хвастовства, что 30.000 немецких  или  английских  пехотинцев  и  10.000
французских кавалеристов наголову разбили бы всю  китайскую  армию;  так  же
точно мы превосходим их в искусстве  укрепления  городов,  осады  и  обороны
крепостей. В Китае нет ни одного  укрепленного  города,  который  мог  бы  в
течение месяца  выдержать  осаду  европейской  армии;  в  то  же  время  все
китайские армии в  совокупности  никогда  не  взяли  бы  такого  города  как
Дюнкирхен, даже если бы  осада  продолжалась  десять  лет,  –  разве  только
измором. Правда, у них есть  огнестрельное  оружие,  но  они  пользуются  им
неискусно и нерешительно, а китайский порох весьма ничтожной силы. Китайские
солдаты плохо обучены, плохо владеют оружием,  неискусны  в  атаке  и  легко
поддаются панике при отступлении.

Продолжение.
 

Целительная сила природы
Добавить комментарий