Три мушкетера. А. Дюма

 

Страница: 1 2 3 4 5

 

IV. ПЛЕЧО АТОСА, ПЕРЕВЯЗЬ ПОРТОСА И ПЛАТОК АРАМИСА

Д’Артаньян как бешеный в три скачка промчался через приемную и выбежал

на площадку лестницы, по которой собирался спуститься опрометью, как вдруг с

разбегу столкнулся с мушкетером, выходившим от г-на де Тревиля через боковую

дверь. Мушкетер закричал или, вернее, взвыл от боли.

— Простите меня… — произнес д’Артаньян, намереваясь продолжать свой

путь, — простите меня, но я спешу.

Не успел он спуститься до следующей площадки, как железная рука

ухватила его за перевязь и остановила на ходу.

— Вы спешите, — воскликнул мушкетер, побледневший как мертвец, — и под

этим предлогом наскакиваете на меня, говорите «простите» и считаете дело

исчерпанным? Не совсем так, молодой человек. Не вообразили ли вы, что если

господин де Тревиль сегодня резко говорил с нами, то это дает вам право

обращаться с нами пренебрежительно? Ошибаетесь, молодой человек. Вы не

господин де Тревиль.

— Поверьте мне… — отвечал д’Артаньян, узнав Атоса, возвращавшегося к

себе после перевязки, — поверьте мне, я сделал это нечаянно, и, сделав это

нечаянно, я сказал: «Простите меня». По-моему, этого достаточно. А сейчас я

повторяю вам — и это, пожалуй, лишнее, — что я спешу, очень спешу. Поэтому

прошу вас: отпустите меня, не задерживайте.

— Сударь, — сказал Атос, выпуская из рук перевязь, — вы невежа. Сразу

видно, что вы приехали издалека.

Д’Артаньян уже успел шагнуть вниз через три ступеньки, но слова Атоса

заставили его остановиться.

— Тысяча чертей, сударь! — проговорил он. — Хоть я и приехал издалека,

но не вам учить меня хорошим манерам, предупреждаю вас.

— Кто знает! — сказал Атос.

— Ах, если б я не так спешил, — воскликнул д’Артаньян, — и если б я не

гнался за одним человеком…

— Так вот, господин Торопыга, меня вы найдете, не гоняясь за мной,

слышите?

— Где именно, не угодно ли сказать?

— Подле монастыря Дешо.

— В котором часу?

— Около двенадцати.

— Около двенадцати? Хорошо, буду на месте.

— Постарайтесь не заставить меня ждать. В четверть первого я вам уши на

ходу отрежу.

— Отлично, — крикнул д’Артаньян, — явлюсь без десяти двенадцать!

И он пустился бежать как одержимый, все еще надеясь догнать незнакомца,

который не мог отойти особенно далеко, так как двигался не спеша.

Но у ворот он увидел Портоса, беседовавшего с караульным. Между обоими

собеседниками оставалось свободное пространство, через которое мог

проскользнуть один человек. Д’Артаньяну показалось, что этого пространства

достаточно, и он бросился напрямик, надеясь как стрела пронестись между

ними. Но д’Артаньян не принял в расчет ветра. В тот миг, когда он собирался

проскользнуть между разговаривавшими, ветер раздул длинный плащ Портоса, и

д’Артаньян запутался в его складках. У Портоса, по-видимому, были веские

причины не расставаться с этой важной частью своего одеяния, и, вместо того

чтобы выпустить из рук полу, которую он придерживал, он потянул ее к себе,

так что д’Артаньян, по вине упрямого Портоса проделав какое-то вращательное

движение, оказался совершенно закутанным в бархат плаща.

Слыша проклятия, которыми осыпал его мушкетер, д’Артаньян, как слепой,

ощупывал складки, пытаясь выбраться из-под плаща. Он больше всего опасался

как-нибудь повредить роскошную перевязь, о которой мы уже рассказывали. Но,

робко приоткрыв глаза, он увидел, что нос его упирается в спину Портоса, как

раз между лопатками, другими словами — в самую перевязь.

Увы, как и многое на этом свете, что блестит только снаружи, перевязь

Портоса сверкала золотым шитьем лишь спереди, а сзади была из простой

буйволовой кожи. Портос, как истый хвастун, не имея возможности приобрести

перевязь, целиком шитую золотом, приобрел перевязь, шитую золотом хотя бы

лишь спереди. Отсюда и выдуманная простуда, и необходимость плаща.

— Дьявол! — завопил Портос, делая невероятные усилия, чтобы

освободиться от д’Артаньяна, который копошился у него за спиной. — С ума вы

спятили, что бросаетесь на людей?

— Простите! — проговорил д’Артаньян, выглядывая из под локтя гиганта, —

но я очень спешу. Я гонюсь за одним человеком…

— Глаза вы, что ли, забываете дома, когда гонитесь за кем-нибудь? —

орал Портос.

— Нет… — с обидой произнес д’Артаньян, — нет, и мои глаза позволяют

мне видеть даже то, чего не видят другие.

Понял ли Портос или не понял, но он дал полную волю своему гневу.

— Сударь, — прорычал он, — предупреждаю вас: если вы будете задевать

мушкетеров, дело для вас кончится трепкой!

— Трепкой? — переспросил д’Артаньян. — Не сильно ли сказано?

— Сказано человеком, привыкшим смотреть в лицо своим врагам.

— Еще бы! Мне хорошо известно, что тыл вы не покажете никому.

И юноша, в восторге от своей озорной шутки, двинулся дальше, хохоча во

все горло.

Портос в дикой ярости сделал движение, намереваясь броситься на

обидчика.

— Потом, потом! — крикнул ему д’Артаньян. — Когда на вас не будет

плаща!

— Значит, в час, позади Люксембургского дворца!

— Прекрасно, в час! — ответил д’Артаньян, заворачивая за угол.

Но ни на улице, по которой он пробежал, ни на той, которую он мог

теперь охватить взглядом, не видно было ни души. Как ни медленно двигался

незнакомец, он успел скрыться из виду или зайти в какой-нибудь дом.

Д’Артаньян расспрашивал о нем всех встречных, спустился до перевоза,

вернулся по улице Сены, прошел по улице Алого Креста. Ничего, ровно ничего!

Все же эта погоня принесла ему пользу: по мере того как пот выступал у него

на лбу, сердце его остывало.

Он углубился в размышления о происшедших событиях. Их было много, и все

они оказались неблагоприятными. Было всего одиннадцать часов утра, а это

утро успело уже принести ему немилость де Тревиля, который не мог не счесть

проявлением развязности неожиданный уход д’Артаньяна.

Кроме того, он нарвался на два поединка с людьми, способными убить трех

д’Артаньянов каждый, — одним словом, с двумя мушкетерами, то есть с

существами, перед которыми он благоговел так глубоко, что в сердце своем

ставил их выше всех людей.

Положение было невеселое. Убежденный, что будет убит Атосом, он, вполне

понятно, не очень-то беспокоился о поединке с Портосом. Все же, поскольку

надежда есть последнее, что угасает в душе человека, он стал надеяться, что,

хотя и получит страшные раны, все же останется жив, и на этот случай, в

расчете на будущую жизнь, уже бранил себя за свои ошибки:

«Какой я безмозглый грубиян! Этот несчастный и храбрый Атос был ранен

именно в плечо, на которое я, как баран, налетел головой. Приходится только

удивляться, что он не прикончил меня на месте, — он вправе был это сделать:

боль, которую я причинил ему, была, наверное, ужасна. Что же касается

Портоса… о, что касается Портоса — ей-богу, тут дело забавнее!.. «

И молодой человек, вопреки своим мрачным мыслям, не мог удержаться от

смеха, поглядывая все же при этом по сторонам — не покажется ли такой

беспричинный одинокий смех кому-нибудь обидным.

«Что касается Портоса, то тут дело забавнее. Но я все же глупец. Разве

можно так наскакивать на людей — подумать только! — и заглядывать им под

плащ, чтобы увидеть то, чего там нет! Он бы простил меня… конечно,

простил, если б я не пристал к нему с этой проклятой перевязью. Я, правда,

только намекнул, но как ловко намекнул! Ах! Чертов я гасконец — буду острить

даже в аду на сковороде… Друг ты мой Д’Артаньян, — продолжал он, обращаясь

к самому себе с вполне понятным дружелюбием, — если ты уцелеешь, что

маловероятно, нужно впредь быть образцово учтивым. Отныне все должны

восхищаться тобой и ставить тебя в пример. Быть вежливым и предупредительным

не значит еще быть трусом. Погляди только на Арамиса! Арамис — сама

кротость, олицетворенное изящество. А разве может прийти кому-нибудь в

голову назвать Арамиса трусом? Разумеется, нет! И отныне я во всем буду

брать пример с него… Ах, вот как раз и он сам!»

Д’Артаньян, все время продолжая разговаривать с самим собой, поравнялся

с особняком д’Эгильона и тут увидел Арамиса, который, остановившись перед

самым домом, беседовал с двумя королевскими гвардейцами. Арамис, со своей

стороны, заметил Д’Артаньяна. Он не забыл, что г-н де Тревиль в присутствии

этого юноши так жестоко вспылил сегодня утром. Человек, имевший возможность

слышать, какими упреками осыпали мушкетеров, был ему неприятен, и Арамис

сделал вид, что не замечает его. Д’Артаньян между тем, весь во власти своих

планов — стать образцом учтивости и вежливости, приблизился к молодым людям

и отвесил им изысканнейший поклон, сопровождаемый самой приветливой улыбкой.

Арамис слегка поклонился, но без улыбки. Все трое при этом сразу прервали

разговор.

Д’Артаньян был не так глуп, чтобы не заметить, что он лишний. Но он не

был еще достаточно искушен в приемах высшего света, чтобы найти выход из

неудобного положения, в каком оказывается человек, подошедший к людям, мало

ему знакомым, и вмешавшийся в разговор, его не касающийся. Он тщетно искал

способа, не теряя достоинства, убраться отсюда, как вдруг заметил, что

Арамис уронил платок и, должно быть по рассеянности, наступил на него ногой.

Д’Артаньяну показалось, что он нашел случай загладить свою неловкость.

Наклонившись, он с самым любезным видом вытащил платок из-под ноги

мушкетера, как крепко тот ни наступал на него.

— Вот ваш платок, сударь, — произнес он с чрезвычайной учтивостью, —

вам, вероятно, жаль было бы его потерять.

Платок был действительно покрыт богатой вышивкой, и в одном углу его

выделялись корона и герб. Арамис густо покраснел и скорее выхватил, чем взял

платок из рук гасконца.

— Так, так, — воскликнул один из гвардейцев, — теперь наш скрытный

Арамис не станет уверять, что у него дурные отношения с госпожой де

Буа-Траси, раз эта милая дама была столь любезна, что одолжила ему свой

платок!

Арамис бросил на д’Артаньяна один из тех взглядов, которые ясно дают

понять человеку, что он нажил себе смертельного врага, но тут же перешел к

обычному для него слащавому тону.

— Вы ошибаетесь, господа, — произнес он. — Платок этот вовсе не

принадлежит мне, и я не знаю, почему этому господину взбрело на ум подать

его именно мне, а не любому из вас. Лучшим подтверждением моих слов может

служить то, что мой платок у меня в кармане.

С этими словами он вытащил из кармана свой собственный платок, также

очень изящный и из тончайшего батиста, — а батист в те годы стоил очень

дорого, — но без всякой вышивки и герба, а лишь помеченный монограммой

владельца.

На этот раз Д’Артаньян промолчал: он понял свою ошибку. Но приятели

Арамиса не дали себя убедить, несмотря на все его уверения. Один из них с

деланной серьезностью обратился к мушкетеру.

— Если дело обстоит так, как ты говоришь, дорогой мой Арамис, — сказал

он, — я вынужден буду потребовать от тебя этот платок. Как тебе известно,

Буа-Траси — мой близкий друг, и я не желаю, чтобы кто-либо хвастал вещами,

принадлежащими его супруге.

— Ты не так просишь об этом, — ответил Арамис. — И, признавая

справедливость твоего требования, я все же откажу тебе из-за формы, в

которую оно облечено.

— В самом деле, — робко заметил д’Артаньян, — я не видел, чтобы платок

выпал из кармана господина Арамиса. Господин Арамис наступил на него ногой —

вот я и подумал, что платок принадлежит ему.

— И ошиблись, — холодно произнес Арамис, словно не замечая желания

д’Артаньяна загладить свою вину. — Кстати, — продолжал он, обращаясь к

гвардейцу, сославшемуся на свою дружбу с Буа-Траси, — я вспомнил, дорогой

мой, что связан с графом де Буа-Траси не менее нежной дружбой, чем ты,

близкий его друг, так что… платок с таким же успехом мог выпасть из твоего

кармана, как из моего.

— Нет, клянусь честью! — воскликнул гвардеец его величества.

— Ты будешь клясться честью, а я — ручаться честным словом, и один из

нас при этом, очевидно, будет лжецом. Знаешь что, Монтаран? Давай лучше

поделим его.

— Платок?

— Да.

— Великолепно! — закричали оба приятеля-гвардейца. — Соломонов суд

(*21)! Арамис, ты в самом деле воплощенная мудрость!

Молодые люди расхохотались, и все дело, как ясно всякому, на том и

кончилось. Через несколько минут разговор оборвался, и собеседники

расстались, сердечно пожав друг другу руки. Гвардейцы зашагали в одну

сторону, Арамис — в другую.

«Вот подходящее время, чтобы помириться с этим благородным человеком»,

— подумал д’Артаньян, который в продолжение всего этого разговора стоял в

стороне. И, подчиняясь доброму порыву, он поспешил догнать мушкетера,

который шел, не обращая больше на него внимания.

— Сударь, — произнес д’Артаньян, нагоняя мушкетера, — надеюсь, вы

извините меня…

— Милостивый государь, — прервал его Арамис, — разрешите вам заметить,

что в этом деле вы поступили не так, как подобало бы благородному человеку.

— Как, милостивый государь! — воскликнул д’Артапьян. — Вы можете

предположить…

— Я предполагаю, сударь, что вы не глупец и вам, хоть вы и прибыли из

Гаскони, должно быть известно, что без причины не наступают ногой на носовой

платок. Париж, черт возьми, не вымощен батистовыми платочками.

— Сударь, вы напрасно стараетесь меня унизить, — произнес д’Артаньян, в

котором задорный нрав начинал уже брать верх над мирными намерениями. — Я

действительно прибыл из Гаскони, и, поскольку это вам известно, мне незачем

вам напоминать, что гасконцы не слишком терпеливы. Так что, раз извинившись

хотя бы за сделанную ими глупость, они бывают убеждены, что сделали вдвое

больше положенного.

— Сударь, я сказал это вовсе не из желания искать с вами ссоры. Я,

слава богу, не забияка какой-нибудь, и мушкетер я лишь временно. Дерусь я,

только когда бываю вынужден, и всегда с большой неохотой. Но на этот раз

дело нешуточное, тут речь о даме, которую вы скомпрометировали.

— Мы скомпрометировали! — воскликнул д’Артаньян.

— Как могли вы подать мне этот платок?

— Как могли вы обронить этот платок?

— Я уже сказал, сударь, и повторяю, что платок этот выпал не из моего

кармана.

— Значит, сударь, вы солгали дважды, ибо я сам видел, как он выпал

именно из вашего кармана.

— Ах, вот как вы позволяете себе разговаривать, господин гасконец! Я

научу вас вести себя!

— А я отправлю вас назад служить обедню, господин аббат! Вытаскивайте

шпагу, прошу вас, и сию же минуту!

— Нет-нет, милый друг, не здесь, во всяком случае. Не видите вы разве,

что мы находимся против самого дома д’Эгильонов, который наполнен клевретами

кардинала? Кто уверит меня, что не его высокопреосвященство поручил вам

доставить ему мою голову? А я, знаете, до смешного дорожу своей головой. Мне

представляется, что она довольно ловко сидит у меня на плечах. Поэтому я

согласен убить вас, будьте спокойны, но убить без шума, в укромном местечке,

где вы никому не могли бы похвастать своей смертью.

— Пусть так. Только не будьте слишком самоуверенны и захватите ваш

платочек: принадлежит ли он вам или нет, но он может вам пригодиться.

— Вы, сударь, гасконец? — с иронией спросил Арамис.

— Да. И гасконцы обычно не откладывают поединка из осторожности.

— Осторожность, сударь, качество излишнее для мушкетера, я это знаю. Но

она необходима служителям церкви. И так как мушкетер я только временно, то

предпочитаю быть осторожным. В два часа я буду иметь честь встретиться с

вами в доме господина де Тревиля. Там я укажу вам подходящее для поединка

место.

Молодые люди раскланялись, затем Арамис удалился по улице, ведущей к

Люксембургскому дворцу, а д’Артаньян, видя, что уже довольно поздно, зашагал

в сторону монастыря Дешо.

«Ничего не поделаешь, — рассуждал он сам с собой, — поправить ничего

нельзя. Одно утешение: если я буду убит, то буду убит мушкетером».

V. КОРОЛЕВСКИЕ МУШКЕТЕРЫ И ГВАРДЕЙЦЫ Г-НА КАРДИНАЛА

У д’Артаньяна в Париже не было ни одного знакомого, Поэтому он на

поединок с Атосом отправился без секунданта, решив удовольствоваться

секундантами противника, Впрочем, он заранее твердо решил принести храброму

мушкетеру все допустимые извинения, не проявляя при этом, разумеется,

слабости. Он решил это, опасаясь тяжелых последствий, которые может иметь

подобная дуэль, когда человек, полный сил и молодости, дерется с раненым и

ослабевшим противником. Если он окажется побежденным — противник будет

торжествовать вдвойне; если же победителем будет он — его обвинят в

вероломстве, скажут, что успех достался ему слишком легко.

Впрочем, либо мы плохо обрисовали характер нашего искателя приключений,

либо читатель должен был уже заметить, что д’Артаньян был человек не совсем

обыкновенный. Поэтому, хоть и твердя самому себе, что гибель его неизбежна,

он не мог безропотно покориться неизбежности смерти, как сделал бы это

другой, менее смелый и менее спокойный человек. Он вдумывался в различия

характеров тех, с кем ему предстояло сражаться, и положение постепенно

становилось для него ясней. Он надеялся, что, извинившись, завоюет дружбу

Атоса, строгое лицо и благородная осанка которого произвели на него самое

хорошее впечатление. Он льстил себя надеждой запугать Портоса историей с

перевязью, которую он мог, в случае если не будет убит на месте, рассказать

всем, а такой рассказ, преподнесенный в подходящей форме, не мог не сделать

Портоса смешным в глазах друзей и товарищей. Что же касается хитроумного

Арамиса, то он не внушал д’Артаньяну особого страха. Если даже предположить,

что и до него дойдет очередь, то д’Артаньян твердо решил покончить с ним или

же ударом в лицо, как Цезарь советовал поступать с солдатами Помпея, нанести

ущерб красоте, которой Арамис так явно гордился.

Кроме того, в д’Артаньяне жила непоколебимая решимость, основанная на

советах его отца, сущность которых сводилась к следующему: «Не покоряться

никому, кроме короля, кардинала и господина де Тревиля». Вот почему

д’Артаньян не шел, а летел по направлению к монастырю Дешо. Это было

заброшенное здание с выбитыми стеклами, окруженное бесплодными пустырями, в

случае надобности служившими тому же назначению, что и Пре-о-Клер; там

обыкновенно дрались люди, которым нельзя было терять время.

Когда д’Артаньян подходил к пустырю, находившемуся подле монастыря,

пробило полдень. Атос ожидал его всего пять минут — следовательно,

д’Артаньян был безукоризненно точен и самый строгий судья в законах дуэли не

имел бы повода упрекнуть его.

Атос, которому рана причиняла еще тяжкую боль, хоть лекарь де Тревиля и

наложил на нее свежую повязку, сидел на камне и ожидал противника, как

всегда спокойный и полный благородного достоинства. Увидев д’Артаньяна, он

встал и учтиво сделал несколько шагов ему навстречу. Д’Артаньян, со своей

стороны, приблизился к противнику, держа шляпу в руке так, что перо

волочилось по земле.

— Сударь, — сказал Атос, — я послал за двумя моими друзьями, которые и

будут моими секундантами. Но друзья эти еще не пришли. Я удивляюсь их

опозданию: это не входит в их привычки.

— У меня секундантов нет, — произнес д’Артаньян. — Я только вчера

прибыл в Париж, и у меня нет здесь ни одного знакомого, кроме господина де

Тревиля, которому рекомендовал меня мой отец, имевший честь некогда быть его

другом.

Атос на мгновение задумался.

— Вы знакомы только с господином де Тревилем? — спросил он.

— Да, сударь, я знаком только с ним.

— Вот так история! — проговорил Атос, обращаясь столько же к самому

себе, как и к своему собеседнику. — Вот так история! Но если я вас убью, я

прослыву пожирателем детей.

— Не совсем так, сударь, — возразил д’Артаньян с поклоном, который не

был лишен достоинства. — Не совсем так, раз вы делаете мне честь драться со

мною, невзирая на рану, которая, несомненно, тяготит вас.

— Очень тяготит, даю вам слово. И вы причинили мне чертовскую боль,

должен признаться. Но я буду держать шпагу в левой руке, как делаю всегда в

подобных случаях. Таким образом, не думайте, что это облегчит ваше

положение: я одинаково свободно действую обеими руками. Это создаст даже

некоторое неудобство для вас. Левша очень стесняет противника, когда тот не

подготовлен к этому. Я сожалею, что не поставил вас заранее в известность об

этом обстоятельстве.

— Вы, сударь, — проговорил д’Артаньян, — бесконечно любезны, я вам

глубоко признателен.

— Я, право, смущен вашими речами, — сказал Атос с изысканной

учтивостью. — Поговорим лучше о другом, если вы ничего не имеете против…

Ах, дьявол, как больно вы мне сделали! Плечо так и горит!

— Если б вы разрешили… — робко пробормотал д’Артаньян.

— Что именно, сударь?

— У меня есть чудодейственный бальзам для лечения ран. Этот бальзам мне

дала с собой матушка, и я испытал его на самом себе.

— И что же?

— А то, что не далее как через каких-нибудь три дня вы — я в этом

уверен — будете исцелены, а по прошествии этих трех дней, когда вы

поправитесь, сударь, я почту за великую честь скрестить с вами шпаги.

Д’Артаньян произнес эти слова с простотой, делавшей честь его учтивости

и в то же время не дававшей повода сомневаться в его мужестве.

— Клянусь богом, сударь, — ответил Атос, — это предложение мне по душе.

Не то чтобы я на него согласился, но от него за целую милю отдает

благородством дворянина. Так говорили и действовали воины времен Карла

Великого (*22), примеру которых должен следовать каждый кавалер. Но мы, к

сожалению, живем не во времена великого императора. Мы живем при почтенном

господине кардинале, и за три дня, как бы тщательно мы ни хранили нашу

тайну, говорю я, станет известно, что мы собираемся драться, и нам помешают

осуществить наше намерение… Да, но эти лодыри окончательно пропали, как

мне кажется!

— Если вы спешите, сударь, — произнес Д’Артаньян с той же простотой, с

какой минуту назад он предложил Атосу отложить дуэль на три дня, — если вы

спешите и если вам угодно покончить со мной немедленно, прошу вас — не

стесняйтесь.

— И эти слова также мне по душе, — сказал Атос, приветливо кивнув

д’Артаньяну. — Это слова человека неглупого и, несомненно, благородного.

Сударь, я очень люблю людей вашего склада и вижу: если мы не убьем друг

друга, мне впоследствии будет весьма приятно беседовать с вами. Подождем

моих друзей, прошу вас, мне некуда спешить, и так будет приличнее… Ах, вот

один из них, кажется, идет!

Действительно, в конце улицы Вожирар в эту минуту показалась гигантская

фигура Портоса.

— Как? — воскликнул Д’Артаньян. — Ваш первый секундант — господин

Портос?

— Да. Это вам почему-нибудь неприятно?

— Нет-нет!

— А вот и второй.

Д’Артаньян повернулся в сторону, куда указывал Атос, и узнал Арамиса.

— Как? — воскликнул он тоном, выражавшим еще большее удивление, чем в

первый раз. — Ваш второй секундант — господин Арамис?

— Разумеется. Разве вам не известно, что нас никогда не видят друг без

друга и что как среди мушкетеров, так и среди гвардейцев, при дворе и в

городе нас называют Атос, Портос и Арамис или трое неразлучных. Впрочем, так

как вы прибыли из Дакса или По…

— Из Тарба, — поправил д’Артаньян.

— …вам позволительно не знать этих подробностей.

— Честное слово, — произнес Д’Артаньян, — прозвища у вас, милостивые

государи, удачные, и история со мной, если только она получит огласку,

послужит доказательством, что ваша дружба основана не на различии

характеров, а на сходстве их.

Портос в это время, подойдя ближе, движением руки приветствовал Атоса,

затем, обернувшись, замер от удивления, как только узнал д’Артаньяна.

Упомянем вскользь, что Портос успел за это время переменить перевязь и

скинуть плащ.

— Та-ак… — протянул он. — Что это значит?

— Я дерусь с этим господином, — сказал Атос, указывая на д’Артаньяна

рукой и тем же движением как бы приветствуя его.

— Но и я тоже дерусь именно с ним, — заявил Портос.

— Только в час дня, — успокоительно заметил д’Артаньян.

— Но и я тоже дерусь с этим господином, — объявил Арамис, в свою

очередь приблизившись к ним.

— Только в два часа, — все так же спокойно сказал д’Артаньян.

— По какому же поводу дерешься ты, Атос? — спросил Арамис.

— Право, затрудняюсь ответить, — сказал Атос. — Он больно толкнул меня

в плечо. А ты, Портос?

— А я дерусь просто потому, что дерусь, — покраснев, ответил Портос.

Атос, от которого ничто не могло ускользнуть, заметил тонкую улыбку,

скользнувшую по губам гасконца.

— Мы поспорили по поводу одежды, — сказал молодой человек.

— А ты, Арамис?

— Я дерусь из-за несогласия по одному богословскому вопросу, — сказал

Арамис, делая знак д’Артаньяну, чтобы тот скрыл истинную причину дуэли.

Атос заметил, что по губам гасконца снова скользнула улыбка.

— Неужели? — переспросил Атос.

— Да, одно место из блаженного Августина (*23), по поводу которого мы

не сошлись во мнениях, — сказал д’Артаньян.

«Он, бесспорно, умен», — подумал Атос.

— А теперь, милостивые государи, когда все вы собрались здесь, —

произнес д’Артаньян, — разрешите мне принести вам извинения.

При слове «извинения» лицо Атоса затуманилось, по губам Портоса

скользнула пренебрежительная усмешка, Арамис же отрицательно покачал

головой.

— Вы не поняли меня, господа, — сказал д’Артаньян, подняв голову. Луч

солнца, коснувшись в эту минуту его головы, оттенил тонкие и смелые черты

его лица. — Я просил у вас извинения на тот случай, если не буду иметь

возможности дать удовлетворение всем троим. Ведь господин Атос имеет право

первым убить меня, и это может лишить меня возможности уплатить свой долг

чести вам, господин Портос; обязательство же, выданное вам, господин Арамис,

превращается почти в ничто. А теперь, милостивые государи, повторяю еще раз:

прошу простить меня, но только за это… Не начнем ли мы?

С этими словами молодой гасконец смело выхватил шпагу.

Кровь ударила ему в голову. В эту минуту он готов был обнажить шпагу

против всех мушкетеров королевства, как обнажил ее сейчас против Атоса,

Портоса и Арамиса.

Было четверть первого. Солнце стояло в зените, и место, избранное для

дуэли, было залито его палящими лучами.

— Жарко, — сказал Атос, в свою очередь обнажая шпагу. — А между тем мне

нельзя скинуть камзол. Я чувствую, что рана моя кровоточит, и боюсь смутить

моего противника видом крови, которую не он пустил.

— Да, сударь, — ответил д’Артаньян. — Но будь эта кровь пущена мною или

другими, могу вас уверять, что мне всегда будет больно видеть кровь столь

храброго дворянина. Я буду драться, не снимая камзола, как и вы.

— Все это прекрасно, — воскликнул Портос, — но довольно любезностей! Не

забывайте, что мы ожидаем своей очереди…

— Говорите от своего имени, Портос, когда говорите подобные нелепости,

— перебил его Арамис. — Что до меня, то все сказанное этими двумя господами,

на мой взгляд, прекрасно и вполне достойно двух благородных дворян.

— К вашим услугам, сударь, — проговорил Атос, становясь на свое место.

— Я ждал только вашего слова, — ответил д’Артаньян, скрестив с ним

шпагу.

Но не успели зазвенеть клинки, коснувшись друг друга, как отряд

гвардейцев кардинала под командой г-на де Жюссака показался из-за угла

монастыря.

— Гвардейцы кардинала! — в один голос вскричали Портос и Арамис. —

Шпаги в ножны, господа! Шпаги в ножны!

Но было уже поздно. Противников застали в позе, не оставлявшей сомнения

в их намерениях.

— Эй! — крикнул де Жюссак, шагнув к ним и знаком приказав своим

подчиненным последовать его примеру. — Эй, мушкетеры! Вы собрались здесь

драться? А как же с эдиктами?

— Вы крайне любезны, господа гвардейцы, — сказал Атос с досадой, так

как де Жюссак был участником нападения, имевшего место два дня назад. — Если

бы мы застали вас дерущимися, могу вас уверить — мы не стали бы мешать вам.

Дайте нам волю, и вы, не затрачивая труда, получите полное удовольствие.

— Милостивые государи, — сказал де Жюссак, — я вынужден, к великому

сожалению, объявить вам, что это невозможно. Долг для нас — прежде всего.

Вложите шпаги в ножны и следуйте за нами.

— Милостивый государь, — сказал Арамис, передразнивая де Жюссака, — мы

с величайшим удовольствием согласились бы на ваше любезное предложение, если

бы это зависело от нас. Но, к несчастью, это невозможно: господин де Тревиль

запретил нам это. Идите-ка своей дорогой — это лучшее, что вам остается

сделать.

Насмешка привела де Жюссака в ярость.

— Если вы не подчинитесь, — воскликнул он, — мы вас арестуем!

— Их пятеро, — вполголоса заметил Атос, — а нас только трое. Мы снова

потерпим поражение, или нам придется умереть на месте, ибо объявляю вам:

побежденный, я не покажусь на глаза капитану.

Атос, Портос и Арамис в то же мгновение пододвинулись друг к другу, а

де Жюссак поспешил выстроить своих солдат. Этой минуты было достаточно для

д’Артаньяна: он решился. Произошло одно из тех событий, которые определяют

судьбу человека. Ему предстояло выбрать между королем и кардиналом, и, раз

выбрав, он должен будет держаться избранного. Вступить в бой — значило не

подчиниться закону, значило рискнуть головой, значило стать врагом министра,

более могущественного, чем сам король. Все это молодой человек понял в одно

мгновение. И к чести его мы должны сказать: он ни на секунду не заколебался.

— Господа, — сказал он, обращаясь к Атосу и его друзьям, — разрешите

мне поправить вас. Вы сказали, что вас трое, а мне кажется, что нас четверо.

— Но вы не мушкетер, — возразил Портос.

— Это правда, — согласился д’Артаньян, — на мне нет одежды мушкетера,

но душой я мушкетер. Сердце мое — сердце мушкетера. Я чувствую это и

действую как мушкетер.

— Отойдите, молодой человек! — крикнул де Жюссак, который по жестам и

выражению лица д’Артаньяна, должно быть, угадал его намерения. — Вы можете

удалиться, мы не возражаем. Спасайте свою шкуру! Торопитесь!

Д’Артаньян не двинулся с места.

— Вы в самом деле славный малый, — сказал Атос, пожимая ему руку.

— Скорей, скорей, решайтесь! — крикнул де Жюссак.

— Скорей, — заговорили Портос и Арамис, — нужно что-то предпринять.

— Этот молодой человек исполнен великодушия, — произнес Атос.

Но всех троих тревожила молодость и неопытность д’Артаньяна.

— Нас будет трое, из которых один раненый, и в придачу юноша, почти

ребенок, а скажут, что нас было четверо.

— Да, но отступить!.. — воскликнул Портос.

— Это невозможно, — сказал Атос.

Д’Артаньян понял причину их нерешительности.

— Милостивые государи, — сказал он, — испытайте меня, и клянусь вам

честью, что я не уйду с этого места, если мы будем побеждены!

— Как ваше имя, храбрый юноша? — спросил Атос.

— Д’Артаньян, сударь.

— Итак: Атос, Портос, Арамис, д’Артаньян! Вперед! — крикнул Атос.

— Ну как же, государи мои, — осведомился де Жюссак, — соблаговолите вы

решиться наконец?

— Все решено, сударь, — ответил Атос.

— Каково же решение? — спросил де Жюссак.

— Мы будем иметь честь атаковать вас, — произнес Арамис, одной рукой

приподняв шляпу, другой обнажая шпагу.

— Вот как… вы сопротивляетесь! — воскликнул де Жюссак.

— Тысяча чертей! Вас это удивляет?

И все девять сражающихся бросились друг на друга с яростью, не

исключавшей, впрочем, известной обдуманности действий.

Атос бился с неким Каюзаком, любимцем кардинала, на долю Портоса выпал

Бикара, тогда как Арамис очутился лицом к лицу с двумя противниками.

Что же касается д’Артаньяна, то его противником оказался сам де Жюссак.

Сердце молодого гасконца билось столь сильно, что готово было разорвать

ему грудь. Видит бог, не от страха — он и тени страха не испытывал, — а от

возбуждения. Он дрался, как разъяренный тигр, носясь вокруг своего

противника, двадцать раз меняя тактику и местоположение. Жюссак был, по

тогдашнему выражению, «мастер клинка», и притом многоопытный. Тем не менее

он с величайшим трудом оборонялся против гибкого и ловкого противника,

который, ежеминутно пренебрегая общепринятыми правилами, нападал

одновременно со всех сторон, в то же время парируя удары, как человек,

тщательно оберегающий свою кожу.

Эта борьба в конце концов вывела де Жюссака из терпения. Разъяренный

тем, что ему не удается справиться с противником, которого он счел юнцом, он

разгорячился и начал делать ошибку за ошибкой. Д’Артаньян, не имевший

большого опыта, но зато помнивший теорию, удвоил быстроту движений. Жюссак,

решив покончить с ним, сделал резкий выпад, стремясь нанести противнику

страшный удар. Но д’Артаньян ловко отпарировал, и, в то время как Жюссак

выпрямлялся, гасконец, словно змея, ускользнул из-под его руки и насквозь

пронзил его своей шпагой. Жюссак рухнул как подкошенный.

Освободившись от своего противника, д’Артаньян быстрым и тревожным

взглядом окинул поле битвы.

Арамис успел уже покончить с одним из своих противников, по второй

сильно теснил его. Все же положение Арамиса было благоприятно, и он мог еще

защищаться.

Бикара и Портос ловко орудовали шпагами. Портос был уже ранен в

предплечье, Бикара — в бедро. Ни та, ни другая рана не угрожала жизни, и оба

они с еще большим ожесточением продолжали изощряться в искусстве фехтования.

Атос, вторично раненный Каюзаком, с каждым мгновением все больше

бледнел, но не отступал ни на шаг. Он только переложил шпагу в другую руку и

теперь дрался левой.

Д’Артаньян, согласно законам дуэли, принятым в те времена, имел право

поддержать одного из сражающихся. Остановившись в нерешительности и не зная,

кому больше нужна его помощь, он вдруг уловил взгляд Атоса. Этот взгляд был

мучительно красноречив. Атос скорее бы умер, чем позвал на помощь. Но

взглянуть он мог и взглядом мог попросить о поддержке. Д’Артаньян понял и,

рванувшись вперед, сбоку обрушился на Каюзака:

— Ко мне, господин гвардеец! Я убью вас!

Каюзак обернулся. Помощь подоспела вовремя. Атос, которого поддерживало

только его неслыханное мужество, опустился на одно колено.

— Проклятие! — крикнул он. — Не убивайте его, молодой человек. Я должен

еще свести с ним старые счеты, когда поправлюсь и буду здоров. Обезоружьте

его, выбейте шпагу… Вот так… Отлично! Отлично!

Это восклицание вырвалось у Атоса, когда он увидел, как шпага Каюзака

отлетела на двадцать шагов. Д’Артаньян и Каюзак одновременно бросились за

ней: один — чтобы вернуть ее себе, другой — чтобы завладеть ею. Д’Артаньян,

более проворный, добежал первым и наступил ногой на лезвие.

Каюзак бросился к гвардейцу, которого убил Арамис, схватил его рапиру и

собирался вернуться к д’Артаньяну, по пути наскочил на Атоса, успевшего за

эти короткие мгновения перевести дух. Опасаясь, что д’Артаньян убьет его

врага, Атос желал возобновить бой.

Д’Артаньян понял, что помешать ему — значило бы обидеть Атоса. И

действительно, через несколько секунд Каюзак упал: шпага Атоса вонзилась ему

в горло.

В это же самое время Арамис приставил конец шпаги к груди поверженного

им противника, вынудив его признать себя побежденным.

Оставались Портос и Бикара. Портос дурачился, спрашивая у Бикара,

который, по его мнению, может быть час, и поздравляя его с ротой, которую

получил его брат в Наваррском полку. Но все его насмешки не вели ни к чему:

Бикара был один из тех железных людей, которые падают только мертвыми.

Между тем пора было кончать. Могла появиться стража и арестовать всех

участников дуэли — и здоровых и раненых, роялистов и кардиналистов. Атос,

Арамис и д’Артаньян окружили Бикара, предлагая ему сдаться. Один против

всех, раненный в бедро, Бикара все же отказался. Но Жюссак, приподнявшись на

локте, крикнул ему, чтобы он сдавался. Бикара был гасконец, как и

д’Артаньян. Он остался глух и только засмеялся. Продолжая драться, он между

двумя выпадами концом шпаги указал точку на земле.

— Здесь… — произнес он, пародируя слова Библии, — здесь умрет Бикара,

один из всех, иже были с ним.

— Но ведь их четверо против тебя одного. Сдайся, приказываю тебе!

— Раз ты приказываешь, дело другое, — сказал Бикара. — Ты мой бригадир,

и я должен повиноваться.

И, внезапно отскочив назад, он переломил пополам свою шпагу, чтобы не

отдать ее противнику. Перекинув через стену монастыря обломки, он скрестил

на груди руки, насвистывая какую-то кардиналистскую песенку.

Мужество всегда вызывает уважение, даже если это мужество врага.

Мушкетеры отсалютовали смелому гвардейцу своими шпагами и спрятали их в

ножны. Д’Артаньян последовал их примеру, а затем, с помощью Бикара,

единственного из гвардейцев оставшегося на ногах, он отнес к крыльцу

монастыря Жюссака, Каюзака и того из противников Арамиса, который был только

ранен. Четвертый гвардеец, как мы уже говорили, был убит. Затем, позвонив в

колокол у входа и унося с собой четыре шпаги из пяти, опьяненные радостью,

они двинулись к дому г-на де Тревиля.

Они шли, держась под руки и занимая всю ширину улицы, заговаривая со

всеми встречавшимися им мушкетерами, так что в конце концов это стало похоже

на триумфальное шествие. Д’Артаньян был в упоении. Он шагал между Атосом и

Портосом, с любовью обнимая их.

— Если я еще не мушкетер, — произнес он на пороге дома де Тревиля,

обращаясь к своим новым друзьям, — я все же могу уже считать себя принятым в

ученики, не правда ли?

VI. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ЛЮДОВИК ТРИНАДЦАТЫЙ

История эта наделала много шума. Г-н де Тревиль вслух бранил своих

мушкетеров и втихомолку поздравлял их. Нельзя было, однако, терять время:

следовало немедленно предупредить короля, и г-н де Тревиль поспешил в Лувр.

Но было уже поздно: король сидел, запершись с кардиналом. Де Тревилю было

сказано, что король занят и никого сейчас принять не может. Де Тревиль

явился вечером, в час, когда король играл в карты. Король был в выигрыше, и

так как его величество отличался чрезвычайной скупостью, то находился по

этому случаю в прекрасном расположении духа.

— Подойдите-ка сюда, господин капитан! — закричал он, еще издали

заметив де Тревиля. — Подойдите, чтобы я мог хорошенько выбранить вас.

Известно ли вам, что его преосвященство явился ко мне с жалобой на ваших

мушкетеров и так волновался, что после разговора даже слег в постель? Да что

же это — головорезы, черти какие-то ваши мушкетеры?

— Нет, ваше величество, — ответил де Тревиль, с первых слов поняв,

какой оборот примет дело. — Нет, как раз напротив: это добрейшие создания,

кроткие, как агнцы, и стремящиеся, ручаюсь вам, только к одному — чтобы

шпаги их покидали ножны лишь для службы вашему величеству. Но что поделаешь:

гвардейцы господина кардинала всюду придираются к ним, и бедные молодые люди

вынуждены защищаться, хотя бы во имя чести своего полка.

— Послушайте, господин де Тревиль! — воскликнул король. — Послушайте!

Можно подумать, что речь идет о какой-то монашеской общине. В самом деле,

дорогой мой капитан, у меня является желание лишить вас капитанского чина и

пожаловать им мадемуазель де Шемро, которую я обещал сделать настоятельницей

монастыря. Но не воображайте, что я поверю вам на слово. Меня, господин де

Тревиль, называют Людовиком Справедливым, и вот мы сейчас увидим…

— Именно потому, что я полагаюсь на эту справедливость, я терпеливо и с

полным спокойствием буду ждать решения вашего величества.

— Подождите, подождите, — сказал король. — Я недолго заставлю вас

ждать.

Счастье в игре к этому времени начало изменять королю: он стал

проигрывать и был не прочь — да простят нам такое выражение — увильнуть.

Через несколько минут король поднялся и, пряча в карман деньги, лежавшие

перед ним на столе и почти целиком выигранные им, сказал:

— Ла Вьевиль, займите мое место. Мне нужно поговорить с господином де

Тревилем о важном деле… Ах да, тут у меня лежало восемьдесят луи —

поставьте столько же, чтобы проигравшие не пострадали. Справедливость прежде

всего!

Затем он повернулся к де Тревилю.

— Итак, сударь, — заговорил он, направляясь с ним к одному из окон, —

вы утверждаете, что именно гвардейцы его преосвященства затеяли ссору с

вашими мушкетерами?

— Да, ваше величество, как и всегда.

— Как же все это произошло? Расскажите. Ведь вам, наверное, известно,

дорогой мой капитан, что судья должен выслушать обе стороны.

— Господи боже мой! Все это произошло как нельзя более просто. Трое

лучших моих солдат — имена их хорошо известны вашему величеству, имевшему не

раз случай оценить их верность, а они, могу уверить ваше величество, всей

душой преданы своей службе, — итак, трое моих солдат, господа Атос, Портос и

Арамис, собирались на прогулку вместе с одним молодым гасконцем, которого я

как раз сегодня утром поручил их вниманию. Они собирались, если не ошибаюсь,

в Сен-Жермен и местом встречи назначили поляну около монастыря Дешо.

Внезапно откуда-то появился господин де Жюссак в сопровождении господина

Каюзака, Бикара и еще двух гвардейцев. Эти господа пришли сюда такой

многочисленной компанией, по-видимому, не без намерения нарушить указы.

— Так, так, я только сейчас понял, — сказал король. — Они сами

собирались здесь драться на дуэли?

— Я не обвиняю их, ваше величество, но ваше величество сами можете

посудить: с какой целью пятеро вооруженных людей могут отправиться в такое

уединенное место, как окрестности монастыря кармелиток?

— Вы правы, Тревиль, вы правы!

— Но, увидев моих мушкетеров, они изменили намерение, и личная вражда

уступила место вражде между полками. Вашему величеству ведь известно, что

мушкетеры, преданные королю, и только королю, — исконные враги гвардейцев,

преданных господину кардиналу?

— Да, Тревиль, да, — с грустью произнес король. — Очень печально видеть

во Франции это разделение на два лагеря. Очень печально, что у королевства

две головы. Но все это кончится, Тревиль, все это кончится… Итак, вы

говорите, что гвардейцы затеяли ссору с мушкетерами?

— Я говорю, что дело, вероятно, произошло именно так. Но ручаться не

могу. Вы знаете, как трудно установить истину. Для этого нужно обладать той

необыкновенной проницательностью, благодаря которой Людовик Тринадцатый

прозван Людовиком Справедливым.

— Вы правы, Тревиль. Но мушкетеры ваши были не одни. С ними был юноша,

почти ребенок.

— Да, ваше величество, и один раненый, так что трое королевских

мушкетеров, из которых один был ранен, и с ними один мальчик устояли против

пятерых самых прославленных гвардейцев господина кардинала и даже уложили

четверых из них.

— Да ведь это победа! — воскликнул король, просияв. — Полная победа!

— Да, ваше величество, столь же полная, как у Сэ (*24).

— Четыре человека, из которых один раненый и один почти ребенок,

сказали вы?

— Едва ли его можно назвать даже молодым человеком. Но вел он себя во

время этого столкновения так великолепно, что я возьму на себя смелость

рекомендовать его вашему величеству.

— Как его зовут?

— Д’Артаньян, ваше величество. Это сын одного из моих самых старых

друзей. Сын человека, который вместе с отцом вашего величества участвовал в

войне добровольцем.

— И вы говорите, что этот юноша хорошо держался? Расскажите мне это

поподробнее, Тревиль: вы ведь знаете, что я люблю рассказы о войнах и

сражениях.

И король Людовик XIII, гордо откинувшись, покрутил ус.

— Ваше величество, — продолжал де Тревиль, — как я уже говорил,

господин Д’Артаньян — еще почти мальчик и, не имея чести состоять в

мушкетерах, был одет как горожанин. Гвардейцы господина кардинала, приняв во

внимание его крайнюю молодость и особенно то, что он не принадлежит к полку,

предложили ему удалиться, раньше чем они произведут нападение…

— Вот видите, Тревиль, — перебил его король, — первыми напали они.

— Совершенно верно, ваше величество, сомнений в этом нет. Итак, они

предложили ему удалиться, но он ответил, что он мушкетер душой, всецело

предан вашему величеству и, следовательно, остается с господами мушкетерами.

— Славный юноша! — прошептал король.

— Он действительно остался с ними, и ваше величество приобрели

прекрасного воина, ибо это он нанес господину де Жюссаку тот страшный удар

шпагой, который приводит в такое бешенство господина кардинала.

— Это он ранил Жюссака? — изумился король, — Он? Мальчик? Это

невозможно, Тревиль!

— Все произошло так, как я имел честь доложить вашему величеству.

— Жюссак — один из лучших фехтовальщиков во всей Франции!

— Что ж, ваше величество, он наскочил на противника, превосходящего

его.

— Я хочу видеть этого юношу, Тревиль, я хочу его видеть, и если можно

сделать для него что-нибудь, то мы займемся этим.

— Когда ваше величество соблаговолит принять его?

— Завтра в полдень, Тревиль.

— Привести его одного?

— Нет, приведите всех четверых вместе. Я хочу поблагодарить их всех

одновременно. Преданные люди встречаются не часто, Тревиль, и преданность

заслуживает награды.

— В полдень, ваше величество, мы будем в Лувре.

— С малого подъезда, Тревиль, с малого подъезда. Кардиналу незачем

знать.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Вы понимаете, Тревиль: указ — это все-таки указ. Ведь драться в конце

концов запрещено.

— Но это столкновение, ваше величество, совершенно выходит за обычные

рамки дуэли. Это стычка, и лучшее доказательство — то, что их было пятеро,

гвардейцев кардинала, против трех моих мушкетеров и господина д’Артаньяна.

— Правильно, — сказал король. — Но все-таки, Тревиль, приходите с

малого подъезда.

Тревиль улыбнулся. Он добился того, что дитя возмутилось против своего

учителя, и это было уже много. Он почтительно склонился перед королем и,

испросив его разрешения, удалился.

В тот же вечер все три мушкетера были уведомлены о чести, которая им

будет оказана. Давно уже зная короля, они не слишком были взволнованы. Но

д’Артаньян, при своем воображении гасконца, увидел в этом событии

предзнаменование будущих успехов и всю ночь рисовал себе самые радужные

картины. В восемь часов утра он уже был у Атоса.

Д’Артаньян застал мушкетера одетым и готовым к выходу. Так как прием у

короля был назначен на полдень, Атос условился с Портосом и Арамисом

отправиться в кабачок около люксембургских конюшен и поиграть там в мяч. Он

пригласил д’Артаньяна пойти вместе с ними, и тот согласился, хотя и не был

знаком с этой игрой. Было всего около девяти часов утра, и он не знал, куда

девать время до двенадцати.

Портос и Арамис были уже на месте и перекидывались для забавы мячом.

Атос, отличавшийся большой ловкостью во всех физических упражнениях, встал с

д’Артаньяном по другую сторону площадки и предложил им сразиться. Но при

первом же движении хоть он и играл левой рукой, он понял, что рана его еще

слишком свежа для такого упражнения. Д’Артаньян, таким образом, остался,

один, и так как он предупредил, что еще слишком неопытен для игры по всем

правилам, то два мушкетера продолжали только перекидываться мячом, не считая

очков. Один из мячей, брошенных мощной рукой Портоса, пролетая, чуть не

коснулся лица д’Артаньяна, и юноша подумал, что, если бы мяч не пролетел

мимо, а попал ему в лицо, аудиенция, вероятно, не могла бы состояться, так

как он не был бы в состоянии явиться во дворец. А ведь от этой аудиенции,

как представлялось его гасконскому воображению, зависело все его будущее. Он

учтиво поклонился Портосу и Арамису и сказал, что продолжит игру, когда

окажется способным помериться с ними силой. С этими словами он отошел за

веревку, заняв место среди зрителей.

К несчастью для д’Артаньяна, среди зрителей находился один из

гвардейцев его высокопреосвященства. Взбешенный поражением, которое всего

только накануне понесли его товарищи, гвардеец этот дал себе клятву

отомстить за них. Случай показался ему подходящим.

— Не удивительно, — проговорил он, обращаясь к своему соседу, — что

этот юноша испугался мяча. Это, наверное, ученик мушкетеров.

Д’Артаньян обернулся так круто, словно его ужалила змея, и в упор

поглядел на гвардейца, который произнес эти дерзкие слова.

— В чем дело? — продолжал гвардеец, с насмешливым видом покручивая ус.

— Глядите на меня сколько хотите, милейший: я сказал то, что сказал.

— А так как сказанное вами слишком ясно и не требует объяснений, —

ответил д’Артаньян, — я попрошу вас следовать за мной.

— Когда именно? — спросил гвардеец все тем же насмешливым тоном.

— Сию же минуту, прошу вас.

— Вам, надеюсь, известно, кто я такой?

— Мне это совершенно неизвестно и к тому же безразлично.

— Напрасно! Возможно, что, узнав мое имя, вы не так бы спешили.

— Как же вас зовут?

— Бернажу, к вашим услугам.

— Итак, господин Бернажу, — спокойно ответил д’Артаньян — я буду ждать

вас у выхода.

— Идите, сударь. Я следую за вами.

— Не проявляйте излишней поспешности, сударь, чтобы никто не заметил,

что мы вышли вместе. Для того дела, которым мы займемся, нам не нужны лишние

свидетели.

— Хорошо, — согласился гвардеец, удивленный, что его имя не произвело

должного впечатления.

Имя Бернажу в самом деле было известно всем, за исключением разве

только одного д’Артаньяна. Ибо это было имя участника чуть ли не всех

столкновений и схваток, происходивших ежедневно, невзирая на все указы

короля и кардинала.

Портос и Арамис были так увлечены игрой, Атос же так внимательно

наблюдал за ними, что никто из них даже и ее заметил ухода молодого

человека, который, как он обещал гвардейцу кардинала, остановился на пороге.

Через несколько минут гвардеец последовал за ним. Д’Артаньян торопился,

боясь опоздать на прием к королю, назначенный в полдень. Оглянувшись вокруг,

он увидел, что улица пуста.

— Честное слово, — произнес он, обращаясь к своему противнику, — вам

повезло, хоть вы и называетесь Бернажу! Вы наскочили только на ученика

мушкетера. Впрочем, не беспокойтесь: я сделаю все, что могу. Защищайтесь!

— Мне кажется… — сказал гвардеец, которому д’Артаььян бросил вызов, —

мне кажется, что место выбрано неудачно. Нам было бы удобнее где-нибудь за

Сен-Жерменским аббатством или на Пре-о-Клер.

— Слова ваши вполне благоразумны, — сказал д’Артаньян. — К сожалению, у

меня очень мало времени. Ровно в двенадцать у меня назначено свидание.

Поэтому защищайтесь, сударь, защищайтесь!

Бернажу был не таков, чтобы ему дважды нужно было повторять подобное

приглашение. В тот же миг шпага блеснула в его руке, и он ринулся на

противника, которого он, принимая во внимание его молодость, рассчитывал

припугнуть.

Но д’Артаньян накануне уже прошел хорошую школу. Весь еще трепеща от

сознания победы, гордясь ожидаемой милостью, он был полон решимости ни на

шаг но отступать. Шпаги, зазвенев, скрестились. Д’Артаньян держался твердо,

и противник был вынужден отступить на шаг. Воспользовавшись тем, что при

этом движении шпага Бернажу несколько отклонилась, д’Артаньян, высвободив

свою шпагу, бросился вперед и коснулся острием плеча противника. Д’Артаньян

немедленно отступил на шаг, подняв вверх шпагу. Но Бернажу крикнул ему, что

это пустяки, и, смело ринувшись вперед, сам наскочил на острие шпаги

д’Артаньяна. Тем не менее, так как он не падал и не признавал себя

побежденным, а только отступал в сторону особняка г-на де Ла Тремуля, где

служил один из его родственников, д’Артаньян, не имея понятия, насколько

опасна последняя нанесенная им противнику рана, упорно его теснил и,

возможно, прикончил бы его. Однако шум, доносившийся с улицы, был услышан в

помещении, где играли в мяч. Двое из друзей гвардейца, заметившие, как их

друг обменялся несколькими словами с д’Артаньяном, а затем вышел вслед за

ним, выхватив шпаги, выбежали из помещения и напали на победителя. Но в то

же мгновение Атос, Портос и Арамис, в свою очередь, показались на пороге и,

накинувшись на двух гвардейцев, атаковавших их молодого друга, заставили

нападавших повернуться к ним лицом. В этот миг Бернажу упал, и гвардейцы,

которых оказалось двое против четырех, подняли крик:

— На помощь, люди де Ла Тремуля!

На этот призыв из дома де Ла Тремуля высыпали все, кто там находился, и

бросились на четырех мушкетеров.

Но тут и мушкетеры, в свою очередь, издали боевой клич:

— На помощь, мушкетеры!

На этот крик всегда отзывались. Все знали, что мушкетеры — враги его

высокопреосвященства, и они пользовались любовью за эту вражду к кардиналу.

Поэтому гвардейцы других полков, не служившие Красному Герцогу, как прозвал

его Арамис, при таких столкновениях принимали сторону королевских

мушкетеров. Мимо как раз проходили трое гвардейцев из полка г-на Дезэссара,

и двое из них ринулись на помощь четырем товарищам, тогда как третий

помчался к дому де Тревиля, громко крича:

— На помощь, мушкетеры! На помощь!

Как и всегда, двор дома г-на де Тревиля был полон солдат его полка,

которые и бросились на поддержку своих товарищей. Получилась всеобщая

свалка, но перевес был на стороне мушкетеров. Гвардейцы кардинала и люди

г-на де Ла Тремуля отступили во двор дома, едва успев захлопнуть за собой

ворота, чтобы помешать противнику ворваться вместе с ними. Раненый Бернажу в

тяжелом состоянии был уже до этого унесен в дом.

Возбуждение среди мушкетеров и их союзников дошло до предела, и уже

возникал вопрос, не следует ли поджечь дом в отместку за то, что люди де Ла

Тремуля осмелились напасть на королевских мушкетеров. Брошенное кем-то, это

предложение было принято с восторгом, но, к счастью, пробило одиннадцать

часов. Д’Артаньян и его друзья вспомнили об аудиенции и, опасаясь, что такую

великолепную шутку разыграют без их участия, постарались успокоить эти

буйные головы. Несколько камней все же ударилось в ворота. Но ворота были

крепкие. Это немного охладило толпу. Кроме того, вожаки успели отделиться от

толпы и направлялись к дому де Тревиля, который ожидал их, уже осведомленный

о случившемся.

— Скорее в Лувр! — сказал он. — В Лувр, не теряя ни минуты, и

постараемся увидеться с королем раньше, чем его успеет предупредить

кардинал. Мы представим ему это дело как продолжение вчерашнего, и оба

сойдут за одно.

Господин де Тревиль в сопровождении четырех приятелей поспешил к Лувру.

Но там, к великому удивлению капитана мушкетеров, ему было сообщено, что

король отправился на охоту за оленем в Сен-Жерменский лес. Г-н де Тревиль

заставил дважды повторить эту новость и с каждым разом все больше хмурился.

— Его величество еще вчера решил отправиться на охоту? — спросил он.

— Нет, ваше превосходительство, — ответил камердинер. — Сегодня утром

главный егерь доложил ему, что ночью для него окружили оленя. Король сначала

ответил, что не поедет, затем, не в силах отказаться от такого удовольствия,

он все же поехал.

— Король до отъезда виделся с кардиналом? — спросил г-н де Тревиль.

— По всей вероятности, да, — ответил камердинер. — Сегодня утром я

видел у подъезда запряженную карету его преосвященства. Я спросил, куда он

собирается, и мне ответили: в Сен-Жермен.

— Нас опередили, — сказал де Тревиль. — Сегодня вечером, господа, я

увижу короля. Что же касается вас, то я вам не советую показываться ему на

глаза.

Совет был благоразумный, а главное, исходил от человека, так хорошо

знавшего короля, что четыре приятеля и не пытались с ним спорить. Г-н де

Тревиль предложил им разойтись по домам и ждать от него дальнейших известий.

Вернувшись домой, де Тревиль подумал, что следовало поспешить и первым

подать жалобу. Он послал одного из слуг к г-ну де Ла Тремулю с письмом, в

котором просил его изгнать из своего дома гвардейца, состоящего на службе

кардинала, и сделать выговор своим людям за то, что они осмелились напасть

на мушкетеров. Г-н де Ла Тремуль, уже предупрежденный своим конюшим,

родственником которого, как известно, был Бернажу, ответил, что ни г-ну де

Тревилю, ни его мушкетерам не подобало жаловаться, а что, наоборот,

жаловаться должен был бы он, ибо мушкетеры атаковали его слуг и собирались

даже поджечь его дом. Спор между этими двумя вельможами мог затянуться

надолго, и каждый из них, разумеется, стоял бы на своем, но де Тревиль

придумал выход, который должен был все уяснить. Он решил лично отправиться к

г-ну де Ла Тремулю.

Подъехав к дому г-на де Ла Тремуля, он приказал доложить о себе.

Вельможи учтиво раскланялись. Хотя и не связанные узами дружбы, они все же

питали взаимное уважение. Оба они были люди чести и большой души. И так как

де Ла Тремуль, будучи протестантом, редко бывал при дворе и поэтому не

принадлежал ни к какой партии, он обычно в свои отношения к людям не вносил

предубеждений. На этот раз все же де Тревиль был принят хотя и учтиво, но

холоднее, чем всегда.

— Сударь, — проговорил капитан мушкетеров, — оба мы считаем себя

обиженными, и я явился к вам, чтобы вместе с вами выяснить все

обстоятельства этого дела.

— Пожалуйста, — ответил де Ла Тремуль, — но предупреждаю вас, что я

хорошо осведомлен, и вся вина на стороне ваших мушкетеров.

— Вы, сударь, человек слишком рассудительный и справедливый, чтобы

отказаться от предложения, с которым я прибыл к вам.

— Прошу вас, сударь, я слушаю.

— Как себя чувствует господин Бернажу, родственник вашего конюшего?

— Ему очень плохо, сударь. Кроме раны в предплечье, которая не

представляет ничего опасного, ему нанесен был и второй удар, задевший

легкое. Лекарь почти не надеется на выздоровление.

— Раненый в сознании?

— Да, в полном сознании.

— Он может говорить?

— С трудом, но говорит.

— Так вот, сударь, пойдемте к нему и именем бога, перед которым ему,

может быть, суждено скоро предстать, будем заклинать его сказать правду.

Пусть он станет судьей в своем собственном деле, сударь, и я поверю всему,

что он скажет.

Господин де Ла Тремуль на мгновение задумался, но, решив, что трудно

сделать более разумное предложение, сразу же согласился.

Оба они спустились в комнату, где лежал раненый. При виде этих знатных

господ, пришедших навестить его, больной попробовал приподняться на кровати,

но был так слаб, что, утомленный сделанным усилием, повалился назад, почти

потеряв сознание.

Господин де Ла Тремуль подошел к нему и поднес к его лицу флакон с

солью, которая и привела его в чувство. Тогда г-н де Тревиль, не желавший,

чтобы его обвинили в воздействии на больного, предложил де Ла Тремулю самому

расспросить раненого.

Все произошло так, как и предполагал г-н де Тревиль. Находясь между

жизнью и смертью, Бернажу не мог скрыть истину. И он рассказал все так, как

оно произошло на самом деле.

Только к этому и стремился де Тревиль. Он пожелал Бернажу скорейшего

выздоровления, простился с де Ла Тремулем, вернулся к себе домой и

немедленно же послал сказать четырем друзьям, что ожидает их к обеду.

У г-на де Тревиля собиралось самое лучшее общество, — кстати сказать,

сплошь противники кардинала. Понятно поэтому, что разговор в течение всего

обеда вертелся вокруг двойного поражения, понесенного гвардейцами его

преосвященства. И так как д’Артаньян был героем обоих сражений, то именно на

него посыпались все хвалы, которые Атос, Портос и Арамис рады были уступить

ему не только как добрые товарищи, но и как люди, которых превозносили

настолько часто, что они на этот раз могли отказаться от своей доли.

Около шести часов де Тревиль объявил, что пора отправляться в Лувр. Но

так как час, назначенный для аудиенции, миновал, он уже не испрашивал

разрешения пройти с малого подъезда, а вместе с четырьмя своими спутниками

занял место в приемной. Король еще не возвращался с охоты.

Наши молодые друзья ждали уже около получаса, как вдруг все двери

распахнулись и было возвещено о прибытии его величества. Д’Артаньян

затрепетал. Следующие минуты, по всей видимости, должны были решить всю его

дальнейшую судьбу. Затаив дыхание, он впился взором в дверь, в которую

должен был войти король.

Людовик XIII показался на пороге. Он опередил своих спутников. Король

был в совершенно запыленном охотничьем костюме и в ботфортах. В руках он

держал плеть. С первого же взгляда д’Артаньян понял, что не миновать грозы.

Как ни ясно было, что король не в духе, придворные все же выстроились

вдоль его пути: в королевских приемных предпочитают попасть под гневный

взгляд, чем вовсе не удостоиться взгляда. Все три мушкетера поэтому, не

колеблясь, шагнули вперед, в то время как д’Артаньян, наоборот, постарался

укрыться за их спинами. Но, хотя король знал в лицо Атоса, Портоса и

Арамиса, он прошел мимо, даже не взглянув на них, не заговорив, словно

никогда их не видел. Что же касается де Тревиля, то он, когда взгляд короля

остановился на нем, с такой твердостью выдержал этот взгляд, что король

поневоле отвел глаза. Вслед за этим его величество, произнеся какие-то

нечленораздельные звуки, проследовал в свои апартаменты.

— Дела плохи, — с улыбкой произнес Атос. — И не сегодня еще нас

пожалуют в кавалеры ордена.

— Подождите здесь десять минут, — сказал г-н де Тревиль. — И, если я к

этому времени не вернусь, отправляйтесь ко мне домой: дальнейшее ожидание

будет бесполезно.

Четверо друзей прождали десять минут, четверть часа, двадцать минут.

Видя, что де Тревиль не появляется, они удалились, очень встревоженные.

Господин де Тревиль между тем смело вошел в кабинет короля и застал его

величество в самом дурном расположении духа. Король сидел в кресле,

похлопывая рукояткой бича по ботфортам. Де Тревиль, не смущаясь, спокойно

осведомился о состоянии его здоровья.

— Плохо, сударь, я чувствую себя плохо, — ответил король. — Мне скучно.

Это действительно была одна из самых тяжелых болезней Людовика XIII.

Случалось, он уводил кого-нибудь из своих приближенных к окну и говорил ему:

«Скучно, сударь! Давайте поскучаем вместе».

— Как! — воскликнул де Тревиль. — Ваше величество скучаете? Разве ваше

величество не наслаждались сегодня охотой?

— Удовольствие, нечего сказать! — пробурчал король. — Все вырождается,

клянусь жизнью! Не знаю уж, дичь ли не оставляет больше следов, собаки ли

потеряли чутье. Мы травим матерого оленя, шесть часов преследуем его, и,

когда мы почти загнали его и Сен-Симон уже подносит к губам рог, чтобы

протрубить победу, вдруг свора срывается в сторону и бросается за каким-то

одногодком. Вот увидите, мне придется отказаться от травли, как я отказался

от соколиной охоты. Ах, господин де Тревиль, я несчастный король! У меня

оставался всего один кречет, и тот третьего дня околел.

— В самом деле, ваше величество, мне понятно ваше отчаяние: несчастье

велико. Но, кажется, у вас осталось довольно много соколов, ястребов и

других ловчих птиц?

— И никого, кто мог бы обучить их. Сокольничие вымирают. Я один еще

владею искусством соколиной охоты. После меня все будет кончено. Будут

охотиться с помощью капканов, западней и силков! Если бы только мне успеть

подготовить учеников… Но нет, господин кардинал не дает мне ни минуты

покоя, твердит об Испании, твердит об Австрии, твердит об Англии!.. Да,

кстати о кардинале: господин де Тревиль, я вами недоволен.

Де Тревиль только этого и ждал. Он давно знал короля и понял, что все

его жалобы служат лишь предисловием, чем-то вроде возбуждающего средства, в

котором он черпает решимость. Только теперь он заговорит о том, о чем

готовился заговорить.

— В чем же я имел несчастье провиниться перед вашим величеством? —

спросил де Тревиль, изображая на лице величайшее удивление.

— Так-то вы выполняете ваши обязанности, сударь? — продолжал король,

избегая прямого ответа на слова де Тревиля. — Разве для того я назначил вас

капитаном мушкетеров, чтобы ваши подчиненные убивали людей, чтобы они

подняли на ноги целый квартал и чуть не сожгли весь Париж? И вы ни словом не

заикнулись об этом! Впрочем, — продолжал король, — я, верно, напрасно сетую

на вас. Виновные, вероятно, уже за решеткой, и вы явились доложить мне, что

над ними учинен суд.

— Нет, ваше величество, — спокойно ответил де Тревиль, — я как раз

пришел просить суда у вас.

— Над кем же? — воскликнул король.

— Над клеветниками, — сказал де Тревиль.

— Вот это новость! — воскликнул король. — Не станете ли вы отрицать,

что ваши три проклятых мушкетера, эти Атос, Портос и Арамис, вместе с этим

беарнским молодцом как бешеные накинулись на несчастного Бернажу и отделали

его так, что он сейчас, верно, уж близок к последнему издыханию? Не станете

ли вы отрицать, что они вслед за этим осадили дом герцога де Ла Тремуля и

собирались поджечь его, пусть в дни войны, это было бы не так уж плохо, ибо

дом этот настоящее гнездо гугенотов, но в мирное время это могло бы

послужить крайне дурным примером для других. Так вот, скажите, не

собираетесь ли вы все это отрицать?

— И кто же рассказал вашему величеству эту сказку? — все так же

сдержанно произнес де Тревиль.

— Кто рассказал, сударь? Кто же, как не тот, кто бодрствует, когда я

сплю, кто трудится, когда я забавляюсь, кто правит всеми делами внутри

страны и за ее пределами — во Франции и в Европе?

— Его величество, по всей вероятности, подразумевает господа бога, —

произнес де Тревиль, — ибо в моих глазах только бог может стоять так высоко

над вашим величеством.

— Нет, сударь, я имею в виду опору королевства, моего единственного

слугу, единственного друга — господина кардинала.

— Господин кардинал — это еще не его святейшество.

— Что вы хотите сказать, сударь?

— Что непогрешим лишь один папа и что эта непогрешимость не

распространяется на кардиналов.

— Вы хотите сказать, что он обманывает, что он предает меня?

Следовательно, вы обвиняете его? Ну, скажите прямо, признайтесь, что вы

обвиняете его!

— Нет, ваше величество. Но я говорю, что сам он обманут. Я говорю, что

ему сообщили ложные сведения. Я говорю, что он поспешил обвинить мушкетеров

вашего величества, к которым он несправедлив, и что черпал он сведения из

дурных источников.

— Обвинение исходит от господина де Ла Тремуля, от самого герцога.

— Я мог бы ответить, ваше величество, что герцог слишком близко

принимает к сердцу это дело, чтобы можно было положиться на его

беспристрастие. Но я далек от этого, ваше величество. Я знаю герцога как

благородного и честного человека и готов положиться на его слова, но только

при одном условии…

— При каком условии?

— Я хотел бы, чтобы ваше величество призвали его к себе и допросили, но

допросили бы сами, с глазу на глаз, без свидетелей, и чтобы я был принят

вашим величеством сразу же после ухода герцога.

— Вот как! — произнес король. — И вы полностью положитесь на то, что

скажет господин де Ла Тремуль?

— Да, ваше величество.

— И вы подчинитесь его суждению?

— Да.

— И согласитесь на любое удовлетворение, которого он потребует?

— Да, ваше величество.

— Ла Шене! — крикнул король. — Ла Шене!

Доверенный камердинер Людовика XIII, всегда дежуривший у дверей, вошел

в комнату.

— Ла Шене, — сказал король, — пусть сию же минуту отправятся за

господином де Ла Тремулем. Мне нужно сегодня же вечером поговорить с ним.

— Ваше величество дает мне слово, что между де Ла Тремулем и мной не

примет никого? — спросил де Тревиль.

— Никого, — ответил король.

— В таком случае — до завтра, ваше величество.

— До завтра, сударь.

— В котором часу ваше величество прикажет?

— В каком вам угодно.

— Но я опасаюсь явиться слишком рано и разбудить ваше величество.

— Разбудить меня? Да разве я сплю? Я больше не сплю, сударь. Дремлю

изредка — вот и все. Приходите так рано, как захотите, хоть в семь часов. Но

берегитесь, если ваши мушкетеры виновны!

— Если мои мушкетеры виновны, то виновники будут преданы в руки вашего

величества, и вы изволите поступить с ними так, как найдете нужным. Есть ли

у вашего величества еще какие-либо пожелания? Я слушаю. Я готов

повиноваться.

— Нет, сударь, нет. Меня не напрасно зовут Людовиком Справедливым. До

завтра, сударь, до завтра.

— Бог да хранит ваше величество!

Как плохо ни спал король, г-н де Тревиль в эту ночь спал еще хуже. Он с

вечера послал сказать всем трем мушкетерам и их товарищу, чтобы они были у

него ровно в половине седьмого утра. Он взял их с собой во дворец, ничего не

обещая им и ни за что не ручаясь, и не скрыл от них, что их судьба, как и

его собственная, висит на волоске.

Войдя в малый подъезд, он велел им ждать. Если король все еще гневается

на них, они могут незаметно удалиться. Если король согласится их принять, их

позовут.

В личной приемной короля де Тревиль увидел Ла Шене, который сообщил

ему, что вчера вечером не удалось застать герцога де Ла Тремуля дома, что,

когда он вернулся, было уже слишком поздно являться во дворец ж что герцог

сейчас только прибыл и в эту минуту находится у короля.

Последнее обстоятельство было очень по душе г-ну де Тревилю. Теперь он

мог быть уверен, что никакое чуждое влияние не успеет сказаться между уходом

де Ла Тремуля и его собственной аудиенцией у короля.

Действительно, не прошло и десяти минут, как двери распахнулись, и де

Тревиль увидел де Ла Тремуля, выходившего из кабинета. Герцог направился

прямо к нему.

— Господин де Тревиль, — сказал он, — его величество вызвал меня, чтобы

узнать все подробности о случае, происшедшем возле моего дома. Я сказал ему

правду, то есть признал, что виновны были мои люди и что я готов принести

вам извинения. Раз я встретился с вами, разрешите мне сделать это сейчас, и

прошу вас считать меня всегда в числе ваших друзей.

— Господин герцог, — произнес де Тревиль, — я так глубоко был уверен в

вашей высокой честности, что не пожелал иметь другого заступника перед

королем, кроме вас. Я вижу, что не обманулся, и благодарю вас за то, что во

Франции остались еще такие мужи, о которых, не ошибаясь, можно сказать то,

что я сказал о вас.

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнул король, который, стоя в дверях,

слышал этот разговор. — Только скажите ему, Тревиль, раз он называет себя

вашим другом, что я тоже желал бы быть в числе его друзей, но он

невнимателен ко мне. Вот уж скоро три года, как я не видел его, и увидел

только после того, как послал за ним. Передайте ему это от меня, передайте,

ибо это вещи, которые король сам сказать не может.

— Благодарю, ваше величество, благодарю. Но я хотел бы заверить ваше

величество — это не относится к господину де Тревилю, разумеется, — я хотел

бы заверить ваше величество, что не те, кого ваше величество видит в любое

время дня, наиболее преданы ему.

— Вы слышали, значит, что я сказал, герцог? Тем лучше, тем лучше! —

проговорил король, сделав шаг вперед. — А, это вы, Тревиль? Где же ваши

мушкетеры? Я ведь еще третьего дня просил вас привести их. Почему вы не

сделали этого?

— Они внизу, ваше величество, и, с вашего разрешения, Ла Шене их

позовет.

— Да, да, пусть они явятся сию же минуту. Скоро восемь, а в девять я

жду кое-кого… Можете идти, герцог, и непременно бывайте при дворе…

Входите, Тревиль.

Герцог поклонился и пошел к выходу. В ту минуту, когда он отворял

дверь, на верхней площадке лестница как раз показались три мушкетера и

д’Артаньян. Их привел Ла Шене.

— Подойдите, храбрецы, подойдите, — произнес король. — Дайте мне

побранить вас.

Мушкетеры с поклоном приблизились. Д’Артаньян следовал позади.

— Тысяча чертей! Как это вы вчетвером за два дня вывели из строя

семерых гвардейцев кардинала? — продолжал Людовик XIII. — Это много,

чересчур много. Если так пойдет дальше, его преосвященству через три недели

придется заменить состав своей роты новым. А я буду вынужден применять указы

во всей их строгости. Одного — еще куда ни шло, я не возражаю. Но семерых за

два дня — повторяю, это много, слишком много.

— Поэтому-то, как ваше величество может видеть, они смущены, полны

раскаяния и просят их простить.

— Смущены и полны раскаяния? Гм… — недоверчиво проговорил король. — Я

не верю их хитрым рожам. Особенно вон тому, с физиономией гасконца.

Подойдите-ка сюда, сударь мой!

Д’Артаньян, поняв, что эти слова относятся к ному, приблизился с самым

сокрушенным видом.

— Вот как? Что же вы мне рассказывали о каком-то молодом человеке? Ведь

это ребенок, совершеннейший ребенок! И это он нанес такой страшный удар

Жюссаку?

— И два великолепных удара шпагой Бернажу.

— В самом деле?

— Не считая того, — вставил Атос, — что, если бы он не спас меня от рук

Каюзака, я не имел бы чести в эту минуту принести мое нижайшее почтение

вашему величеству.

— Значит, он настоящий демон, этот ваш молодой беарнец, тысяча чертей,

как сказал бы мой покойный отец! При таких делах легко изодрать не один

камзол и изломать немало шпаг. А ведь гасконцы по-прежнему бедны, не правда

ли?

— Должен признать, ваше величество, — сказал де Тревиль, — что золотых

россыпей в их горах пока еще не найдено, хотя богу следовало бы сотворить

для них такое чудо в награду за горячую поддержку, оказанную ими вашему

покойному отцу в его борьбе за престол.

— Из этого следует, что гасконцы и меня сделали королем, не правда ли,

Тревиль, раз я сын моего отца? Что ж, в добрый час, это мне по душе… Ла

Шене, пойдите и поройтесь у меня во всех карманах — не наберется ли сорока

пистолей, и, если наберется, принесите их мне сюда. А пока что, молодой

человек, положа руку на сердце, расскажите, как все произошло.

Д’Артаньян рассказал о вчерашнем происшествии во всех подробностях:

как, не в силах уснуть от радости, что увидит его величество, он явился за

три часа до аудиенции к своим друзьям, как они вместе отправились в кабачок

и как Бернажу, подметив, что он опасается, как бы мяч не попал ему в лицо,

стал над ним насмехаться и за эти насмешки чуть не поплатился жизнью, а г-н

де Ла Тремуль, бывший здесь совершенно ни при чем, чуть не поплатился своим

домом.

— Так! Все именно так, как мне рассказал герцог!.. Бедный кардинал!

Семь человек за два дня, да еще самых дорогих его сердцу!.. Но теперь

хватит, господа, слышите? Хватит! Вы отплатили за улицу Феру, и даже с

излишком. Вы можете быть удовлетворены.

— Если ваше величество удовлетворены, то удовлетворены и мы, — сказал

де Тревиль.

— Да, я удовлетворен, — произнес король и, взяв из рук Ла Шене горсть

золотых монет, вложил их в руку д’Артаньяну. — И вот, — добавил он, —

доказательство, что я доволен.

В те времена понятия о гордости, распространенные в наши дни, не были

еще в моде. Дворянин получал деньги из рук короля и нисколько не чувствовал

себя униженным. Д’Артаньян поэтому без стеснения опустил полученные им сорок

пистолей в карман и даже рассыпался в изъявлениях благодарности его

величеству.

— Ну и отлично, — сказал король, взглянув на стенные часы, — отлично.

Сейчас уже половина девятого, и вы можете удалиться. Я ведь говорил, что в

девять кое-кого жду. Благодарю вас за преданность, господа. Я могу

рассчитывать на нее и впредь, не правда ли?

— Ваше величество, — в один голос воскликнули четыре приятеля, — мы

дали бы себя изрубить в куски за нашего короля!

— Хорошо, хорошо! Но лучше оставайтесь неизрубленными. Так будет лучше

и полезнее для меня… Тревиль, — добавил король вполголоса, пока молодые

люди уходили, — так как у вас нет свободной вакансии в полку, да и, кроме

того, мы решили не принимать в полк без испытания, поместите этого юношу в

гвардейскую роту вашего зятя, господина Дезэссара… Ах, черт возьми, я

заранее радуюсь гримасе, которую состроит господин кардинал! Он будет

взбешен, но мне все равно. Я действовал по справедливости.

И король приветливым жестом отпустил де Тревиля, который отправился к

своим мушкетерам. Он застал их за дележом сорока пистолей, полученных

д’Артаньяном.

Кардинал, как и предвидел король, действительно пришел в ярость и целую

неделю не являлся вечером играть в шахматы. Это не мешало королю при

встречах приветствовать его очаровательной улыбкой и нежнейшим голосом

осведомляться:

— Как же, господин кардинал, поживают ваши верные телохранители, эти

бедные Бернажу и Жюссак?

 

Страница: 1 2 3 4 5


 

Целительная сила природы
Добавить комментарий